Джанго Векслер 
Трон тени

Теневые войны – 2

://fantasy-worlds.org https://fantasy-worlds.org/lib/id34434/
«Трон тени»: Фантастика Книжный Клуб; СПб.; 2022
ISBN 978-5-91878-486-0
Аннотация

Король ворданаев лежит на смертном одре. Скоро его дочь Расиния станет первой королевой страны за многие века — и мишенью для тех, кто стремится контролировать ее во имя собственной власти. Самый опасный из них — герцог Орланко, министр информации и глава тайной полиции. И он знает тайну, которая полностью отдаст принцессу на его милость.
Но Расиния находит внезапных союзников в лице вернувшегося в столицу героя войны Януса бет Вальниха и его верных подчиненных, капитана Маркуса д’Ивуара и лейтенанта Винтера Игернгласса. Маркус и Винтер пытаются отыскать свое место в доме, который, как они думали, никогда больше не увидят. И они же помогают Янусу и Расинии привести в движение цепь событий, способных разрушить тираническую власть Орланко, пусть даже ценой того, что страна погрузится в хаос. Однако они намерены защищать королевство всеми силами, находящимися в их распоряжении, реальными или магическими.

Джанго Векслер
Трон тени

Посвящается папе и маме — как всегда 

Пролог

Последний Герцог

Немало сплетен ходило о том, что творится в недрах Министерства информации. Само здание — так называемая Паутина — с виду казалось вполне безобидным: типичный образчик неуемной любви Фаруса VI к мрамору, классическим колоннам и замысловато украшенным фасадам. Внутри, однако (по утверждению рассказчиков), это было царство сумрака и пыли, наполненное секретными архивами, камерами, где кишели крысы, и хитроумными, смертельно опасными ловушками. Не один приключенческий роман — из тех, что печатают с продолжением в газетах или журналах, — повествовал, как главный герой спасает возлюбленную из каменного мешка в подземных лабиринтах Паутины.
Герцог Маллус Кенгир Орланко, министр информации и глава Конкордата, находил подобные россказни в некотором роде оскорбительными. На самом деле изнутри Паутину денно и нощно освещали тысячи напольных светильников, и целая армия младших слуг была приставлена регулярно подливать в них масло и заменять прогоревшие фитили. К чему, в самом деле, допускать, чтобы многочисленные чиновники портили зрение над бумагами при свечах? Опять же, если обратиться к логике, красться по ярко освещенным, бурлящим жизнью коридорам куда труднее, чем по мрачным подземельям со смертельно опасными ловушками. Что до камер… В Паутине, конечно, были камеры, но уж крысы там точно не кишели. Орланко не потерпел бы в своих владениях такой мерзости.
Словом, то был всего лишь наглядный пример любви толпы к красочным фантазиям в пику серой обыденности. Герцог считал, что если и есть у ворданаев существенный недостаток, так это буйное воображение, напрочь заглушающее здравый смысл. И не то чтобы его сей факт особенно огорчал — за долгие годы он в совершенстве освоил игру на этой национальной черте.
Личный его кабинет, расположенный на самом верху здания, был примечательно невелик и отменно организован. Загляни сюда посторонний — чего, разумеется, никогда не допускалось, — он удивился бы, отчего не видит ни книг, ни каких–либо бумаг. Это же все–таки святая святых Министерства информации, сердце Конкордата, всеведущей (опять же, по мнению толпы) тайной полиции, у которой всякий как на ладони. А тут — сам Последний Герцог сидит за скромным дубовым столом, перед ним невзрачная стопка скрепленных документов, и ни тебе книжных шкафов вдоль стен, ни переплетенного в кожу фолианта, полного мрачных тайн.
И опять же, подумал герцог, что это как не отсутствие здравого смысла? Зачем превращать свой личный кабинет в библиотеку? Библиотека — все здание,  и все, что, по сути, требуется для работы, — вот этот медный колокольчик на столе. На его звон тут же явится клерк (с полдюжины их постоянно пребывало за дверью кабинета), безмолвно выслушает распоряжения Последнего Герцога и отправится вниз, в архивы. Распределит между младшими клерками и письмоводителями набор несложных поручений, которые в совокупности составляют волю министра. Все необходимые документы прочтут, скопируют, изложат их краткое содержание, сличат с оригиналом — и наконец все тот же клерк положит ему на стол очередную стопку аккуратно скрепленных бумаг. То был настоящий механизм для получения сведений любого рода, для исполнения воли одного–единственного человека, восседающего за дубовым письменным столом, — и Орланко необыкновенно гордился своим творением. Создание этого механизма было делом его жизни.
Отчасти потому Андреас и вызывал у него беспокойство… точнее, не сам Андреас, а нужда в нем и в таких, как он. Герцог сожалел, что весь мир не подобен его министерству, где достаточно лишь позвонить в колокольчик и произнести несколько слов, чтобы запустить громадную канцелярскую машину. Увы, реальность за стенами Паутины была куда хуже организована, и для управления ею требовались подобные… умельцы.
Андреас, лет тридцати с небольшим, имел среднее телосложение и непримечательную внешность: то и другое — ценные качества для его рода деятельности. Одет он был в длинную, до пола, шинель из черной кожи, неофициальную форму Конкордата. «Черные шинели» давно стали притчей во языцех. Родители пугали ими своих детей. Чрезвычайно полезное обстоятельство: поскольку все знают, как именно должен выглядеть агент Конкордата, тем проще утаить свою к нему принадлежность, если того требует ситуация.
Орланко шевельнулся, меняя позу, и скрытые пружины изготовленного по особому заказу кресла едва слышно скрипнули под тяжестью его тела. Герцог поправил очки и притворился, будто лишь сейчас заметил посетителя, хотя тот терпеливо торчал в кабинете уже добрых четверть часа.
— А, это ты, Андреас.
— Да, сэр.
— Как продвигаются поиски Серой Розы?
Иные дела слишком деликатного свойства, чтобы доверить их канцелярскому механизму. Когда–то Серая Роза тоже была агентом для особых поручений — одним из лучших агентов Орланко, — но несколько лет назад она бросила службу и бесследно исчезла. Герцог не мог спустить подобное своеволие, это уж дело принципа. С тех самых пор Андреас разыскивал Серую Розу; он мог взять даже слабейший след и шел по нему с упорством, которое сделало бы честь вышколенной ищейке. Порой герцогу казалось, что этот человек и сам схож с механизмом.
— Есть несколько многообещающих зацепок, сэр, — ответил Андреас, — и мои люди сейчас изучают их.
Ты по–прежнему уверен, что она не покинула страну?
— Все указывает на то, что Серая Роза в городе.
Мерзавка, подумал герцог. Соверши она самый логичный шаг и сбеги за пределы его якобы всеобъемлющей власти, он бы мог с легким сердцем прекратить розыск. В конце концов, она не знала ничего такого, что бы ему навредило — во всяком случае, сейчас. Но, продолжая находиться в столице, она будто бросала вызов его влиянию, и такое нельзя было оставить безнаказанным. В высшей степени досадная трата времени и сил.
Что ж, уверен, твои люди смогут пока обходиться без тебя. Есть иные дела, требующие внимания.
— Так точно, сэр. — Андреас терпеливо ждал, заложив руки за спину.
— Ты слыхал последние новости из Хандара?
— Да, сэр. Полковник Вальних, судя по всему, одержал грандиозную победу. Трон Вермильона в безопасности — и снова в долгу у его величества.
— Именно это стремятся нам внушить газеты, — кисло заметил Орланко.
Вальних недалек от того, чтобы стать народным героем. Подобные истории обычно раздувают из ничего, однако личные агенты герцога сообщали, что в данном случае газетчики скорее преуменьшают.
— Сейчас он, очевидно, уже на пути домой. Возвращения ожидают со дня на день.
— А… сотрудница, которую вы отправили с ним?
— О ней я не слыхал ни слова. — Орланко ритмично постукивал пальцем по отчету. — Что само по себе красноречивее всяких слов. Если предполагать худшее — она была устранена.
— А Тысяча Имен, вполне вероятно, в руках Вальниха. — На невыразительном лице Андреаса мелькнула тень оживления. — Желаете, чтобы по прибытии его… убрали?
Орланко подавил вздох. Если у Андреаса и был недостаток, так это явная склонность чересчур поспешно прибегать к крайним мерам. Странная слабость для того, кто во всех прочих отношениях чрезвычайно терпелив. Герцог подозревал, что на самом деле Андреасу просто нравится убивать.
— Не кажется ли тебе, что это было бы уж чересчур прямолинейно? — покачал головой герцог. — Нет, Вальниха, вне всяких сомнений, ждут благосклонность короля и обожание толпы. Трогать его мы пока не можем. Правда, его величество очень  болен. Вот если он скончается… тогда посмотрим.
— Так точно, сэр.
— Андреас, позарез нужно выяснить, что именно произошло в Хандаре. Существуют ли впрямь эти Имена, которыми так живо интересуются наши друзья из Элизиума, заполучил ли их Вальних, и понимает ли он вообще их подлинную ценность. — Он откинулся на спинку кресла, и пружины тут же отозвались скрипом. — Разузнай все это.
— Ясно, сэр.
— Полковник крайне умен, и он будет настороже. Сосредоточься на людях из его окружения. И разумеется, никаких чересчур прямолинейных  действий.
— Слушаюсь, сэр. — Андреас позволил себе лишь едва заметный намек на разочарование.
— Кроме того, тебя, вполне возможно, скоро будет ждать другое поручение. Как скоро — зависит от состояния здоровья его величества.
— Есть мелкие шайки заговорщиков — и их немало, — которые намереваются воспользоваться неизбежным замешательством. Разумеется, мы уже внедрили к ним своих агентов, и особой опасности эти шайки не представляют. Тем не менее два–три хорошо рассчитанных исчезновения должны внушить им страх перед господом. — «Или перед Последним Герцогом, — мысленно добавил он. — Так даже лучше». — Позаботься, чтобы твои люди были наготове.
— Так точно, сэр.
— На этом все. Ступай.
Андреас тенью выскользнул из кабинета. Орланко окинул взглядом стопку донесений, поправил очки и снял скрепку с верхней пачки бумаг.
Никто не в состоянии был понять, насколько трудна его работа. Держа город в узде, герцог порой чувствовал, будто пытается усидеть на спине буйного жеребца. Да, обо всех мало–мальски важных событиях он узнавал даже раньше, чем они случались; да, стоило прошептать имя, и Андреас либо кто–то другой из когорты «Андреасов» затолкал бы его носителя в тюремную камеру, где тот и остался бы до конца своих дней. Однако же, трезво рассуждая, что в этом проку? На всех тюрем не хватит. Нет, задача Орланко была куда сложнее: добиться, чтобы люди возвели темницу в собственном сознании, создали ее из своих же страхов, сами себя в ней заперли и выбросили ключ. Герцог трудился над этой задачей много лет и, хотелось бы думать, добился недурных результатов. В том числе и благодаря «черным шинелям». Кто–то пропал без вести, чей–то труп всплыл в реке — все эти случаи лишь подливали масла в огонь. Страх населял любую тень зловещими фигурами в черном — при том что у герцога просто не было возможности содержать такую прорву агентов.
Заговоров Орланко не боялся. Ни один заговор не способен пережить разоблачения и казни, а уж в том и в другом герцогу не было равных. Однако он с давних пор научился чувствовать настроение города, как если бы тот являлся единым организмом. Порой — когда люди были сыты и счастливы — город пребывал в сонном благодушии, но едва наступали худые времена, этот гигантский зверь становился нервозен и раздражителен, от малейшего толчка ударялся в ярость или панику. И кончина монарха — именно такой случай.
Герцог чувствовал: что–то назревает. Город походил на пса, который глухо рычит, пока еще не решаясь напасть, — но скоро решится. Именно ему, Орланко, надлежало усмирить этого пса аппетитным куском сырого мяса или метким пинком под ребра. Чем именно, герцог еще не выбрал.
Зато когда король умрет, после того как уляжется смятение, он наконец заполучит то, о чем мечтал все эти годы. Монарха, покорного его воле.
«Она будет покорна. — Орланко мысленно усмехнулся. — Иначе…»

Часть первая

Глава первая

Расиния

В зеркальных залах королевского дворца в Онлее было темно и тихо. Не беззвучно, нет: бесчисленные лакеи, горничные, садовники, стражники, повара, грумы — все, кто обслуживал потребности громадного дворца, не могли прекратить движение ни на миг, как сердце не может перестать биться. Тем не менее двигались они осторожно, избегали громко топать по мраморным полам и переговаривались вполголоса, и лишь редкие свечи горели кое–где в гигантских канделябрах. Огромные занавеси и гобелены из черного бархата еще не были развешены повсюду, ибо король пока не испустил дух, однако их уже развернули, проветрили и обследовали, и они дожидались своего часа в десятках кладовых и чуланов.
В этом приглушенном сумраке отчетливый перестук, сопровождавший Расинию и ее спутников, был неуместен, как дикий жеребец в лавке стекольщика. Цок–цок–цок — чеканили твердые подошвы туфель на ногах принцессы, и вслед за этой дробью тяжело грохотали шаги трех солдат из Норелдрайского Серого полка, составлявших ее свиту. Шум загодя предупреждал о приближении процессии, и на всем пути ее встречали почтительные поклоны челяди, предусмотрительно расступавшейся к стенам. Крайне редко среди голубых ливрей дворцовой прислуги мелькала разодетая фигура придворного. Обыкновенно учтивость требовала задержаться и обменяться парой любезных слов с какой–либо сиятельной персоной, но при нынешних обстоятельствах все лишь приветственно склоняли головы и молча провожали ее взглядом. Можно было поклясться, что едва принцесса завернет за угол, о ней тут же примутся шепотом судачить — но к этому Расиния привыкла.
Путь в апартаменты короля на нижнем этаже проходил через широкую мраморную арку, украшенную фризом; на нем его величество Фарус VI победоносно сокрушал некоего закованного в броню супостата. Прадед Расинии был в Онлее поистине вездесущ. Он умер за несколько десятилетий до ее рождения, но его узкое лицо с остроконечной бородкой принцесса видела на бесчисленных портретах, барельефах и статуях так часто, что воспринимала его почти как живого родственника. И всегда подозревала, что Фарус, изображенный на фризе, не вполне схож с оригиналом. Воля скульптора наградила прадеда некоторым косоглазием, и вместо того, чтобы сосредоточить внимание на сокрушаемом супостате, король поглядывал на зрителя, словно вопрошая: «Кто ты такой и что делаешь в моей битве?»
За мраморной аркой располагался травянистый внутренний двор, крытый сверху большими стеклянными панелями; в хорошую погоду они раздвигались, дабы впустить свежий воздух. Здесь в лучшие дни король принимал гостей или обедал со своими фаворитами. Двор окружали колоннада и терраса с мраморным полом; больше десятка дубовых с позолотой дверей вели отсюда в покои короля, а также в комнаты его слуг и личной охраны. Несколько охранников находились во дворе и сейчас — не только норелдраи в строгих серых мундирах, но и жандармы в темно–зеленых куртках и белых рейтузах, и гренадеры в традиционном синем, с начищенными до блеска кокардами. Охранять короля было великой честью, и ни одно из этих трех соединений не уступило бы своего права соперникам.
Посреди лужайки стояли (и выглядели тут несколько неуместно) обеденный стол из полированного дуба и кресла с высокими спинками. Расиния много раз ела здесь с отцом, в компании самых влиятельных аристократов Вордана, неизменно окруженных целым роем слуг и прихлебателей. Сейчас длинный зеркально гладкий стол был практически пуст, лишь в дальнем его конце сидел седовласый человек, ссутулившийся за годы, проведенные над постелями пациентов. При виде Расинии он не без труда поднялся, хотя та жестом показала, что делать этого не нужно.
— Доброе утро, ваше высочество, — проговорил он, склоняясь так низко, насколько позволяла негнущаяся спина. — Надеюсь, вы благополучны?
Из–за хамвелтайского акцента «вы» в его устах прозвучало больше похоже на «фы». Расиния кивнула.
— Как обычно, профессор Индергаст, — сказала она.
Доктор воззрился на нее поверх полукруглых очков в тонкой оправе.
— Надобно будет как–нибудь заняться вашим питанием, — заметил он. — Иногда мне кажется, что вы совсем не прибавляете в росте. Знаете, ваша мать в свои девятнадцать была ростом почти с меня.
Расиния, которой пришлось поднять голову, чтобы встретиться взглядом с сутулым доктором, осторожно пожала плечами.
— Как–нибудь — возможно, но сейчас у нас есть заботы поважнее. Мне сообщили, что надо прибыть немедля… как он, что с ним?
— Его состояние не изменилось, ваше высочество, — проговорил Индергаст. — Простите, что обеспокоил вас. Дело в том, что он проснулся и хочет вас видеть.
Сердце принцессы дрогнуло, сбившись с ритма. Король в эти дни почти все время спал, а порой бредил от боли и жара. Расиния провела немало часов у его ложа, неизменно держа отца за руку, но зачастую тот даже не сознавал, что она рядом.
— Тогда я лучше пойду, — сказала она вслух, — пока он опять не заснул. Безусловно, ваше высочество. Не отвлекайтесь на меня. — Доктор указал на раскрытый увесистый фолиант, что лежал на столе перед ним. — Я всего лишь просматривал том трудов Ахелеоса, любезно одолженный архиепископом, — узнать, не найдется ли у автора что–нибудь полезное для нас.
— Нашлось?
— Увы, нет. То же, что у всех светил древности: слишком много теорий, слишком мало практических рекомендаций.
— Вы справитесь, доктор. Вы всегда справляетесь.
Профессор медицины Индергаст провел скрюченными пальцами по редким волосам. Он был личным врачом отца Расинии с тех пор, как она появилась на свет. Многие при дворе удивлялись, для чего королю понадобились услуги иноземного доктора, но принцесса искренне любила старика. Он уже не единожды возвращал короля к жизни — из такого состояния, когда прочие университетские доктора не решились бы даже попытаться.
— Вы оказываете мне честь доверием, — ответил Индергаст, но лицо его осталось мрачным. — И все же, ваше высочество, умоляю вас не полагаться чрезмерно на мое скромное искусство.
Он помолчал и едва слышно добавил:
— Чудеса — прерогатива его преосвященства архиепископа.
Расиния сжала губы, но не ответила. Лишь кивнула и, обойдя старика, направилась к спальне отца.
— Архиепископ сейчас там, — вслед ей проговорил доктор. — А также его светлость герцог и прочие члены кабинета.
Принцесса замедлила шаг, но не остановилась. Стало быть, дело не в том, что больной отец хочет повидаться с дочерью. Если король созвал министров, значит, он собирается сделать официальное заявление. Расиния мысленно поблагодарила Индергаста за своевременное предупреждение, приказала телохранителям ждать ее снаружи вместе с охраной короля — и бесшумно проскользнула в дверь.

* * *

По меркам Онлея королевская спальня была невелика — то есть недостаточно велика для партии в теннис. Зато королевское ложе было огромным, и четыре дубовые опоры буквально дрожали под весом груды шелков и бархатных драпировок. Король, утопавший в одеялах и вышитых подушках, был едва различим среди этой роскоши — лишь голова, словно отделенная от тела, виднелась в складках дорогой ткани.
Несколько хорошо одетых особ стояли в изножье кровати, так сказать, плечом к плечу, для взаимной поддержки. Архиепископ Ворданайский, чьи объемные алые одеяния не позволяли присоединиться к остальным, пребывал чуть поодаль и всем видом выражал свойственную церкви отрешенность от дел мирских.
Очевидно, Расиния вошла в самый разгар спора — хотя тот, кто не прожил всю жизнь в Онлее, вряд ли бы это заметил. То был набор околичностей, осторожно выражаемого несогласия людей, отчетливо сознававших, что формально оппонент может в любой момент лишить их головы.
— Уверен, ваше величество обдумали этот вопрос весьма тщательно, — увещевал крупный густобородый мужчина в самой середине группы. Граф Торан, министр военных дел, по–солдатски мускулистый, но уже заплывавший жирком под безупречно скроенным придворным мундиром. Лицо его, обычно румяное, сейчас и вовсе налилось жаром. — И все же позволю себе усомниться, что вы рассматривали ситуацию с моей точки зрения. Речь идет о молодом офицере, талантливом и весьма многообещающем, и назначать его на новую должность, по сути, с понижением…
— Настолько многообещающем, что вы отправили его в Хандар? — перебил король, и у Расинии болезненно сжалось сердце при звуке его голоса — некогда уверенного баритона, который сейчас превратился в одышливый раздражительный хрип.
— Где он добился превосходных результатов! — плавно подхватил Торан. — И в должный срок, если его карьера не будет прервана…
— Я предоставлю ему решать самому, — сказал король. — Он может и отказаться от назначения.
— Но, ваше величество, он не откажется, — вклинился в разговор Рэкхил Григ, министр финансов.
Узколицый, с круглыми блестящими глазками, он всегда напоминал Расинии хорька, и впечатление лишь усугубляла неудачная манера зачесывать назад жидкие пряди бурых волос. Торан ожег министра финансов враждебным взглядом. Григ, единственный в кабинете, был незнатного происхождения, и за это прочие питали к нему глубокую неприязнь. Выдвижением на пост министра он был обязан исключительно покровительству Последнего Герцога, а потому повсеместно считался ставленником Орланко.
— В конце концов, — продолжал Григ, — любое предложение, исходящее от вашего величества, — высокая честь, которую нельзя просто так, мимоходом, отвергнуть. Если даже упомянутый офицер совсем иначе представляет наилучшую карьеру, неужели он не сочтет себя обязанным принять предложение, дабы не оскорбить ваше величество отказом?
— Верно! — поддержал Торан, с подлинно военной сноровкой распознав выгодное направление удара. — Для каждого офицера армии Вордана желания вашего величества должны быть превыше любых сомнений и личных планов!
— И для тебя тоже? — огрызнулся король, на миг обретя подобие былого задора.
Министр военных дел склонился в глубоком поклоне.
Я только пытаюсь указать вашему величеству на отдельные аспекты дела, которые могли быть не приняты во внимание. Безусловно, все мы подчинимся вашему окончательному решению.
Даже издалека, с порога спальни, Расиния без труда разглядела выражение, появившееся на лице короля. И решила, что настала пора вмешаться.
— Прошу прощения, господа. — Принцесса учтиво кивнула членам кабинета и, повернувшись к отцовскому ложу, присела в глубоком реверансе. — Вы посылали за мной, ваше величество?
— Да, посылал, — сказал король. — Выйдите все. Я желаю говорить со своей дочерью с глазу на глаз.
Расиния отступила вбок, и высокопоставленные гости короля гуськом двинулись мимо нее к двери. Архиепископ на ходу пробормотал с сильным мурнскайским акцентом несколько сочувственных слов; Торан ограничился взглядом искоса и дежурным кивком.
И только последний из вельмож прямо посмотрел ей в глаза. Он был невысок ростом — не выше самой Расинии — и в топорщившемся камзоле казался круглым, как мячик. Макушка его была совершенно лысой, но взлохмаченный венчик волос за ушами и на затылке отчасти искупал этот недостаток, делая его похожим на классического философа. Впрочем, примечательней всего были очки, громадные, с линзами диаметром почти с ладонь и такой толщины, что лицо за ними искажалось до неузнаваемости. Короткий нос и чуть тронутые румянцем щеки по прихоти очков причудливо меняли форму при каждом движении головы, но когда этот человек смотрел на другого в упор, как сейчас на Расинию, глаза его вдруг становились пугающе огромными — раз в пять больше обычного размера.
Забавного толстячка было легко не принять всерьез — и многие так и поступали, неизменно себе же на горе. Его светлость герцог Маллус Кенгир Орланко, министр информации и всевластный хозяин Конкордата, всегда был готов воспользоваться любым преимуществом, в том числе и тем, что давала его безобидная внешность. Расинию эта безобидность не обманывала. Последнего Герцога повсеместно и безоговорочно признавали самым опасным человеком в Вордане, и принцесса достаточно долго жила при дворе, чтобы понимать: это как минимум преуменьшение. Лично она не была уверена, что кто–то опаснее найдется и во всем мире.
Сейчас герцог, проходя мимо, удостоил ее лишь беглой улыбки и едва заметного поклона. Дверь спальни закрылась за ним. Расиния подошла к королевскому ложу, такому огромному, что ей пришлось вскарабкаться на кровать, чтобы оказаться ближе к отцу. Тот потянулся к ней, выпростав руку из–под тяжелых перин, и принцесса взяла его ладонь в свои — исхудавшую, почти невесомую, словно певчая пташка. Кости его па ощупь казались хрупкими, как засохшие веточки, кожа тоже была сухой, будто пергамент.
Король повернул голову в сторону дочери и моргнул слезящимися глазами:
— Расиния?
— Я здесь, папа. — Принцесса легонько сжала его руку. — Как приятно видеть тебя бодрствующим.
— Да, в кои–то веки. — Король закашлялся. — Всякий раз, приходя в себя, я вспоминаю о тысяче дел, которые надо бы переделать на случай, если этот раз — последний. Вот только выбиваюсь из сил прежде, чем разберусь хоть с одним–двумя.
Он прикрыл глаза и хрипло, с усилием выдохнул:
— Прости меня, Расиния.
Не говори так, папа! — возразила она. — Быть может, сейчас это знак, что тебе становится лучше. Доктор Индергаст…
— Доктор Индергаст честен со мной, — перебил отец. — В отличие от прочих глупцов и льстецов… или этого левиафана в красном.
— Он замечательный врач! — не сдавалась Расиния. — Лучше него нет в Вордане!
— Порой и лучший врач может быть бессилен. — Король сжал ее пальцы и открыл глаза. Однако я звал тебя не ради бесплодных споров.
Принцесса опустила голову. В наступившем молчании король собирался с мыслями. Наконец он спросил:
— Ты знакома с графом Янусом бет Вальних–Миераном?
— Только мимолетно, — отозвалась Расиния, слегка опешив. — Он появлялся при дворе года три назад, если не ошибаюсь. Мы тогда обменялись парой слов.
— То есть ты мало о нем знаешь?
— Лишь то, что он отправился в Хандар подавлять мятеж и что ему сопутствовала удача.
— Его миссия в Хандаре увенчалась успехом. Полным успехом, который превзошел любые ожидания. Даже наш славный министр информации был совершенно ошарашен, а ты знаешь, как редко с ним такое случается. — Король издал сухой смешок и тут же надрывно закашлялся. — Я вызвал графа в Вордан. Сейчас он как раз на пути сюда, и, когда прибудет в страну, я намерен назначить его министром юстиции.
Расиния промолчала, мысленно изменяя кое–какие планы сообразно новому обстоятельству. Лицо принцессы оставалось совершенно бесстрастным.
— Уверена, что граф справится с этой должностью, — наконец сказала она. — Но…
— Но при чем здесь ты? — Король вздохнул. — Мне приходится думать о будущем. О том, что выпадет на твою долю после того, как меня не станет. Орланко уже сейчас пользуется слишком сильным влиянием в кабинете министров. Григ пляшет под его дудку, да и Торан недалек от этого. Граф Альмир всегда сторонился политики. Если Орланко протолкнет своего ставленника еще и в Министерство юстиции, он станет подлинным королем — во всем, кроме титула.
— Ты не доверяешь Орланко? Так прогони его! воскликнула Расиния с бо́льшим жаром, чем ей хотелось бы. — А еще лучше отправь на плаху!
— Если бы все было так просто, — вздохнул король. — Борель ни за что не допустит подобного исхода. И потом, нравится это нам или нет, но Орланко, возможно, единственный, кто удерживал нас на плаву с тех пор, как…
Он осекся, устремил в пустоту невидящий взгляд. Впрочем, Расиния и сама могла бы закончить эту фразу. Ей было всего тринадцать в день битвы при Вансфельдте — ужасный день, когда Вордан потерпел поражение в войне с Борелем и лишился наследника престола. Отец уже был болен, слишком болен, чтобы самому, как подобает монарху, присутствовать на поле боя, — и хотя болезнь неоднократно отступала, принося временные улучшения, принцесса подозревала, что от душевного удара он так и не оправился.
Король моргнул и обессиленно покачал головой.
— Я устал, Расиния… очень устал…
— Так отдохни. Я могу вернуться позже.
Нет, останься. Слушай. Граф Миеран… в нем сокрыто больше, чем кажется на первый взгляд. Я надеялся, что… — Король судорожно сглотнул. — У меня были планы… но я не успею. Не успею. Я думаю… думаю, ты можешь доверять графу. По крайней мере, он не друг нашему Последнему Герцогу. Он поможет тебе, Расиния. В глазах короля заблестели слезы. — Тебе будет дорог всякий  союзник.
— Я понимаю, папа.
— Тебе придется тяжко. Не думал… не думал я, что все так обернется. — Голос короля становился все тише, словно отдаляясь. — Другого я хотел для тебя… совсем другого. Но…
— Не страшно, папа. — Расиния наклонилась к нему, нежно коснулась губами щеки. Слуги обмывали больного розовой водой, но аромат роз не мог перебить тошнотворно–приторного запаха гниющей плоти. — Все будет хорошо. Я справлюсь. А теперь отдохни.
Прости меня… — пробормотал отец, медленно закрывая глаза. — Девочка моя… дочка… Прости.

* * *

Личные апартаменты Расинии располагались в псевдосредневековой башне, носившей незамысловатое название Башенка принца. Большая часть комнат была закрыта после смерти брата Расинии, Доминика, и принцесса предпочла без затей устроиться в нескольких комнатках нижнего этажа. Впрочем, у нее были ключи от всех помещений башни, и ей не составило труда отпереть лестницу для слуг, проскользнуть через безмолвные гостиные и спальни, где вся мебель была покрыта толстым слоем пыли, и выбраться на крышу.
Строго говоря, для того что Расиния намеревалась сделать, совсем не обязательно было раздеваться донага. С другой стороны, портить добротную одежду глупо, и к тому же принцесса питала тайную слабость к мелодраматическим сценам. Расиния давно приняла это как недостаток своей натуры, осознала, что так же, как трусу не хватает нравственной твердости, а запойному пьянице — силы воли, она в глубине души не может побороть нездоровое пристрастие к драматическим жестам и романтическим стишкам. Увы, осознание слабости не помогало избавиться от нее, и время от времени та брала верх над здравым смыслом.
Солнце уже опустилось за край леса, но небо на западе все еще было залито багряным светом, отчего редкие облака казались окрашенными кровью. Вокруг, далеко внизу, мерцали огни вечернего Онлея. Ровные ряды фонарей размечали череду аллей и тропинок, отдаленные россыпи огоньков выхватывали из сумрака тяжелые очертания министерских зданий. Почти во всех министерствах уже царила темнота — служащие и чиновники, завершив работу, разошлись по домам, — и лишь Паутина была, как обычно, озарена изнутри ярким светом и бодро попыхивала дымом из бесчисленных труб. Поговаривали, что штат Министерства информации трудится посменно, как горняки в шахтах, и что в недрах местных подвалов есть клерки, никогда не видавшие солнца.
Дальше к югу, за охранной полосой королевских парков и бережно лелеемых лесов, багровое свечение отмечало границы города Вордана. Расиния долгое время неотрывно смотрела туда, между тем как ветер хлестал ее, покрывая мурашками обнаженное тело. Стоял теплый июльский вечер, ио на высоте дыхание ветра было пронизывающе холодным.
Один–единственный фонарь горел наверху Башенки принца, и здесь не было никакой стражи. Вершина башни представляла собой всего лишь каменный круг, кое–где загнутый по краям в тщетной попытке изобразить крепостные зубцы. В лучшие времена какой–нибудь принц наверняка устраивал в этом месте завтрак на солнце, но Расиния могла биться об заклад, что за много лет здесь, кроме нее, не бывало ни единой живой души. Голуби, которыми Онлей кишел, как лохмотья нищего вшами, за эти годы покрыли каменную площадку слоем серовато–белого помета.
Немаловажной для ее целей деталью был вид, открывавшийся с вершины. Башенка принца замыкала северо–восточный угол огромного, медленно, но верно дряхлеющего дворца и к тому же располагалась на изрядном расстоянии от людных мест. Отсюда Расиния различала четырьмя этажами ниже покрытую гравием тропинку, а за ней — низкую каменную стену, что окаймляла сад. На эту сторону смотрели только окна ее собственных апартаментов, и занавески на них всегда были плотно задернуты. Границу сада неспешным шагом обходили патрули норелдраев, но появлялись они с разрывом в двадцать, а то и тридцать минут и всегда несли с собой факелы, тем самым издалека возвещая о своем приближении.
Один такой патруль только что скрылся из виду, и Расиния мысленно сосчитала до двухсот, чтобы солдаты наверняка успели свернуть за угол громадного асимметричного здания. Ступила на самый край каменного круга, устремив взгляд поверх потемневших деревьев за границей сада, и заставила себя распрямиться, плотно прижимая руки к бокам.
Она чувствовала, что должна что–то сказать, произнести какую–то историческую фразу, пусть даже услышать ее будет некому.
— Как жаль, что иного способа нет.
С этими словами принцесса вытянула ногу, покачала ею в воздухе — и камнем рухнула в темноту.

* * *

Всякий раз она представляла себе, как секунды падения превращаются в вечность, время становится бесконечно тягучим, когда стена башни стремительно уходит вверх и ветер неистово хлещет нагую плоть. На самом деле Расиния едва успевала ощутить, что происходит: краткий миг невесомости, вспышка безотчетного ужаса, и тут же — нестерпимая боль. Удар оземь раздробил плечо, а за ним раскололся, как яичная скорлупа, череп. Тело принцессы дернулось, бессильно загребая ногами гравий, и, исковерканное, затихло в густеющем сумраке.
Глубоко внутри, в самых недрах ее существа, шевельнулось нечто. 
Всей душой Расиния жалела, что не может потерять сознание. Многие придворные дамы обожали падать в обморок, и прежде эта страсть казалась ей жеманным позерством, но с некоторых пор она поняла, что таким образом тело всего лишь пытается освободить хозяина от страданий, причиняемых окружающим миром. Увы, в нынешнем состоянии принцесса, судя по всему, разучилась лишаться чувств, а потому ощущала все: скрежет осколков костей в раздробленном плече, месиво, сочащееся из трещин в расколотом черепе, и струйки крови, ползущие по спине, в которую впились бесчисленные куски острого гравия.
С годами она стала относиться к боли с некоторым равнодушием. Богатый опыт научил ее: есть тело, и оно сейчас бесформенной грудой валяется на земле, а есть сознание,  и оно пребывает в совершенно ином месте; боль же и подобные ей ощущения суть лишь сигналы, которые тело подает сознанию, как одно судно в море семафорит флажками другому, предупреждая об опасных рифах. Тем не менее совсем отрешиться от неприятных ощущений Расиния не могла, а потому устремила воображаемый гневный взгляд на нечто,  вплетенное в ее сущность магией единения, и сварливо потребовала не мешкать и заняться делом.
Нечто  медлительно поднялось из глубины ее души, зевая, как сонный тигр, выбирающийся из пещеры. Расиния представила, как оно  озирается по сторонам, выясняя, что же она натворила на этот раз, тяжело вздыхает при виде причиненного ущерба и неохотно принимается за работу. Принцесса понимала, что одушевлять нечто  нелепо и глупо: по сути, это всего лишь такой же процесс, как тот, что порождает огонь, пожирая флогистон и дерево, или покрывает железо ржавчиной. И однако, четыре года прожив — если это  можно назвать жизнью — с незримой сущностью, вплетенной в фибры ее души, она не могла отделаться от ощущения, что у непрошеного сожителя есть собственные чувства. Вот и сейчас воображение рисовало Расинии, как нечто  одарило ее укоризненным взглядом исподлобья и лишь затем приступило к работе.
Расколотый череп пришел в движение, будто его касались невидимые пальцы. Осколки костей перемещались, снова собираясь в единое целое, — так части головоломки соединяются, образуя внятную картину. Края лопнувшей от удара кожи стягивались, как если бы прореху штопала незримая игла. Затем пришел черед плеча: разорванные мышцы заново сплелись, кости со щелчком встали на место, и рука распрямилась. Расиния ощутила неприятное движение вдоль спины и, как только смогла, с трудом поднялась на четвереньки. Тотчас послышался тихий стук: частицы гравия, вбитые под кожу силой удара, теперь выбирались наружу и осыпались наземь.
Через минуту–другую принцесса уже сумела подняться на ноги. Нечто  восстановило ее в том виде, в каком она была перед тем, как шагнуть с крыши, — не считая пыли и грязи да некоторого количества крови, размазанной по коже и впитавшейся в гравий. Такой, судя по всему, ей и предстояло оставаться до тех неведомых пор, когда наконец придет День Суда, — иными словами, такой, какой была Расиния, когда в первый раз умерла.

* * *

Сот выступила из тьмы. Она умела двигаться так бесшумно, что, казалось, возникала из пустоты, точно призрак — и с тем же пугающим эффектом. Сейчас зловещее впечатление скрадывали длинное синее платье и серый фартук — традиционная одежда дворцовых горничных — и мягкое полотенце в руках. Однако даже в этом обыденном обличье Сот впечатляла: высокая, тонкая и гибкая, как клинок, с коротко, по–мужски, остриженными темными волосами, острыми чертами лица и орлиным носом.
По глубокому убеждению окружающих, она была горничной и личной камеристкой принцессы. Окружающие не ошибались, однако на самом деле обязанности Сот были гораздо шире. Расиния знала, что до того, как поступить к ней на службу, Сот занимала не последнюю должность в Конкордате герцога Орланко — правда, она так ни единым словом и не обмолвилась о том, что именно побудило ее уйти.
Неужели нельзя придумать другой способ? — с досадой воскликнула принцесса. — Это же нелепо!
Проникнуть во дворец или выбраться из него не составляло труда в дневные часы, когда в Онлей непрерывным потоком шли возки и подводы с продовольствием, призванным утолить аппетит его обитателей. Увы, днем наследница престола не может позволить себе пропасть из виду. С заходом же солнца все входы и выходы запирались и территорию патрулировала стража — что и заставило Расинию использовать такой экзотический способ незаметно покидать дворец.
— Зато никому не придет в голову, — возразила Сот.
— Нужно выбить один из этих дурацких витражей и поставить вместо него обычное окно, которое я могла бы открыть, когда понадобится. Или, на худой конец, велеть садовникам разбить тут клумбу. Пусть насыплют плодородной земли и посадят что–нибудь мягкое, лаванду например. По крайней мере, после прыжка от меня не несло бы кровью и мозгами.
— Садовники, — сказала Сот, — могут задаться вопросом, почему их ухоженная клумба выглядит так, словно на нее с высоты свалилось что–то тяжелое.
Она уже водила ногой по гравию, заравнивая вмятину и присыпая камешками следы крови. Расиния вздохнула и повела плечами, чувствуя, как со щелчком встают на место последние обломки кости. Кое–как отерев кровь, она вернула полотенце Сот. Та ничего не сказала, лишь подала аккуратно сложенный шелковый халат. Прикрыв наготу, принцесса решительно двинулась прочь от дворца, вглубь леса. Сот бесшумно следовала за ней.
Все прошло гладко? — осведомилась Расиния, отводя рукой встречную ветку.
Как по маслу. — Сот недовольно сдвинула брови. — Соглядатай, которого приставил к тебе Орланко, на редкость… небрежен. Надо бы устроить ему взбучку.
— От души надеюсь, что ты этого не сделаешь.
— Посмотрим, — отозвалась Сот. — Не люблю, когда все слишком просто.
Расиния оглянулась на нее, но лицо камеристки было совершенно непроницаемо. Она никогда не улыбалась, и это мешало понять, шутит она или говорит всерьез. Принцесса почти точно знала, что именно сейчас ее спутница пошутила, — но только почти. Время от времени Сот сетовала на потерю сноровки от спокойной жизни и прежде не раз прибегала к самым крайним мерам, чтобы сохранить форму.
Лес, где они шли, был во многом таким же творением рук человеческих, как и ухоженные дворцовые сады. Поколения садовников, прилежно трудясь, придали ему идеальный облик: только статные здоровые деревья с густой листвой, и ни колючего подлеска, ни бурелома или опавших сучьев, о которые мог бы запнуться неосторожный придворный. Потому идти, даже босиком и при лунном свете, было одно удовольствие, и очень скоро они добрались до утоптанной тропинки, из тех, что во множестве пронизали лес со всех сторон. Здесь ожидала их повозка — неказистого вида одноконный экипаж, и старая мышастая кобылка стояла в упряжке, мирно похрупывая овсом из торбы.
Камеристка занялась кобылкой, а Расиния забралась внутрь. На потертом деревянном сиденье, с привычным вниманием Сот к мелочам, было собрано все, что могло сейчас понадобиться: полотенца и кувшин с водой для умывания, заколки для волос, одежда и уличные башмаки. Повозка дернулась, трогаясь с места, и принцесса занялась преображением своего облика.

* * *

К моменту, когда колеса размеренно застучали по булыжнику, возвещая, что экипаж въехал в пределы города, преображение завершилось. Никто из обитателей дворца не узнал бы сейчас принцессу, чего она, собственно, и добивалась. Волосы до плеч были подколоты и убраны под мягкую фетровую шляпу с узкими полями. Шелковый халат сменили хлопковые штаны и серая блуза. Наряд мальчишеский, хотя вряд ли кто–то в здравом уме принял бы ее за мальчишку — да и не в том суть. Скорее, так могла бы одеться студентка Университета: удобно и с некоторым вызовом закостенелым традициям. В тавернах и харчевнях Дна подобный наряд отлично позволял не выделяться из толпы.
Поначалу Расиния собиралась назваться по–другому, но Сот ее отговорила. Чтобы без ошибок откликаться на фальшивое имя, нужно много тренироваться, и все равно рискуешь совершить промашку. К тому же девушек по имени Расиния в городе были сотни, и все примерно того же возраста — последствие недолгой моды называть дочерей в честь новорожденной принцессы. А потому она стала Расинией Смит — надежная чисто ворданайская фамилия. Несколько длинных вечеров заняло создание биографии для ее альтер эго, включая родителей, братьев и сестер, дядюшек и тетушек, семейные трагедии и девические сердечные увлечения — но, увы, к некоторому даже разочарованию, никто так и не поинтересовался ее «прошлым».
Стук колес замедлился и наконец оборвался. Расиния оглядела себя в ручном зеркальце, предусмотрительно приготовленном Сот, не обнаружила ничего неподобающего и, распахнув дверцу экипажа, шагнула в объятия Дна.
Тотчас на нее обрушились волна нестерпимого жара и слепящий свет. Солнце давно зашло, но на здешних улицах было многолюдно, как днем, и почти так же светло. По традиции на входе каждого открытого заведения пылали факелы и жаровни, а иные прохожие несли в руках фонари, но все затмевали новомодные газовые рожки профессора Ретига, ровно и сильно сиявшие на высоких стальных канделябрах. Их свет придавал окружающему оттенок безумия — как будто гуляки, толпившиеся на ночных улицах, попирали некий астрономический закон.
Экипажи в этой части города встречались редко, да и те в основном наемные. Несколько миль Старой улицы перед Университетом занимали в основном лавки и питейные заведения; они были призваны ублажать студенчество, но над ними и позади располагались бесчисленные двух–трехэтажные надстройки и ветхие хибары со съемными комнатами. Здесь селились те студенты, кому не ио карману было жилье на территории Университета, а также уличные торговцы, кабатчики и проститутки, промышлявшие на соседних улицах.
Расиния обожала Дно: этот район был воплощенным противоречием. С одной стороны, он располагался на северном — фешенебельном, так сказать — берегу реки, в двух шагах от благопристойных кирпичных фасадов улицы Святого Урии. Опять же, теоретически студенты Университета в основном были отпрысками знатных семейств или, на худой конец, умнейшими и способнейшими представителями низших сословий. С другой стороны, студенческое сообщество почти целиком состояло из юношей, а повсюду, где собираются юноши со звонкой монетой в карманах, как по волшебству, возникает промысел для утоления их потребностей в вине, песнях и женской ласке. Этот парадокс придавал Дну своеобразную респектабельную порочность, что привлекало сюда именно таких людей, каких искала сейчас Расиния.
Большинство таверн и ресторанов по старой традиции имело вывески с названиями и раскрашенные гербы — для удобства неграмотной публики; однако не так давно некий ушлый торговец придумал водрузить у входа наклонный флагшток и повесить над головами прохожих вымпел своего заведения. Как любая удачная задумка, идея быстро обрела популярность, и потому вдоль улицы, залитые газовым светом, рядами тянулись сотни треугольных вымпелов — сейчас, правда, бессильно обвисших в жарком безветренном воздухе. Так же быстро родилась и традиция придавать всем вымпелам единый облик: три горизонтальные цветные полосы, для каждого заведения — свое сочетание.
Опытный глаз мог немало почерпнуть из этого разноцветья. Переполненный рынок давно вынудил виноторговцев приспособиться к обстоятельствам, и сейчас вымпел говорил о заведении ничуть не меньше, чем герб какого–нибудь графа об истории графского рода. Верхняя полоса, как правило, обозначала политические пристрастия здешних клиентов или как минимум язык, на котором общалась большая их часть.
В Университете учились выходцы с доброй половины континента, и потому, хотя верхняя полоса на большинстве вымпелов вокруг была синей (это национальный цвет Вордана), среди них попадались и тускло–красные — Борель, желтые — Хамвелт, сизые — Норелд, а иногда мелькал даже белый цвет, знак присутствия в Университете редких выходцев из Мурнска, получавших образование за много миль от родного края.
Вымпелами дело не ограничивалось. Одни носили нарукавные повязки с цветами своего любимого заведения. Другие повязывали на шляпы трехцветные ленты, а те, кто пообеспеченней, прикалывали на груди либо у ворота трехцветные же драгоценные булавки. Так любой завсегдатай этих мест мог с первого взгляда распознать, кто есть кто, — поскольку выбор питейного заведения красноречиво свидетельствовал о вкусах и политических пристрастиях того или иного студента; и наметанный глаз Расинии привычно разделял толпу на республиканцев, утопистов, тринитариев и добрую сотню прочих фракций, сект и группировок.
Булавка, приколотая у ворота самой Расинии, представляла собой изящную серебряную бабочку с синей, зеленой и золотистой полосами на крыльях. Принцесса поискала взглядом вымпел тех же цветов — вот он, лениво колышется в струйке нагретого воздуха от соседнего фонаря. Окна «Синей маски» были ярко освещены, и, двинувшись к таверне, Расиния издалека почуяла знакомую смесь запахов: опилки, подгорающее мясо, дешевая выпивка. Она через плечо оглянулась на Сот.
— Ты же можешь войти, — сказала она. — Совсем не обязательно следить за мной из темноты, словно какой–нибудь любитель подглядывать в чужие окна.
— Так безопаснее, — отозвалась Сот. — И ты знаешь: если вдруг понадобится помощь, я буду рядом.
— Дело твое. — В глубине души Расиния подозревала, что Сот попросту больше нравится таиться по темным углам, чем сидеть в приятельской компании у огня; ну да спорить об этом было бессмысленно. Принцесса расправила плечи, отдернула занавеску, прикрывавшую вход — дверь по случаю летней духоты была распахнута настежь, — и шагнула внутрь.

* * *

В общей зале «Синей маски» клубился чад, густо сдобренный облаками табачного дыма и ароматами из булькающих на огне котлов. Нынче ночью здесь было людно, и две подавальщицы с трудом прокладывали себе путь среди теснящихся за столами посетителей. В других тавернах сейчас играли бы в кости или в карты, обсуждали торговый рейс или нелегальную сделку, даже спорили о поэзии и литературной критике — но здесь, в «Синей маске», всеобщей и всепоглощающей страстью была политика. Не менее полудесятка жарких дискуссий перекрывали, а то и обрывали друг друга в неумолчном гуле голосов.
— Естественные права человека требуют…
— Равенство нельзя просто принять как данность ! Необходимо…
— Избавьте меня от этих ваших «естественных прав»! Я…
— Вуленн говорит…
— Парламент Хамвелта решил предпринять…
— Вуленн может поцеловать меня в зад, да и ты тоже…
Расиния вдохнула полной грудью — словно лесной зверь, вернувшийся из неволи в родную чащу, или пловец, наконец–то вынырнувший с глубины. Несколько посетителей заметили ее и помахали или прокричали что–то неразборчивое. Она помахала в ответ и двинулась в толпу, пробираясь мимо шумных компаний за столами и ловко ускользая от беспорядочно жестикулирующих рук.
То и дело вслед ей неслось улюлюканье, но к такому Расиния уже давно привыкла. На сотню студентов мужского пола приходилась от силы одна женщина, и хотя эта пропорция отчасти разбавлялась гостьями, не имевшими прямого отношения к Университету, на Старой улице царили мужчины с их буйными замашками и специфическим мужским юмором. Вначале, когда Расиния только появилась здесь, подобное обращение оскорбляло ее, но позже она поняла, что это скорее привычка. Так собаки облаивают друг друга, встречаясь на прогулке в парке.
Хлипкая дверь в дальнем конце общей залы вела в небольшой коридор, за которым располагались несколько столовых, где можно было поговорить хотя бы в относительном уединении. Расиния направилась туда и постучала во вторую по счету. Едва слышный разговор внутри тотчас прервался.
— Кто там? — спросил приглушенный голос.
— Это я.
Дверь медленно отворилась.
— Нам нужен секретный стук, — заметил один из собравшихся в комнате. — Какой может быть заговор без секретного стука? Я чувствую себя идиотом каждый раз, когда просто откликаюсь: «Кто там?»
— Опять ты за свое! — отозвался другой. — Секретный стук, шифр, сигналы затемненными фонарями и бог весть что еще! Будь твоя воля, мы бы весь день тратили на то, чтобы запомнить всю эту чертовщину, и не успевали бы сделать ничего толкового.
— Я просто считаю, что детали придают заговору стиль. Или ты надеешься засечь агента Орланко, когда кричишь из–за двери: «Кто там?» По–моему…
— Рас!
Нечто маленькое и стремительное с разгона врезалось в Расинию, уткнулось ей в грудь, обхватило руками и восторженно стиснуло в попытке задушить в объятьях. Принцесса сумела выдержать бурный напор, хотя и пошатнулась, и была вынуждена опереться рукой о косяк, чтобы устоять на ногах. Она лишь надеялась, что Сот, наверняка следившая за сценой, не сочтет, что ее подопечной грозит опасность и не ворвется сюда, фигурально выражаясь, с шашкой наголо.
Получилось! — пронзительно выкрикнул восторженный комок. Все, все получилось! Какая же ты молодец!
— Правда? — еле прохрипела Расиния.
— Кора, — мягко проговорил кто–то, — полагаю, Расинии будет намного легче выслушать новости, если она сможет дышать.
— Извини.
Кора неохотно разжала руки и отстранилась — примерно так же ракушка позволяет оторвать себя от днища корабля. Она еще поднимала голову, чтобы встретиться взглядом с Расинией, но скоро это должно было закончиться. Ей стукнуло четырнадцать: худая, широкоплечая, с угловатой фигурой подростка, девочка росла не по дням, а по часам. Ее соломенного цвета волосы были стянуты на затылке в густой конский хвост, а лицо являло собой поле яростной битвы между веснушками и юношескими прыщами. В возбуждении Кора имела привычку приплясывать на цыпочках, что сейчас и проделывала. Зеленые глаза ее горели.
— И закрой дверь, — лениво бросил с дивана Фаро. — Если, конечно, не хочешь поделиться нашими тайнами с любым, кто сейчас сидит в общей зале. Ей–богу, можно подумать, что никто из вас прежде не участвовал в заговорах.
В комнате было тесновато, но уютно. Камин давно остыл, но вечер и без того выдался теплый. Потрепанный старенький диван и кресла сдвинули с обычных мест, составив в некое подобие круга. Фаро захватил диван в единоличное пользование и растянулся на нем, задрав ноги на один подлокотник и свесив запрокинутую голову с другого. Надо отдать ему должное: даже в такой неловкой позе Фаро умудрялся выглядеть если и не благопристойно, то по крайней мере изысканно. Худощавый темноволосый юноша с острыми чертами продолговатого лица, он щеголял в отменно сшитом наряде из серого бархата.
Позади, у окна, расхаживал Йоханн Мауриск — по причине, которую Расиния так и не смогла постичь, все обращались к нему по фамилии. Мауриск был тоже худощав, но не так строен и изящен, а глубоко запавшие глаза придавали ему сходство с пустынным отшельником. Он постоянно находился в движении — вышагивал взад и вперед, теребил рубашку или бессознательно постукивал по подоконнику длинными костлявыми пальцами.
Кора отступила на шаг, сделала глубокий вдох и с видимым усилием овладела собой.
— Получилось! — повторила она. — Нет, я, конечно, знала, что получится, если все будет, как ты сказала, — но все равно верится с трудом. Ты хоть представляешь, что будет твориться в понедельник, когда откроются рынки? — Кора хихикнула. — Биржа просто утонет в кофейных зернах! Я знаю по меньшей мере три фирмы, которые копили товар в ожидании дурных новостей, — и вот сегодня я слышу, что они избавляются от всех своих запасов! И двух пенни за бушель никто не выручит!
Можно поставить сети ниже Великого Моста, — заметил Фаро, — ловить банкиров, прыгнувших в реку, и чистить их карманы.
Мауриск хлопнул ладонью по подоконнику и, развернувшись, одарил Фаро убийственным взглядом. Тот ответил ему проказливой ухмылкой. Судя но всему, у Мауриска совершенно отсутствовало чувство юмора, и оттого в компании Фаро ему было неуютно.
— Стало быть, новость уже дошла до рынка? — спросила Расиния.
— Еще днем, — отозвалась Кора. — Мы видели самого де Борга — надутый, как индюк, едва не лопался от важности.
— И мы преуспели?
Кора задохнулась, онемев от столь скромной оценки их достижений.
— Похоже, что да, — ответил за нее Фаро, ухмыляясь в потолок. Запрокинутая голова его болталась безвольно, как у сломанной куклы. — Не стану притворяться, будто я что–то понял. Но, судя по всему, мы сорвали банк.
— Да ведь это же так просто! — пылко возразила Кора. — Я купила акции де Борга по десять пенсов, с маржой девяносто пять пунктов, а сегодня, когда Биржа закрылась, их стоимость вернулась к номиналу. Таким образом, после всех сборов и вычетов мы получаем чистую прибыль примерно сто восемьдесят к одному.
По правде говоря, Расиния тоже мало что смыслила в тонкостях биржевой игры, зато вполне доверяла суждениям Коры. Она же, в конце концов, вундеркинд. И тем не менее при последних словах принцесса резко выпрямилась и навострила уши. Что–что, а умножать она умела, и «сто восемьдесят к одному» означало, что скромный фонд, с таким трудом пополнявшийся членами кружка, за сутки, как по волшебству, превратился в весьма солидное состояние.
— Мне тут пришла в голову одна мысль, — сказал Фаро. — Не то чтобы я предлагаю всерьез, но, знаете, мы могли бы просто взять эти деньги и пуститься в бега. Уехать в Хамвелт и жить там по–королевски до конца своих дней.
Он обвел взглядом комнату, оценил негодующий вид Мауриска, мгновенно насторожившуюся Расинию — и обреченно вздохнул:
— Ладно. Говорю же, я не всерьез.
— Дело не в деньгах, — сказала Расиния. — У нас иная цель.
— Разумеется, дело не в деньгах, — подхватил Мауриск. — Я всегда говорил, что деньги — лишь второстепенный, отвлекающий фактор. Мы должны быть там… — он выразительно ткнул пальцем в окно, — пробуждать сознание народа и…
Фаро рассмеялся и с кошачьей ловкостью соскользнул с дивана. Приземлился на корточки, передернул плечами и выпрямился.
— Думается мне, что с сознанием  у народа все в порядке, — заметил он. — Люди прекрасно сознают,  что происходит. Они просто не представляют, что с этим можно сделать.
— Тогда нам надлежит сказать им… — начал Мауриск, но Расиния вмешалась прежде, чем разгорелся уже привычный спор.
— Как бы то ни было, мы изрядно продвинулись, — заявила она, намеренно повышая голос.
— Безусловно, — согласился Фаро. — Хотя одному богу ведомо, куда именно.
Он воодушевленно хлопнул себя по бедрам:
— По–моему, за это стоит выпить. Сейчас вернусь.
С этими словами он вышел, а Расиния повернулась к Мауриску:
— Где Бен и доктор? Появятся сегодня?
— Нет, — нахмурясь, ответил тот. — Они отправились в Новый город. На разведку, как Бен это назвал, хоть и не соизволил сообщить, что именно они собрались разведывать.
Кора многозначительно поиграла бровями и изобразила развратный смешок. Мауриск фыркнул. То была шутка: вряд ли кто из этих двоих, что отсутствовали на сегодняшнем собрании, вздумал бы посещать знаменитые бордели Южного берега.
— Я узнала кое–что интересное, — пояснила Расиния. — Что ж, расскажем им позже.
Она сделала паузу, потому что дверь распахнулась и в комнату ввалился Фаро с двумя бутылями под мышками.
Мой осведомитель из дворца сообщил любопытную новость.
— Правда? — оживилась Кора. — Это можно использовать на бирже?
— Хм… не уверена. Король собирается назначить графа Миерана на пост министра юстиции.
Воцарилось молчание. Фаро откупорил одну из бутылей и принялся расставлять на столе кружки.
— Это не тот ли самый граф Йонас–как–его-там, который так геройски разгромил язычников в Хандаре?
Расиния кивнула:
Граф Янус бет Вальних–Миеран.
— И что мы о нем знаем? — осведомился Мауриск.
— Немногое, — призналась Расиния. — Одно известно наверняка: он терпеть не может Орланко, и герцог отвечает ему взаимностью.
— Тогда это назначение для нас выгодно, — заключила Кора. — Враг моего врага, и так далее…
— Ну, не знаю, — с сомнением отозвался Фаро. — Судя по моему опыту, враг твоего врага скорее всего воткнет тебе кинжал в спину, пока ты будешь возиться с врагом номер один.
— Что ж, увидим, — сказал Мауриск, — и довольно скоро. Гифорт — вот что на самом деле важно. Если граф Миеран назначит главой жандармерии новое лицо, одно это расскажет нам кое–что о его планах на будущее. Если же он повысит в должности Гифорта…
— То у меня будет еще один повод выпить, — перебил Фаро. — Гифорт — старый пердун с голубой кровью вместо мозгов… что, впрочем, не редкость в окружении его величества.
— Да правит он долго! — пробормотала Кора, и все остальные, не раздумывая, эхом повторили ее слова.
— Эй, — воскликнул Фаро, — такое лучше произносить с вином в руке!
И он принялся раздавать кружки. Мауриск ожег его неприязненным взглядом и обернулся к Расинии.
— Что–нибудь еще? — осведомился он. Мауриск был трезвенником липший повод для разногласий между ним и выпивохой Фаро.
— Пока больше ничего, — ответила Расиния, принимая кружку.
Вечно мрачная физиономия Мауриска стала еще мрачнее.
— В таком случае я откланяюсь.
Ловко увернувшись от попытки Фаро всучить кружку и ему, он направился к двери и с грохотом захлопнул ее за собой. Мгновение Фаро смотрел вслед, изображая щенка, брошенного жестокосердым хозяином, затем буйно расхохотался и повернулся к Расинии и Коре.
— Скатертью дорога! — бросил он, щедро отхлебнул и, смакуя, проглотил вино. — Ей–богу, Рас, не понимаю, как тебе взбрело в голову втянуть его в заговор!
— Он умен, — ответила Расиния, — и мечтает вырвать власть из рук Орланко… И всей душой верит в свою мечту, — прибавила она, поднося кружку к губам.
Вино и впрямь недурное, подумалось ей. Несмотря на захудалый вид, «Синяя маска» могла похвастаться отменным погребом. Немытые полы и ветхая мебель были всего лишь притворством, чем–то вроде декорации: при такой выгодной близости к Университету арендная плата за «Маску» была наверняка выше, чем за многие городские особняки.
«Притворство». Расиния смотрела в глубину своей кружки, не принимая участия в общем разговоре. Фаро, впрочем, и так болтал за троих, театрально флиртуя с Корой и от души хохоча над своими же собственными шутками.
«Все это — притворство». Расиния Смит, по сути, такая же декорация, как и «Синяя маска». Так же, как — если уж на то пошло — и Расиния Орбоан, изнеженная пустоголовая принцесска, какую она успешно изображала в Онлее всякий раз, когда требовали официальные церемонии. Она могла бы быть настоящей — но четыре года назад умерла, выкашливая легкие на постели, провонявшей мочой и рвотой. Существо, которое поднялось с этой постели, было… чем–то иным, самозванкой.
Расиния ощутила, как в глубине шевельнулась — едва заметно — тайная сущность. Напиться допьяна ей не дадут: вероятно, сущность считала опьянение неким видом болезни, от которой следует избавиться. Однажды в качестве эксперимента Сот приволокла галлон крепкого, но отвратительного па вкус пойла, и Расиния выхлебала все в один присест. Единственным последствием этого подвига стало непреодолимое желание посетить уборную.
Лишь трое во всем Вордане знали, что за существо таится под масками, которые она носила. Первая — сама Расиния, вторая — Сот, кому она безоговорочно доверяла. Третьим был Последний Герцог, Маллус Кенгир Орланко. Именно герцог вмешался в ход событий, когда принцесса уже должна была умереть: призвал своих сторонников, служителей Истинной церкви в черных рясах и стеклянных масках, и они совершили нечто. 
Тогда Расиния еще не могла оценить всю блистательность этого хода, зато теперь понимала все, и даже слишком хорошо. После Вансфельдта сыновей у короля не осталось — так есть ли лучший способ держать в повиновении будущую королеву? Пусть просочится только слух, только смутный намек на правду — что принцесса проклята, одержима, что она даже не человек, — и толпа, возглавляемая всеми городскими священниками, будет надрываться, требуя ее смерти. Когда король умрет…
«Да правит он долго».
Расиния отхлебнула из кружки. Но отцу недолго осталось править, и это для всех очевидно. Уже сейчас город живет в страхе перед Конкордатом, и сборщики налогов выжимают из простого сословия все соки, чтобы выплачивать долг Короны Виадру. Когда отец умрет, на трон воссядет принцесса, но истинным королем — во всем, кроме титула — будет Орланко. Его северные союзники явятся получить свои барыши, и, без сомнения, скоро Расинию обручат с каким–нибудь мурнскайским принцем, в то время как борелгайские торгаши обдерут страну до нитки, а фанатики в черных рясах сожгут Свободные церкви…
А потому Расиния Смит понемногу, шаг за шагом, создала свой маленький заговор и лгала на каждом шагу. Она предавала Кору и остальных, скрывая, кто она такая, предавала доверие своего отца — и при мысли об этих предательствах ее мутило, но иного выхода у нее не было. Если только герцог узнает, что на самом деле она вовсе не пустоголовая послушная кукла…
Кора засмеялась, и Фаро удовлетворенно ухмыльнулся. Расиния отвела взгляд и снова уткнулась в кружку. «На самом деле это вовсе не такое уж и предательство. Все мы хотим одного и того же». Вернуть власть в Вордане ворданаям и избавиться от Последнего Герцога. Чтобы не было больше сборщиков налогов, чтобы борелгайские банкиры не доводили честных купцов до нищеты. Чтобы люди не исчезали бесследно по ночам и не всплывали в реке неопознанные тела. Чтобы дикие крики не доносились больше из застенков Вендра…
Расиния знала, что поступает правильно. Иначе нельзя. Даже отец понял бы это, правда?

Глава вторая

Маркус

— На третий день, — продолжал Маркус, — наши силы были уже на исходе, и громадные корабельные орудия разносили вдребезги всё вокруг. Не поспей полковник так вовремя, мы вряд ли продержались бы до наступления ночи. Мне пришлось самому ввязаться в схватку…
Он осекся. «И Адрехт спас мне жизнь и лишился руки». Адрехт, лучший друг, который потом пытался убить его — и от которого теперь осталась лишь груда костей, белеющих где–то в необъятных песках Большого Десола. Вместе с костями других таких же отступников.
Граф Торан, министр военных дел, ничего об этом не знал. Его обрюзгшее лицо горело воинственным пылом — отраженным светом чужого боя.
— Превосходно, капитан! Превосходно! Вас не посещала мысль перенести на бумагу свои впечатления об этой кампании? Разумеется, полковник Вальних представит официальный отчет, но для нас важно получить описание событий с разных точек зрения — чем больше, тем лучше. Уверен, тот же «Обозреватель» с радостью ухватился бы за возможность издать вашу скромную монографию.
Маркус приложил все усилия, чтобы не скривиться.
Благодарю, сэр. Кажется, когда мы покидали Хандар, Зададим… то есть капитан Стоукс, взялся записать свои воспоминания.
Он не стал добавлять, что труд Зададим Жару, под названием «По пустыне с окровавленной саблей», грозил обернуться не скромной монографией, а как минимум эпопеей.
— Чудесно! Предвкушаю момент, когда смогу их прочесть. — Торан оглянулся через плечо. — Я всегда говорил, что наши солдаты, если ими командовать как должно, дадут достойный отпор любой армии в мире! Разве не так?
Эта реплика была направлена уже в другой конец небольшой приемной. Герцог Маллус Кенгир Орланко сидел в кресле, едва доставая коротенькими ножками до пола, и праздно перелистывал огромную конторскую книгу в кожаном переплете. Сейчас он поднял голову, и линзы очков отразили свечное пламя и сверкнули кольцами слепящего света.
— Да, Торан, — сказал он, — вы действительно именно так всегда и говорили. Осталось, чтобы наши солдаты научились ходить по воде, — и тогда весь мир будет у наших ног.
Маркусу трудно было поверить, что это и есть тот самый Последний Герцог, министр информации и глава наводящего страх Конкордата. Куда больше он смахивал на жизнерадостного старичка — по крайней мере, пока выпуклые линзы его очков не обратились в сторону Маркуса. Тогда стали видны глаза, многократно увеличенные и искаженные линзами, как будто принадлежащие совершенно другому человеку. Верней, даже не человеку. Такие глаза могли быть у подводного чудовища, что обитает на дне морском, в толще вод, и никогда не поднимается к дневному свету.
«Ты послал ко мне Джен. — Маркус выдержал взгляд герцога со всем хладнокровием, на какое был способен. — Ты послал ее и велел сделать все, что она посчитает нужным».
С самого начала он знал, что Джен работает на Конкордат, но отчего–то все же позволял себе верить… «Чему? Тому, что она могла в меня влюбиться?» По меньшей мере, думал Маркус, под конец она была со мной откровенна. Той страшной ночью, в пещере, исполненной чудовищ, Джен выплюнула ему в лицо всю правду и явила свой истинный облик: не просто агент Конкордата, но игнатта семприа,  Окаянный Инок. Один из демонов–убийц, служивших церкви, которая, по всеобщему убеждению, прекратила существовать больше ста лет назад.
В самом конце Маркус попытался убить ее, но Джен без малейшего труда обратила в прах все его усилия. И только Игернгласс неким способом, для Маркуса так и оставшимся непостижимым, сумел использовать силу Тысячи Имен, чтобы одолеть ее. К тому моменту, как Маркус покинул Хандар, Джен все еще не пришла в себя — и Янус не думал, что она когда–либо очнется.
«Ты уверен? — спросила его Джен. — Ты уверен?..»
Граф Торан что–то говорил, но Маркус не уловил из его речи ни единого слова. Он улыбнулся министру военных дел, лихорадочно прикидывая, как бы, не нарушая этикета, попросить повторить, но негромкий стук закрывшейся двери спас его от неизбежного конфуза. Из опочивальни короля бесшумно выступил Янус.
— Что ж, — проговорил Последний Герцог, — полагаю, вас можно поздравить?
Полковник граф Янус бет Вальних–Миеран чопорно поклонился. Для визита в королевский дворец он надел парадный мундир, в котором Маркус прежде ни разу его не видел: нечто среднее между традиционной военной формой и облачением, более приличествующим придворному. Оно включало в себя длинный тонкий плащ, изящными всплесками вторивший каждому движению, отороченный ярко–алым и синим — цветами графов Миеран. Рядом с ним Маркус в заурядном полевом мундире, не украшенном позолотой и местами вылинявшем от частых стирок, чувствовал себя оборванцем.
— Благодарю, ваша светлость, — сказал Янус. — Я приложу все старания к тому, чтобы достойно послужить его величеству.
— Так он, стало быть, все же настоял на своем? — отозвался Торан. — Знаете, я ведь не был в восторге от этого назначения. Поймите, я ничего не имею лично против вас, но, как по мне, эта должность все же не слишком подходит для военного. Я‑то рассчитывал, что вы пригодитесь мне на другом месте. Впрочем, полагаю, его величеству виднее.
— Безусловно, — поддакнул Янус.
Маркус почувствовал себя школяром, что явился в класс и обнаружил: все, кроме него, давно готовы к экзамену, которого даже не было в расписании. Янус, как обычно, ничего ему не объяснил — ни во время малоприятного путешествия в Вордан, ни после того, как они прибыли в Онлей. Сейчас он, впрочем, очевидно, сумел разглядеть замешательство на лице Маркуса и сжалился над своим подчиненным.
— Король почтил меня высочайшим доверием, — пояснил он. — Меня ввели в кабинет министров в качестве министра юстиции, и моим заботам вверены суды и жандармерия.
Из угла приемной донесся отчетливый шорох. Здесь навытяжку стояли представители всех трех соединений, отвечавших за безопасность короля, — так тихо, что Маркус почти забыл об их присутствии. Рослый сержант Норелдрайского Серого полка — высокая шапка придавала ему особую внушительность. Гренадер Королевской гвардии, блиставший безупречностью синего мундира. И само собой, жандарм в темно–зеленой форме, пошитой более изысканно, нежели та, какую носили рядовые блюстители закона. Именно он, услыхав слова Януса, вытянулся и четко откозырял.
— Кстати о жандармерии, — вновь заговорил Орланко после того, как Янус кивнул и знаком приказал жандарму стать вольно. — Насколько мне известно, пост капитана там сейчас вакантен. Если хотите, мои люди подготовят досье нескольких подходящих кандидатов. Полагаю, после кончины предыдущего министра эти обязанности исполнял вице–капитан Гифорт, но он…
— Благодарю, ваша светлость, — перебил Янус, — но в этом нет необходимости. Мой выбор прост: эту должность займет капитан Д’Ивуар.
Что?! — Взгляд неестественно выпуклых глаз герцога переместился на Маркуса.
— Что?! — эхом повторил Маркус.
Он уставился на Януса. Веко полковника едва заметно дрогнуло. Маркус не обладал безупречной способностью Фица угадывать невысказанные желания начальства, однако же понемногу осваивал искусство читать выражение лица полковника. «Позже», — говорило это едва уловимое движение.
— Отличная мысль! — заявил Торан. — В том–то и беда нынешней жандармерии, что в нижних чинах полно бездельников, а наверху — законников. Кто еще расшевелит это болото, как не бравый честный солдат, — я имею в виду присутствующего здесь капитана! Лучшего выбора и сделать невозможно.
Маркус был не настолько глуп, чтобы поверить, будто министр военных дел за считаные минуты разговора проникся к нему такой  симпатией. Заявление Торана было лишь выпадом в сторону Орланко. Маркус ощутил себя рыбаком, что на утлой лодчонке выгребает между двух иноземных мановаров, помимо воли втянутый в чужую непонятную схватку, и лишь пригибается ниже борта, прячась от залпов, которыми обмениваются противники. Угодил ли залп Торана в цель, он так и не понял, но Орланко и бровью не повел.
— Уверен, капитан превосходно справится с делом.
Последний Герцог закрыл конторскую книгу и поднялся из кресла:
— А теперь я вынужден откланяться. Граф Миеран, мои подчиненные, безусловно, будут счастливы предоставить любые сведения, какие только могут вам понадобиться на новой должности.
Он сопроводил эти слова более чем небрежным поклоном:
— С нетерпением жду возможности поработать вместе.
— И я также, ваша светлость, — ответил Янус. — Ваше превосходительство, позвольте и нам удалиться. Мне многое нужно сделать.
— Безусловно, — согласился Торан.
И тут же добродушно погрозил пальцем:
Но не думайте, что это избавляет вас от составления отчета по Хандару!
— И в мыслях не было, — заверил Янус. — Пойдемте, капитан.
Жандарм, замерший у двери, вновь откозырял, когда они проходили мимо. Коридор снаружи вел к боковому выходу из королевских апартаментов, куда более скромному, чем парадный вход в аудиенц–залы. Все дворцовые коридоры были обильно украшены причудливой отделкой, и этот не оказался исключением: всюду, куда ни глянь, красовались крохотные рельефные орлы с еще более крохотными зеркальными глазами. В искусно замаскированных канделябрах мерцали свечи.
— Сэр… — начал Маркус.
— Джикат,  — шепотом перебил его Янус.
То было слово из наречия хандараев, на котором на сотню миль окрест говорили от силы два–три человека. Хандарайский язык — древний и весьма выразительный. «Джикат» означало «тихо», но не только. Буквальный перевод мог бы звучать так: «тишина, которую мы соблюдаем в присутствии врагов».
«Врагов?»
Маркус промолчал.
— Вернемся к себе, — сказал Янус. — Там уже все должно быть готово.

* * *

Незримая и вездесущая клика, управлявшая хозяйством королевского дворца — а порой Маркус подозревал, что и самим королевством, — выделила для Януса и его свиты летний домик на одной из извилистых, присыпанных гравием аллей, что покрывали всю придворцовую территорию, словно нерадивая служанка вывернула над ней гигантское блюдо лапши. «Летними домиками», как правило, именовали двухэтажные особняки из камня и бруса, изысканно обставленные, с собственной кухней, купальней и прочим, с собственным штатом прислуги и сторожами. Тот, где поселили прибывших из Хандара, назывался «Летний домик леди Фарнезе». По видимости, у королей Вордана с давних пор вошло в привычку строить такие жилища для друзей, любовниц и снискавших особую монаршую благосклонность придворных, а после того как изначальный владелец отходил к праотцам или впадал в немилость, «домик» получал новое предназначение: служить приютом для гостей двора.
Небольшие наряды норелдраев в серой форме патрулировали окрестности дома, впрочем, скорее для видимости; зато у парадного входа в «Летний домик леди Фарнезе» стояли двое часовых в незнакомых Маркусу мундирах: того же покроя, что армейская форма, но с двойной — красное на синем — каймой, какая украшала и парадное облачение Януса. Маркус предположил, что эти люди подчиняются тому напрямую, не как полковнику, но как графу Миерану, и его предположение вскоре подтвердилось. Один из часовых — лейтенант, судя по нашивке на плече, — шагнул вперед и взял под козырек.
Янус представил их друг другу:
— Лейтенант Медио бет Улан, Первый Миерантайский волонтерский полк. Капитан Маркус Д’Ивуар, прежнее место службы — Первый колониальный пехотный полк.
— Для меня это большая честь, сэр, — произнес Улан с явственным выговором, характерным для жителей глубинки. Лейтенант был молод, гладко выбрит и хорош собой и так лихо вытягивался в струну и козырял, что Маркус невольно приуныл. — Спасибо вам, что заботились о молодом хозяине.
— По большей части это он обо мне заботился, — хмыкнул Маркус. — Но в любом случае рад знакомству.
— Вы сделали то, о чем я просил? — обратился Янус к лейтенанту.
— Так точно, милорд! — Улан снова отдал честь. — Все готово!
— Хорошо. Идемте в дом.
В домике имелась прилично обставленная гостиная, вполне пригодная для приема посетителей. В ней находились еще двое миерантайцев; при виде Януса и его спутников они тотчас вытянулись по стойке смирно. Когда Улан знаком велел солдатам выйти и плотно прикрыл за ними дверь, Янус позволил себе удовлетворенно вздохнуть.
Здесь, я думаю, мы можем говорить спокойно. — Он покосился на Маркуса. — Последний Герцог знает обо всем, что происходит во дворце, так что не сомневайтесь: там хватает чужих ушей, как и почти во всех уголках Онлея. В конце концов, Паутина всего в миле отсюда, а он был бы никудышным пауком, если бы не знал, что творится в его собственном логове.
— Почти во всех уголках Онлея, но не здесь?
— Здесь лейтенант Улан и его люди будут неусыпно оберегать нас от соглядатаев. Они уже перетряхнули весь особняк в поисках тайников… кстати, что–нибудь обнаружили?
— Да, милорд, — отозвался Улан. — Мы нашли люк и под ним потайной ход через фундамент дома, а также место снаружи, где по лепнине, как по лестнице, можно было добраться до лаза на крышу. Оба тайника запечатаны согласно вашим указаниям.
— Что местные слуги?
Лейтенант скривился.
— Пришлось долго пререкаться — никак не понимали, что вы вправе привезти собственную прислугу, — но в конце концов мы их убедили. Я уже послал в Миеранхаль за нашими людьми, но прибудут они только через день–два.
— Миеран — отдаленное и весьма обособленное место, — пояснил Янус, обращаясь к Маркусу, — поэтому у нашего друга Орланко было не много шансов внедрить туда своих агентов. Я решил, что не помешает привезти сюда людей, которым мы можем доверять.
Маркус не разделял этой уверенности; но если Янус считает, что на Улана и его парней можно положиться, ничего не остается, как последовать его примеру. Капитан кивнул.
— Где лейтенант Игернгласс? — спросил Янус.
— Наверху, — ответил Улан. — Полагаю, спит.
— Пускай спит. Путь был долгий, а до завтрашнего дня он мне все равно не понадобится.
Он жестом указал на кресло:
— Садитесь, капитан. Лейтенант, не могли бы вы попросить Огюстена принести нам чаю?
— Конечно, милорд.
Маркус устроился в кресле, мимолетно поморщась от протестующей боли в пояснице — последствия сумасшедшей гонки в экипаже от самого побережья, двух мучительных дней тряски и доблестных стараний удержать в желудке собственный завтрак.
Путь и впрямь был долгий. К возвращению в столицу уже готовился весь Первый колониальный полк, но, получив известие о болезни короля, Янус не захотел ждать. Он реквизировал самое быстрое судно в гавани, причем не силой, а с помощью нехитрой уловки: спросил у капитана, сколько золота нужно, чтобы убедить его отказаться от нынешних пассажиров и груза и отправиться в Вордан, а затем пообещал в полтора раза больше, если тот доберется до места как можно скорее. Стройный видайский фрегат совершил рейс вдвое быстрей, чем тяжелые военные корабли, проскочив на всех парусах через шторм, который только чудом не отправил их ко дну.
Затем, вместо того чтобы повернуть на запад, к устью реки Вор, и неспешно тащиться вверх по течению, полковник со свитой высадился в Эссайле и вновь солидно потратился, наняв экипаж. Впереди них скакали галопом курьеры с приказом готовить на каждой станции свежих лошадей, а потому экипаж катился, почти не замедляя ход, до самой столицы. Даже знаменитые почтовые кареты обычно не ездят по ночам, но Янус оплатил и сменных кучеров, и сменных лошадей, а широкий Зеленый тракт был достаточно ровным, чтобы ехать при свете факелов. В итоге граф Миеран и его скромная свита преодолели три сотни миль от Эссайла до окраин Вордана за тридцать шесть с небольшим часов наверняка своего рода рекорд.
Пары часов сна, которые Маркусу удалось урвать между прибытием и вызовом во дворец, не хватило, чтобы оправиться после двухдневной гонки, и трудно было винить лейтенанта Игернгласса в том, что тот воспользовался случаем отдохнуть как следует. Он и сам сейчас боролся с коварством мягкого, возмутительно уютного кресла, и лишь снедавшее его беспокойство не давало Маркусу бессовестно задремать.
Янус одарил его знакомой беглой полуулыбкой:
— Полагаю, у вас накопилось немало вопросов? Простите, что не мог просветить вас раньше. Негоже было преждевременно раскрывать карты.
— Накопилось, — признал Маркус. — Что сказал вам король? И зачем вы решили поставить меня во главе жандармерии? Вы же знаете, я ничего не смыслю в городском…
Янус жестом остановил его.
— Позвольте начать с самого начала. Кажется, я упоминал, что между мной и герцогом Орланко имеются определенные разногласия?
— Да, я уже догадался.
— Наш успех поставил герцога в нелегкое положение, — сказал Янус, и вновь на его губах промелькнула все та же полуулыбка. — Он не знает, что именно произошло в храме. Все, что ему известно: изначальный план завладеть Тысячей Имен и уничтожить меня провалился, а посланный им убийца не вернулся в Вордан. В то же время победа в Хандаре принесла мне некоторую известность в народе, а также благосклонность его величества и министра военных дел.
— Представляю, как это его уязвило.
Янусу еще предстояло объяснить, что же такое адски важное сокрыто в тех древних стальных пластинах, которые он называл Тысячей Имен. Впрочем, после личного знакомства с миром демонической магии Маркус не был уверен, хочется ли ему услышать это объяснение.
— Именно так. Тем не менее, вернувшись сюда без солдат Первого колониального, я поставил себя в невыгодное положение. Помимо вас, лейтенанта Игернгласса и лейтенанта Улана с его людьми, мне в этом городе некому безоговорочно доверять. В то время как Орланко чувствует себя здесь как дома, изучил все и вся, и к его услугам орды соглядатаев и вся мощь Конкордата.
Маркус нахмурился:
— Зачем же мы сюда так торопились? Можно было выждать и прихватить полк с собой.
— К сожалению, в данном случае выждать означало бы заранее проиграть.
Янус выпрямился, откинувшись на спинку кресла: в гостиную вошел Огюстен с чайником и двумя чашками на подносе. Появление старого слуги напомнило Маркусу, как остро ему недостает Фица Варуса, личного адъютанта. Янус предложил, чтобы Фиц проследил за сборами и погрузкой Первого колониального, и Маркус скрепя сердце согласился: в его отсутствие командиром полка остался Вал, а тот никогда не был силен в таких делах.
Получив в свое распоряжение чашку дымящегося чаю, Янус продолжил:
— Вам известно, что король очень болен.
— Вы говорили, он умирает.
— Да, хотя это еще не стало достоянием гласности. После его смерти — а боюсь, это случится довольно скоро — трон перейдет к принцессе.
Маркус принял свою чашку из рук Огюстена, притворившись, что не заметил насупленных бровей старика. Тому никогда не нравилось, что хозяин так безгранично доверяет Маркусу.
— Итак, — сказал он вслух, — Расиния станет королевой.
Правящей королевы в Вордане не было добрых триста лет — и никогда в истории страны не было королевы столь юной. Грядет… смутное время.
— Судя по тому, что я слышал, — заметил Маркус, — Последний Герцог успешно справляется со всякого рода смутами.
— В том–то и суть, — живо отозвался Янус. В городе растет недовольство. Орланко не пользуется всеобщей любовью.
— Чего еще ждать тому, кто железной рукой поддерживает порядок? — пожал плечами Маркус, намеренно умолчав о том, что стараниями полковника и ему теперь предстоит та же участь. — Тем более что всегда найдутся те, кто готов учинить беспорядки — был бы только повод. Помните бунты после нашего поражения при Вансфельдте?
— Боюсь, отдельными бунтами дело не ограничится. Затевается полновесное восстание.
— Шутите? — недоверчиво хмыкнул Маркус. — У нас не было настоящих революций со времен Фаруса Четвертого и Очищения.
Времена меняются, капитан. Как давно вы посещали столицу?
Маркус задумался, вспоминая, и вдруг ощутил себя чудовищно старым. Он помнил лишь, как в последний раз уезжал из дома, как махал рукой младшей сестренке, когда экипаж рывком тронулся и знакомый до боли ветхий особняк постепенно скрылся за поворотом…
Он оборвал воспоминания прежде, чем те увлекли его в привычную тьму.
— Наверное, когда закончил академию. Девятнадцать лет назад.
— После Вансфельдта многое переменилось. По окончании войны Орланко едва ли не открыто сделался пособником борелгаев, и с тех пор их влияние в стране только возросло. Борелгайские купцы управляют Биржей, борелгайские банкиры заправляют казначейством, борелгайские священники Истинной церкви проповедуют на улицах. Ничто так не раздражает народ, как засилье иноземцев. — Янус многозначительно вскинул бровь. — Уж нам–то с вами это хорошо известно.
Маркус невесело усмехнулся:
— Что ж, резонно. Борелгаев не любят. Как это приведет к революции?
— Никто не верит, что Расиния сможет править сама. Когда она воссядет на трон, подлинная власть перейдет к Орланко — а это, по глубокому убеждению народа, означает, что начатое десять лет назад борелгайское завоевание окончательно завершится. Одно дело — поднимать мятеж против законного монарха, и совсем другое — восстать против королевы, которую все поголовно считают иноземной марионеткой.
— Не хочу показаться бесчувственным, — сказал Маркус, — но все же: что из того? Если это правда, Орланко наверняка давно подготовился к такому повороту событий.
Безусловно. Более того, я уверен, что на это он и рассчитывает. Восстание будет утоплено в крови, а последующие репрессии надежно укрепят его власть. Тогда его уже не остановить. — Янус наклонил голову к плечу. — Теперь понимаете, почему пришлось так спешить? Если бы король скончался, пока мы были еще в пути, у нас не осталось бы шанса принять участие в игре.
— Яйца Зверя! — не выдержал Маркус. — Простите за прямоту, полковник, но эта «игра» меня что–то не слишком привлекает. Вордан в вашем описании очень уж похож на Эш–Катарион в канун Искупления — вы же помните, чем это закончилось? Уж лучше бы мы оставались в Хандаре.
— Для вас, капитан, это, может быть, и выход — но не для меня. Если Орланко сосредоточит всю власть в своих руках, у него больше не будет причины опасаться меня. Даже море Демона вряд ли его остановит.
Судя по тону, Януса это обстоятельство не особенно тревожило, но Маркусу живо вспомнилась Джен во всем устрашающем блеске своей нечестивой мощи, и он невольно содрогнулся.
— Кроме того, — продолжил Янус, — у меня есть обязательства перед королем… и перед будущей королевой.
— Так что же все–таки сказал его величество? Назначить вас министром юстиции, когда дело идет к уличным боям, все равно что заранее обречь вас на поражение.
— По счастью, сходство нынешней ситуации с Эш–Катарионом не так разительно, — отозвался Янус. — Король, разумеется, всегда был осведомлен о честолюбивых помыслах Орланко. Он попросил меня стать противовесом влиянию Последнего Герцога в кабинете министров. Защитить Расинию и приложить все силы, чтобы она смогла править собственной волей.
— Всего–то? — пробормотал Маркус.
— Он в отчаянном положении, — пожал плечами Янус. — И знает, что Орланко способен так или иначе перетянуть на свою сторону даже самых честных и преданных Короне людей. Королю нужен был тот, кто уже заслужил ненависть Последнего Герцога. То, что победа в Хандаре принесла нам известность, тоже оказалось как нельзя кстати.
— Ладно, — согласился Маркус. — Вы правы. И как же мы будем действовать?
Янус вновь одарил его знакомой беглой улыбкой.
— Пока не знаю.
— Что?!
— Капитан, мы не пробыли здесь и дня. Все известные мне сведения устарели на несколько недель. Нужно получить новые доклады от осведомителей и составить план действий. То и другое потребует времени.
— Восхитительно, — буркнул Маркус.
— Впрочем, одно уже можно сказать наверняка. Мы должны узнать, насколько глубока связь между герцогом и Черной Курией. Это прольет свет на… многие обстоятельства.
«Ты уверен?» — прозвучал в памяти голос Джен. Маркус медленно кивнул.
— Каким образом?
Первым шагом стала ваша новая должность. Чем больше союзников будет у нас среди городских властей, тем лучше.
— Моя новая должность не означает, что вся жандармерия поголовно встанет на вашу сторону, — возразил Маркус. — Тем более если речь идет об уличных боях. Когда твой противник носит точно такой же мундир, поневоле задумаешься, чьему приказу подчиняться.
Адрехт… Маркус вновь увидел его как наяву: озлобленный, угрюмый, безнадежно вцепившийся в пустой левый рукав.
— Безусловно, — легко согласился Янус. — И я нисколько не сомневаюсь: жандармерия буквально кишит агентами Конкордата. Сделаете то, что в ваших силах. А когда мы обнаружим Черных священников, у вас будет законное основание расследовать их деятельность.
— Думаете, это возможно? При поддержке Орланко они могут укрыться так, что вовек не сыщешь.
— У меня есть один многообещающий след — зацепка, так сказать. Привыкайте к своим новым обязанностям, а я буду делать то, что в моих  силах. А пока предлагаю вам поспать. Крепкий сон в удобной кровати в высшей степени благотворно скажется на вашем расположении духа.
«После всех этих разговоров, — подумал Маркус, — благотворней всего спать не слишком крепко».
— Да, — добавил Янус, задумчиво попивая чай, — прежде чем отправиться исполнять мою рекомендацию, будьте так любезны разбудить лейтенанта Игернгласса. Хотелось бы перекинуться с ним парой слов.

Винтер

Череда сумбурных видений жаркого сна. Тесно прильнувшее тело — разгоряченное, нежное; тонкие пальцы, сладостно скользящие по коже. Касание губ — вначале осторожное, затем все более настойчивое и жадное. Дыхание обжигает шею, руки путаются в волне темно–рыжих волос, слипшихся в поту любострастия. Взгляд зеленых глаз пронзает, точно лезвие кинжала…
«Джейн!» Винтер застонала, просыпаясь, и разлепила веки. Было душно, пахло пылью, плотно задернутые тяжелые занавеси на окнах преграждали путь дневному свету, отчего в комнате царил причудливый полумрак. Кровать, где она лежала, была громадная и до непристойности мягкая, и вдобавок ее со всех сторон уютным гнездом окружали шелковые подушки. Та, на которой покоилась ее голова, отсырела от пота.
Впрочем, с того самого страшного дня в десолтайском храме кошмары, снившиеся ей годами, сменились другими. В новых снах Винтер вначале лишь смутно чудилось: она заточена, заперта во тьме, а издалека монотонно, ни на миг не прерываясь, бормочут невнятные голоса. По пути из Хандара голоса эти с каждым разом становились все явственней, и наконец в их речитативе стали различимы отдельные слова. Непостижимым образом она знала, что видения подымаются из самых недр ее существа, где сытым хищником, дремотно переваривающим добычу, залег дух, Янусом названный Инфернивором.
Сны о Джейн становились почти облегчением, старой болью, к какой душа уже притерпелась. Джейн, которую Винтер любила и которую бросила на произвол ужасной судьбы. Память, от которой она бежала за тысячу миль, за море.
«А теперь я вернулась». Под другим именем, в ином обличье, но все же…
Стук в дверь прозвучал как спасение. Винтер попыталась сесть, но необъятная пуховая перина без труда свела попытки на нет и завалила ее набок. Перекатываясь, проваливаясь в облако пуха, кое–как она добралась до края кровати. Стук повторился.
— Лейтенант Игернгласс!
Это был голос капитана Д’Ивуара. Пыхтя, Винтер съехала с перины, пинками избавилась от простыни, опутавшей ноги, и соскочила на пол.
— Я не сплю! — отозвалась она. — Минутку!
В углу комнаты стояло зеркало во весь рост — удобство, которое почти не встречалось в Хандаре. Винтер привычно осмотрелась, проверяя, в порядке ли мужская личина. Янус знает, что она женщина, а вот капитану Д’Ивуару это неизвестно, да к тому же в доме есть еще слуги и охрана. Что ж, лейтенантский мундир в порядке, лишь пара пуговиц расстегнулась — видимо, когда ворочалась во сне. Судя ио всему, едва успев стащить с себя сапоги, она тут же провалилась в сон.
Она застегнула пуговицы, поправила воротничок, поддернула обшлага и, решив, что выглядит приемлемо, направилась к двери. Здесь на дверях имелись засовы — еще одна мелочь, к которой предстоит привыкнуть. Хандараи по большей части обходились занавесками.
Капитан Д’Ивуар ждал в коридоре. Под его глазами темнели круги, и Винтер мысленно порадовалась, что полковник дал ей отоспаться. Д’Ивуар, судя по виду, был готов рухнуть и заснуть, где стоял.
— Он вас ждет, — бросил капитан. Уточнять, кто «он», нужды не было. — Внизу, в гостиной.
— Есть, сэр.
— Если я ему понадоблюсь, ищите меня… — он ткнул пальцем в сторону других спален, — где–то здесь.
— Есть, сэр.
Капитан, пошатываясь, удалился. Винтер вышла в коридор, захлопнула за собой дверь и с любопытством огляделась по сторонам. По прибытии она была так измотана, что едва обратила внимание на дом, где их разместили. Сейчас, спускаясь по лестнице, она дивилась его внушительной пышности. Дом был огромен, с чрезвычайно высокими потолками и широкими коридорами, и всюду, где стены не были заняты громадными картинами, красовались забранные стеклом светильники; в них даже сейчас, в разгар дня, жарко пылали свечи. Картины, сплошь в золоченых, с причудливой резьбой рамах, в основном представляли собой мрачные размашистые пейзажи; изредка их разбавляли морские сцены. Ковер, по которому ступала Винтер, был пышнее и мягче ее армейского тюфяка.
Подобную роскошь ей доводилось видеть лишь во дворце в Эш–Катарионе, да и тот был частично сожжен и полностью разграблен еще до ее появления. Приют, где выросла Винтер, — «Тюрьма миссис Уилмор для девиц», как его называли обитатели, — в прошлом служил загородным особняком аристократа, однако все следы былой роскоши изгнали из его стен десятилетия настойчивых усилий миссис Уилмор. От непринужденного великолепия, которое окружало Винтер сейчас, захватывало дух.
С трудом верилось, что они и впрямь в Онлее. Королевский дворец и его окрестности всегда представлялись Винтер неким полумифическим местом — как небеса в верованиях хандараев, заоблачный край, где якобы обитают боги. Рассказы о короле и других жителях Онлея звучали не менее фантастично, чем те языческие россказни. Она и сейчас–то едва свыкалась с мыслью, что это место существует на самом деле и сюда можно вот так запросто прикатить в наемном экипаже.
Гостиной оказалась просторная комната на нижнем этаже дома, судя по виду, не имевшая никакого особого предназначения: пара книжных полок, камин, несколько кресел, диванчик и два–три вычурных столика. Янус сидел в одном из кресел, вытянув ноги на оттоманку, и просматривал пухлую пачку бумаг. Когда Винтер вошла, он поднял взгляд.
— А, лейтенант, — сказал он. — Надеюсь, хорошо отдохнули?
— Превосходно, сэр. После нескольких недель морского плавания и нескольких дней тряски в экипаже одна возможность лежать и не двигаться была сама по себе невероятной роскошью. — Капитан Д’Ивуар просил передать вам, что отправился спать.
— Оно и к лучшему. Сегодня все выбились из сил.
Глядя на самого Януса, трудно было заподозрить, что эти слова относятся и к нему.
— Присаживайтесь.
Винтер с некоторой неловкостью устроилась в кресле напротив, и Огюстен, бесшумно ступая, принес чай.
— Полагаю, — продолжал Янус, — стоит начать с того же, что капитану я уже сообщил. Здесь, в Онлее, все стены имеют уши, и это отнюдь не художественное преувеличение. Всегда — подчеркиваю, всегда — исходите из предположения, что вас подслушивают. Я доставил сюда несколько своих людей из графства Миеран, тех, кому доверяю, — и в данную минуту этот дом можно, с некоторыми оговорками, считать защищенным от чужих ушей. Так что свободно высказывайтесь обо всем, что касается нашего дела.
Янус намеренно выделил последние слова, впившись в Винтер многозначительным взглядом серых глаз. Она поняла намек с полуслова. «Тех, кому доверяю», вот как? Одно дело — полагаться на кого–то и знать, что он тебя не предаст, и совсем другое — доверить кому–либо тайну Тысячи Имен… а также участие Винтер во всей этой истории.
Я… понимаю, сэр. — Она помедлила. — И… каково «наше дело» в Вордане?
— Во многом почти такое же, как в Хандаре. Король назначил меня министром юстиции.
Винтер не знала, как следует принять эту новость, а потому предпочла подстраховаться:
— Поздравляю, сэр.
— Благодарю, лейтенант, — учтиво отозвался Янус, — но, боюсь, эта должность сулит нешуточные хлопоты. Столица на грани взрыва, и чем хуже королю, тем ближе эта грань. Предполагается, что я удержу город в узде, не имея ни времени на подготовку, ни возможности узнать, кто из подчиненных работает на… моих противников.
Два последних слова вновь заключали в себе много больше, чем могло показаться. Противниками Януса в политической жизни Вордана были герцог Орланко и его приспешники — но лишь нескольким избранным, в том числе Винтер, было известно, что на самом деле это противостояние гораздо глубже. Явление подлинной сущности Джен Алхундт наглядно показало, что здесь замешаны куда более зловещие силы. Черные священники — так назвала их хандарайка Феор, юная жрица, которую Винтер спасла от еретиков–искупителей.
Понимаю, сэр. — Винтер сосредоточенно отпила глоток чаю. И хорошо представляю, насколько вам нелегко.
Следовательно, опасаюсь, мне придется много больше обычного полагаться на вас и капитана Д’Ивуара — по крайней мере, пока не прибудут все остальные.
«Бобби, — тут же подумала Винтер, — а также Фолсом, Графф, Феор и весь Первый колониальный». Не говоря уже о невзрачных дощатых ящиках, битком набитых стальными пластинами, на которых запечатлены тайны тысячелетий.
— Сэр, я сделаю все, что в моих силах.
— Ловлю на слове, — тут же отозвался Янус с легкой, едва различимой улыбкой. — У меня есть для вас поручение.
Было в его голосе нечто такое, от чего Винтер стало не по себе.
«Я не буду в восторге от этого поручения, и он прекрасно об этом знает».
— Да, сэр?
— Один из первых очагов недовольства в городе — южные Доки. Там образовалось… скажем так, сообщество докеров и других разнорабочих. На их счету уже изрядное количество инцидентов, и не без насилия. Эти люди именуют себя Кожанами.
Понимаю. — На самом деле Винтер пока еще ничего не понимала.
— Жандармы пытались усмирить эту шайку, но безуспешно. Большая часть Доков — сущий лабиринт, и проникнуть туда или отыскать там что–либо практически невозможно. К тому же Кожанов негласно поддерживают местные. Один случайный арест, сопровождавшийся, я бы сказал, наглядной жестокостью, нисколько не остудил их пыл. Здесь требуется более тонкий подход.
— Тонкий, сэр?
— Внедрение, лейтенант. Необходимо больше узнать об этом сообществе. Наши заклятые друзья из Конкордата утверждают, будто сумели заслать туда нескольких агентов, но, судя по отсутствию видимых результатов, те либо скрывают, либо намеренно фальсифицируют полученные сведения. Мне нужен кто–то, на кого я могу положиться.
— Речь обо мне, сэр? — Винтер едва не расхохоталась. — Прошу прощения, но неужели вы и впрямь думаете, будто я смогу сойти за своего в компании крепких докеров?
— Но ведь я еще не сказал вам самого интересного, — возразил Янус.
Он подался вперед, и на губах его вновь заиграла все та же смутная улыбка. Да ведь он наслаждается,  поняла Винтер. Вот паршивец!
— У Кожанов имеется внутренний круг, и, судя по всему, он состоит исключительно из женщин.
— Что?
С минуту Винтер пыталась представить шайку мятежных докеров, которой командуют горластые торговки рыбой, — и потому до нее не сразу дошло, к чему именно клонит полковник.
— Что?! Сэр, вы шутите?
— Неужели же вы не сумеете выдать себя за женщину? — осведомился Янус, покосившись на охранников, что исполнительно застыли у входной двери. — Насколько я понимаю, вам уже доводилось проделывать нечто подобное.
— Я никогда не… то есть… — Винтер оборвала себя и сделала глубокий вдох. — Даже если бы я и… переоделся женщиной, это еще не значит, что я могу туда заявиться как ни в чем не бывало! Они все родом из Доков, так ведь? Я же… я же ни выглядеть, ни говорить, как они, не сумею!
— Да, вы и впрямь не слишком похожи на дочку рыбака. — В глазах Януса заплясали веселые искорки. — По счастью, есть и другой путь. Еще один очаг беспорядков — кварталы, прилегающие к Университету, те, что называют Дном. Студенты, как известно, любят поболтать, но крайне неохотно переходят от слов к делу. Время от времени те, кто сыт по горло политической говорильней, переправляются через реку и присоединяются к Кожанам. Полагаю, вы без труда сможете выдать себя за такого поборника решительных действий — и притом убедительно объяснить, отчего у вас нет ни друзей, ни полезных связей.
— Но…
Винтер никак не могла сказать то, что хотела. Не только из–за охранников, которые понятия не имели о ее тайне, но и потому, что не получалось даже найти подходящие слова. «Он хочет, чтобы я… надела платье и пошла так по улице у всех на виду?» Одна мысль об этом вызывала безотчетное отвращение: после двух лет страха быть разоблаченной вот так просто взять да и сбросить маску, которая почти приросла к лицу…
Она судорожно сглотнула.
— Сэр, я… ценю ваше доверие, но… не думаю, что справлюсь.
— Понимаю, нелегко согласиться на такое. С другой стороны, это ведь лишь маскарад, не более. Как только мы разберемся с нынешним кризисом, вы снова станете… собой.
— Я не…
— И, надеюсь, вы  понимаете, — Янус подался вперед, — насколько это важно. Никому другому я не могу этого поручить. И когда я говорю, что судьба страны, возможно, зависит от того, что мы предпримем в ближайшие дни или недели, — поверьте, я не драматизирую.
Винтер закрыла глаза и промолчала. Тугой шершавый комок застрял в горле, не давая ни заговорить, ни вздохнуть.
— Есть еще одно обстоятельство, — продолжал Янус. Перед тем как покинуть Хандар, вы попросили меня об услуге. Отыскать вашу… если не ошибаюсь, старинную подругу.
— Джейн! — Она резко открыла глаза. — Вы нашли ее?
— Пока еще нет. Однако, полагаю, мы на верном пути.
— Она жива? Она не…
Насколько нам известно. — Янус предостерегающе поднял руку. Дальнейшее может потребовать времени. Я лишь хотел дать вам понять, что помню о своем обещании.
Винтер впилась взглядом в лицо полковника, такое открытое и внешне бесхитростное, с вечной полуулыбкой, что никогда не затрагивала его серых непроницаемых глаз. Янус ни за что не скатился бы до прямого грубого предложения сделки «ты мне — я тебе», однако намек в его словах был вполне прозрачен: «Думая о том, что ты сделаешь для меня, помни о том, что я могу сделать для тебя».
В конце концов, не без горечи подумала Винтер, разве у нее есть выбор? Она дважды спасла Янусу жизнь в Хандаре, но в итоге оказалась в его полной власти. Ничего не остается, как смириться — и всей душой надеяться, что он знает, что делает.
— Я… попробую, — выдавила она, борясь с комком в горле. — Я по–прежнему считаю, что эти люди мне не поверят, но, если вы так хотите, я попробую.
— Разумеется, — негромко проговорил Янус. — О большем я просить и не смею.

Глава третья

Расиния

В том, что королевский дворец со дня на день ждет объявления траура, есть одно несомненное преимущество: никого не удивит, что наследная принцесса надолго уединяется в своей башне. Предаваясь скорби, само собой. Во всяком случае, Расинии удалось убедить в этом Сот. Покуда камеристка, спешно воротившись в Онлей, отвечала посетителям, что ее наследному высочеству нездоровится, Расиния могла впервые за много месяцев — вольготно бродить по городу при свете дня. Сот, правда, не по душе было оставлять ее без охраны, но, как резонно заметила сама принцесса, что с ней может случиться?
Тем более что ее сопровождал Бен Купер, и трудно было представить, что в его обществе Расинии что–то грозит. Бен, рослый широкоплечий юноша с рыжеватыми волосами и узким худым лицом, чем–то напоминал классические изображения святых угодников — тех, кто годами неустанно сокрушал неправедных и неверных. В дополнение к примечательной внешности природа наградила его жизнерадостным нравом, искренностью и обостренным чувством справедливости… по мнению Расинии, это было все равно что повесить ему на шею табличку «Пни меня». Присутствие Бена порождало у нее жгучие угрызения совести: во–первых, оттого, что приходилось ему лгать, во–вторых, из–за преданных щенячьих глаз, устремляемых на нее всякий раз, когда Бен думал, что она не видит.
Еще один спутник Расинии был слеплен из совсем другого теста. Студент–медик Джордж Сартон смахивал на сказочного подгорного кобольда. Ростом почти с Бена, он казался ниже оттого, что непрестанно сутулился, ходил бочком, по–крабьи, и съеживался от каждого прямого взгляда. Вдобавок он безнадежно заикался, что вызывало неизбежные насмешки. В кружок его ввел не кто иной, как Бен, обнаружив в невзрачном школяре могучий ум, что жаждал достойного применения.
Четвертым в их компании был Фаро, как всегда одетый в черное с серым, с рапирой у пояса, как диктовала мода. Расиния порой гадала, умеет ли он фехтовать и есть ли вообще клинок в этих изящных, с серебряной гравировкой, ножнах.
— Может, все–таки скажешь, куда и зачем мы идем? — обратилась она к Бену.
— Нет, — ответил тот, — не скажу. Не хочу, чтоб у вас создалось предвзятое мнение. Мне нужно знать, увидите ли вы то же самое, что увидел я.
Расиния лишь пожала плечами. По правде говоря, она просто наслаждалась возможностью удрать из затхлого лабиринта дворцовых коридоров. Они шли по мосту Святого Парфелда, самому новому из множества переброшенных через Вор мостов. Был ясный летний день, свежий ветерок с реки разгонял июльскую жару, и отсюда открывался обширный вид на оба берега. Слева, вверх по течению, высоко вздымались над лесистыми склонами холма на Северном берегу шпили Университета, а за плавным поворотом реки словно затаился низкий грузный силуэт острова Воров. Ниже по течению проступали гигантские облицованные мрамором арочные пролеты Великого Моста, а за ним — бесконечная череда складов и кирпичных доходных домов, что примыкали к докам. По реке в обе стороны плотным потоком шли суда всех мастей, и пассажирские лодчонки, ведомые парой–двумя дюжих гребцов, бесстрашно шныряли среди больших плоскодонных грузовых барж.
Компания только что прошла Биржу, где уже закипала привычная деловая суета. Впереди лежал Новый город — геометрически безупречная сеть мощеных улиц и впечатляющих зданий, четырехэтажных кирпичных кубов, чей изначальный рациональный замысел был уже едва различим за грудами мусора и теми повреждениями, что почти за сто лет нанесли местные обитатели. Некогда широкие, удобные для проезда улицы превратились в лабиринт, забитый бесчисленными торговыми лотками, мелкими кафе и просто нагромождениями всякой рухляди. Хаос зарождался из пустяков: стоило оставить застрявший у обочины фургон, и еще до конца недели один предприимчивый коммерсант уже торговал с него апельсинами, другой пристраивал сбоку полотняный навес для гаданий, а под фургоном находила себе приют нищенка с парой ребятишек. Внушительные фасады жилых домов имели неприглядный вид: часть кирпичей ободрана для личных строительных нужд, штукатурка размыта дождями, а неказистые стены густо покрыты афишами, объявлениями и ярко намалеванными лозунгами.
— У меня от этого места мороз по коже, — пожаловался Фаро. — Все эти улицы, расчерченные по линейке… будто кто–то устроил рынок на кладбище.
— Но это же л–л–логично, — возразил Сартон. Именно так его почти всегда и называли: Сартон, изредка «доктор» и никогда — Джордж. — В-верней, б-было бы л–л–логично при д-должной организ–зации.
Идем! — бросил Бен. И двинулся вниз по гранитным ступеням, ведущим с моста в Новый город, прямиком в хаотический водоворот местного предпринимательства.
Первыми их приветствовали продавцы газет, памфлетов и прочей макулатуры. То были в основном мальчишки лет восьми–девяти; они толпой бросались ко всякому, кого можно было заподозрить в том, что он имеет деньги и умеет читать. Свернутые листки были густо покрыты убористым печатным шрифтом, и в углу неизменно красовался маленький шарж автора — дабы облегчить распознание его творений. Каждый такой листок стоил пенни.
Расиния прошла мимо «Плакальщика», «Крикуна» и «Молельщика», но, к досаде Фаро, задержалась, чтобы купить свежие выпуски «Кузнеца» и «Висельника» — у того всегда было чему посмеяться. Вид ее кошелька вызвал новый наплыв продавцов, во все горло расхваливавших свой превосходный товар. Расиния сильно сомневалась, что кто–то из маленьких уличных оборванцев был в состоянии прочесть то, чем торговал, но это и не имело значения, в общем галдеже все равно нельзя было различить ни слова.
Бен купил пару газет, куда писали его друзья, а Сартон взял брошюру с иллюстрациями небезынтересных вскрытий. Фаро между тем отгонял всех, кто посмел к нему приблизиться, словно назойливых мух, но добился лишь того, что горластая орава окружила его и принялась дергать за рукава и полы камзола, норовя ущипнуть побольнее. Экзекуция прервалась, лишь когда некий востроглазый проныра разглядел, что через мост катит запряженный парой лошадей экипаж, и оборванцы вслед за ним ринулись к новой добыче, словно стая оголодавших скворцов.
— Газеты! — с отвращением пробормотал Фаро. — Убей бог, не пойму, чего ради их вообще печатают. Неужели этот хлам и вправду кто–то читает?
— Будь снисходительней, — с упреком сказал Бен. — В конце концов, большинство газетчиков на нашей стороне.
— Это они так утверждают. По мне, вся эта братия просто сборище трусов.
Расиния развернула «Висельника». Четверть листка занимала карикатурная гравюра с названием «Жизнь в Онлее». Сбоку доктор–хамвелтай (судя по смехотворно крошечной узкополой шляпе) трудился над распластанным в кровати больным в короне, от которого летели брызги крови. За столом на переднем плане восседал толстячок в огромных очках, в нем без труда можно было узнать герцога Орланко. Перед герцогом стояло блюдо истощенных человеческих трупиков с торчащими ребрами. Один из них герцог уже подцепил на вилку и с отвращением разглядывал. Костлявый, смахивающий на лису Рэкхил Григ стоял рядом, угодливо советуя: «ВОЗЬМИТЕ ДВА, ВАША СВЕТЛОСТЬ, ОНИ НЫНЧЕ ТАКИЕ МЕЛКИЕ».  На заднем плане упитанный борелгай с красным, как у пьяницы, носом, спустив штаны, бесцеремонно оседлал плачущую девицу в диадеме, которая, по видимости, представляла собой наследную принцессу. Ни малейшего сходства, подумала Расиния. Она молча передала листок Бену, а тот показал карикатуру Фаро.
— Не сказал бы, что это трусость, — заметил Бен.
Фаро фыркнул.
— Легко геройствовать, когда прячешься в укромном подвальчике и платишь гроши ребятишкам, чтобы они торговали этой ахинеей на улицах. А как доходит до драки, такие типы живо дают задний ход.
— Орланко уже случалось отправлять газетчиков в Вендр, — не уступал Бен.
— Только когда кто–то из них позволял себе такую идиотскую выходку, что ее невозможно было проигнорировать, — ядовито уточнил Фаро. — Последний Герцог не дурак. Засадить кого–то в кутузку — лучший способ привлечь к нему внимание толпы.
Это правда, мысленно согласилась Расиния. Орланко отнюдь не глуп. Аресты нужны ему только ради наглядности. Если бы какой–нибудь газетчик разозлил герцога не на шутку, дело окончилось бы… несчастным случаем. Поздняя ночь, скользкий от дождя парапет — и вот уже по реке плывет новый утопленник. Или же — и возможность такого исхода терзала Расинию постоянно — человек просто выходил на прогулку и больше не возвращался. Он и впрямь попадал в Вендр, но не в тюремную башню, где его могли бы увидеть. Подземелья самой зловещей тюрьмы Вордана были, по слухам, не только зловонны, но и весьма обширны. Одна мысль о том, как агенты Конкордата в черных кожаных шинелях ворвутся в «Синюю маску» и поволокут их всех — поволокут Кору — в Вендр, мешала Расинии разделять простодушную уверенность Бена или напускную беспечность Фаро.
— Бен, — сказала она вслух, прерывая бессмысленный спор, — все–таки что ты хотел нам показать?
— А! — спохватился тот. — Нам сюда. Надеюсь, они не перебрались на другое место.
И компания двинулась в путь по геометрическому лабиринту Нового города. Они прошли две улицы из конца в конец и пересекли третью. На каждом повороте Бен заботливо подталкивал Сартона, погруженного в чтение. И вот они достигли места, где две широкие улицы скрещивались, образуя небольшую площадь, а посреди нее стояли импровизированные подмостки — снятый с колес фургон. Вокруг толпился народ — по большей части местный, в потрепанных штанах и грубых рубахах из бурого полотна. На подмостках стоял человек, одетый броско, хотя и отчасти старомодно, в черный фрак и треуголку. Из первых рядов ему что–то кричали, но Расиния издалека не могла разобрать ни слова.
— И что же все это значит? — осведомился Фаро.
Бен молча ткнул пальцем в вывеску, торчавшую на краю подмостков. «ПАНАЦЕЯ БАРОНА ДЕ БОРНЭ!» — гласили броские крупные буквы, а ниже мелким шрифтом были перечислены болезни, от которых якобы спасал сей чудодейственный продукт.
Фаро выразительно закатил глаза:
— Тебе что, нездоровится? По мне, с тем же успехом можно пить воду из купальни и называть ее волшебным эликсиром.
— Дело не в эликсире, — отмахнулся Бен. — Послушай, как он рекламирует свой товар.
— Пока ничего особенного, — скептически заметил Фаро. — Надеюсь, ты не хочешь предложить, чтобы мы инвестировали в этого чудака? Не обижайся, старик, но коммерцией пусть лучше занимается Кора…
Приглушенный ропот пробежал по толпе и тут же стих, сменившись почтительным молчанием, когда человек на подмостках — по видимости, сам де Борнэ — начал говорить. Это само по себе было удивительно, поскольку опыт Расинии подсказывал, что не в природе ворданаев просто слушать молча кого бы то ни было, если он не служитель церкви. Внешность и манеры де Борнэ не представляли собой ничего выдающегося — заурядное лицедейство на потребу простакам, — и потому трудно было понять, в чем причина такого воодушевленного внимания.
— Бен… — начала Расиния.
Погоди! — оборвал тот. — Это еще не то, что я хотел вам показать.
…сколь многие из вас больны? — говорил между тем де Борнэ, и по толпе пробежало согласное бормотание. — Сколь многие мучаются и страдают от боли? Сколь многим уже отказались помочь доктора? Сколь многим не по карману даже обращаться к этим кровососам?
При последней реплике ропот толпы стал громче, и де Борнэ продолжил развивать тему:
— Знаете ли вы, дамы и господа, что, приходя сюда, к вам, я подвергаюсь смертельному риску? Вся эта братия вывернулась бы наизнанку, только бы не дать вам услышать от меня то, что вы услышите. Борелгайские коновалы, университетские зазнайки в щегольских мантиях, — он изобразил жеманную, нарочито женственную походку, — все они лопнули бы от злости, если б узнали обо мне. Я бы даже не удивился, если б они захотели навсегда заткнуть мне рот. Потому что у меня есть… — Он многозначительно оборвал себя, улыбнулся, блеснув золотым зубом. — Пу да я не жду, что вы поверите мне на слово.
У толпы вырвался дружный вздох. Де Борнэ поклонился и отступил, пропуская вперед другого человека, который вскарабкался на подмостки. Рослого, плечистого, с непокорной гривой черных волос и косматой окладистой бородой. На нем были кожаные штаны и жилет, распахнутый до пояса, отчего каждый мог наглядно убедиться, что незнакомец мускулист и очевидно здоров как бык.
— Меня зовут Дантон Оренн, — сказал он, — и я не всегда был таким, каким вы меня сейчас видите.
Расиния вздрогнула. Незнакомец обладал ясным и сильным голосом, однако дело было не только в нем. Первый же звук этого голоса словно плетью хлестнул по толпе, повелевая внимать и притягивая взоры к лицу говорящего.
Дантон вещал долго: начал с детства, проведенного на улицах, поведал о матери, изнуренной непосильным трудом, о болезни, что изуродовала его в ранние годы, с особенным тщанием перечислив самые устрашающие симптомы. Он рассказал о том, как голодал и бедствовал, не будучи в силах удержаться ни на какой работе, покуда наконец не стал уборщиком в церковном приюте для умирающих. Именно там, разумеется, он повстречал де Борнэ и испробовал его чудодейственный препарат…
История была совершенно нелепая. Бессмысленная. Ее даже нельзя было назвать образчиком красноречия: человек, сочинивший ее, обладал весьма средним литературным дарованием и определенно отличался нехваткой воображения. И все же… все же…
Слова не имели значения. Одной только раскатистой мощи этого всепроникающего голоса было довольно, чтобы целиком завладеть умами и душами публики. Всякий в толпе — мужчины, женщины, дети — оказался захвачен и покорен. Расиния вдруг осознала, что едва может вспомнить, что именно говорил оратор — даже слова, произнесенные только что. Важно было одно: плачевная участь несчастного Дантона и спасение, обретенное им благодаря неописуемой доброте превосходнейшего де Борнэ, — и то, что ее призывают, убеждают немедля приобрести склянку этого чудодейственного эликсира по невероятно скромной цене в один орел и пятьдесят грошей. Таинство жизни и волшебное исцеление практически бесплатно — вот какое доброе сердце у этого де Борнэ!
Нечто мягко, но ощутимо толкнулось внутри Расинии. Сущность, обитавшая в ней, едва заметно насторожилась — так настораживается одинокий хищник, завидев издалека бесшумно крадущегося по равнине сородича.
Расиния зябко поежилась.
— Ну, что скажете? — ухмыльнулся Бен.
— Боже всемогущий! — Фаро помотал головой, точно пьяница в попытке протрезветь. — Что это было, ад нас всех побери?!
— Он п–переп–путал все симп–птомы, — заметил Сартон, отвлекшийся от своей брошюры, лишь когда Дантон начал свою речь. — И я бы ничуть не удивился, если бы у него оказалась ранняя стадия краснухи. В детском возрасте…
— Теперь понимаете, зачем я вас сюда привел? перебил его Бен.
— Ну да, парень успешно торгует шарлатанской дрянью. И как это может пригодиться нам? — сварливо осведомился Фаро, сбросив остатки наваждения.
Расиния покачала головой. Она по–прежнему не сводила взгляда с подмостков, где снова появился де Борнэ с ящиком, битком набитым склянками. Из толпы летели монеты, молотя по доскам, точно град.
— Видишь ту девушку у края подмостков? — негромко спросила она. — Вон ту, с искривленной ногой?
— Рахит, — определил Сартон. — П-последствия н-недостаточного питания в д-детстве.
— Она прожила такой всю жизнь, — проговорила Расиния, глядя на ковыляющую бедняжку. — Еще сегодня утром она, как и ты, твердо знала, что останется такой и до самой смерти. Теперь она готова отдать все свои сбережения — всё, что скопила ценой неимоверных усилий.
— За склянку с подсахаренной речной водой, — вставил Фаро.
— Она покупает не эликсир, — сказала Расиния. — Надежду.
Она сделала глубокий вдох и покосилась на Бена:
— А кто может продать такой девушке надежду, тот может продать что угодно и кому угодно.
Бен кивал, соглашаясь. Фаро хмурился.
— Идем, — бросила Расиния. — Думаю, нужно с ним поболтать.

* * *

Они дождались, пока де Борнэ продаст последнюю склянку. Наконец в компании Дантона и двоих носильщиков он покинул площадь, пообещав, что вернется завтра, дабы осчастливить тех, кто не успел продвинуться к самым подмосткам.
— Каждый день он говорит одно и то же, — сообщил Бен. — Порой приходят те же, кто уже получил свою порцию эликсира.
— Видимо, полагают, что две порции излечат их вдвое лучше, — заметил Фаро.
— Ты знаешь, куда он направляется после того, как все распродаст? — спросила Расиния у Бена.
— За углом есть таверна. В прошлый раз он пробыл там довольно долго.
— Логично.
Вывески у таверны не оказалось, да она и не была необходима. Даже сейчас, в начале дня, к дверям заведения тек непрерывный поток страждущих: одни шли отдохнуть после ночных трудов, другие спешили утолить утреннюю жажду. Вслед за Беном Расиния толкнула створку двери и вошла в дымный полумрак. Таверна располагалась на нижнем этаже старого доходного дома, и сама зала, судя по всему, когда–то была меблированными комнатами. Владельцы выломали внутренние перегородки, наглухо заколотили почти все окна и соорудили прилавок за шаткой стойкой, водруженной на ряд бочек. Одни столы — колченогие, ветхие — были выброшены прежними хозяевами за негодностью, другие наспех сколочены из того, что подвернулось под руку. Стульями служили маленькие ящики.
В отличие от «Синей маски» и подобных заведений, которые притворялись одиозными, как на карнавале наряжаются в костюмы, эта таверна откровенно и неприкрыто одиозной являлась.  По сути, нельзя даже было сказать, что ее репутация сомнительна — ведь это подразумевало бы, что хоть какая–то репутация у нее все–таки есть. То был просто один из множества безымянных глухих закутков, где можно за медный грош купить временное забытье. Расинии доводилось заглядывать в портовые таверны после окончания очередной смены в доках, когда в тесные залы битком набивались пьяные, орущие, ищущие драки рабочие, но здесь не было и намека на дух опасности, витавший в тех местах. Люди за самодельными столами выглядели лишь смертельно усталыми.
Де Борнэ и Дантон сидели за столиком в углу, двое носильщиков пристроились за соседним. Кое–кто из посетителей оглянулся на компанию Расинии, однако без особого интереса. Один только кабатчик, длинноусый, похожий на крысу, удостоил их более пристального взгляда. Расиния отступила от дверей и знаком поманила к себе спутников.
— Мне нужно, чтобы Дантон остался один, хотя бы на пару минут, сказала она. — Как бы нам отвлечь де Борнэ?
— Я бы м-мог п–п–п-поспорить о д-достоинствах его снадобья, — предложил Сартон. — Но только…
— От настоящего доктора он скорей сбежит без оглядки, — договорил за него Фаро. — Такие проходимцы вечно боятся, что кто–то начнет задавать им вопросы.
Расиния ненадолго задумалась.
— Ладно, — сказала она, — вот наша история. Ты, Фаро, сын зажиточного торговца, а Бен — твой лакей. Ты раньше слыхал от прислуги про этот эликсир, а сейчас отец захворал, и тебе хотелось бы запастись чудодейственным средством. Угости его выпивкой и намекни, что готов потратить на это дело кругленькую сумму.
— Ясно, — промолвил Бен и вздохнул. — И почему мне вечно приходится изображать лакея?
— Потому что ты не умеешь прилично одеваться, — отозвался Фаро и, расправив манжеты, придирчиво оглядел их — не прилипла ли ворсинка. — Ступай за мной.
— Что ты д-думаешь сказать Дантону? — спросил Сартон, когда их сообщники вальяжной походкой направились к столу.
— Прежде всего нужно выяснить, что связывает его с де Борнэ. Кто он на самом деле — бывший больной или наемный зазывала?
Чары красноречия, не развеявшиеся до сих пор, твердили: рассказ Дантона безусловно правдив, не может не быть правдив, ибо разве возможно так искренне и непритворно лгать? Однако циник в душе Расинии подозревал, что именно это и возможно. И она не сводила глаз с Дантона, пока Фаро обхаживал де Борнэ. Он обладал недюжинным актерским талантом, потому его и вовлекли в кружок заговорщиков; и сейчас экстравагантные жесты вкупе с дружеским рукопожатием идеально соответствовали роли, которую он играл, — легковерного юнца с тугим кошельком. Де Борнэ явно принимал его интерес за чистую монету, в отличие от Дантона, чье внимание было безраздельно отдано стоявшей перед ним кружке. На его косматых бакенбардах белели клочки пивной пены.
— Дело сделано, — пробормотала Расиния, увидав, как де Борнэ поднялся из–за стола. Фаро подхватил его под локоть и увлек к барной стойке. Дантон остался один. — Продолжай наблюдать отсюда, — велела Расиния Сартону. — Если заметишь, что Фаро больше не может удерживать де Борнэ, подай знак.
Тот кивнул, явно польщенный таким ответственным поручением. Оставив его у дверей, Расиния направилась к Дантону. Кое–кто из посетителей проводил ее пристальным взглядом. В своем мальчишеском наряде для вылазок в город она больше смахивала на сорванца–подростка, по здесь, похоже, было неслыханной редкостью появление любой особы женского пола. Не обращая внимания на зевак, Расиния уселась на место, где только что сидел де Борнэ. Именно в это мгновение Дантон прикончил свое пиво и, подняв глаза, обнаружил перед собой девушку, которая приветливо ему улыбалась.
Можно тебя угостить? — спросила она, указывая на пустую кружку.
Дантон озадаченно моргнул, глянул на кружку и вновь уставился на Расинию.
— Пиво, — уточнила она, гадая мысленно, сколько таких кружек он уже успел опустошить. — Хочешь еще?
— Еще! — радостно согласился Дантон.
Расиния помахала кислолицему кабатчику, и тот принялся наполнять другую кружку из бочонка, стоявшего на прилавке.
— Я слышала твою речь, продолжала она. — Все мы были потрясены до глубины души. Это правдивая история?
— Это история, — повторил Дантон. Вблизи голос его был так же раскатист, хотя ему недоставало той самой повелительной силы, поражавшей с подмостков. — Я рассказываю историю. Мне дал ее Джек.
— Джек — это де Борнэ?
На лице Дантона отразилось полное непонимание, и Расиния сделала новую попытку:
— Тот человек, который продает лекарство?
На сей раз Дантон кивнул.
— Да. Это Джек. Джек — хороший парень.
Эти слова прозвучали в странном напевном ритме — словно Дантон повторял то, что ему доводилось слышать много раз.
— Он говорит мне, что делать.
— Сколько он платит тебе?
— О деньгах не беспокойся. — Опять напевная, многократно слышанная фраза. — Джек обо всем позаботится.
Расиния помолчала, поспешно корректируя уже обдуманную тактику.
— Значит, Джек, — медленно начала она, — рассказывает тебе, что надо говорить? Я имею в виду — когда ты выступаешь перед людьми?
Дантон кивнул:
— Угу. Он рассказал мне историю, и я рассказываю ее людям. Рассказывать истории хорошо.
Расиния завороженно уставилась на него. Да что же это? Дантон не просто пьян — он, судя по всему, слабоумен. Если бы она собственными ушами не слышала, ни за что не поверила бы, что он способен на ту речь перед толпой.
Тогда — что же он такое? Одаренный идиот?
Она смотрела, как Дантон ухватил обеими руками кружку с пивом и сделал долгий глоток.
…Но если он может повторить все, что ему скажут…
Новый план только начал обретать очертания, когда ей на плечо вдруг легла тяжелая рука. Она вскинула взгляд — и увидела мясистую физиономию одного из носильщиков де Борнэ. Глаза его округлились в потешном изумлении.
— Э, — воскликнул он, — да ты девка!
Расиния стремительно развернулась к нему, сбросила с плеча руку.
— И что с того?
В тот же миг на сцене появился де Борнэ: заметив неладное, он увернулся от Фаро и рысью поспешил к столу. Выдернув у Дантона кружку с пивом, он наотмашь отвесил тому оплеуху — как мать отвешивает шлепок горланящему отпрыску. Дантон заморгал, и глаза его налились слезами.
— Ты не должен ни с кем разговаривать! — прошипел де Борнэ. — Я сто раз тебе говорил! Ну–ка, повтори: что ты должен делать?
— Пить пиво, — промямлил Дантон. — Ни с кем не разговаривать.
Именно! — Де Борнэ круто развернулся к Расинии, которая уже высвободилась из цепкой хватки носильщика. — А ты что здесь делаешь, черт тебя подери?
— Я думала… — начала Расиния, но де Борнэ резким взмахом руки заставил ее умолкнуть и вперил негодующий взгляд в мордатого носильщика.
— Извиняюсь, патрон, — пролепетал здоровяк. — Не сообразил я, что она замышляет.
— Я хочу… — снова попыталась Расиния.
— Знаю я, что ты хочешь! — перебил де Борнэ. — Все хотят одного и того же: разжалобить моего друга и заполучить склянку эликсира даром, потому что он слишком доверчив и мягкосердечен! Счастье, что есть кому за ним присмотреть — вот все, что я могу сказать! Кабы не я, в этом городе его вмиг ободрали бы как липку!
Он кивнул носильщику:
— Убери ее отсюда.
Фаро, уже стоящий за спиной Расинии, многозначительно потянулся к рукояти своего модного клинка. Бену было явно не по себе, тем не менее он последовал примеру друга. Второй носильщик, почуяв недоброе, оторвался от стойки и занял позицию сбоку от де Борнэ, в то время как злосчастный кабатчик поспешно пригнулся и укрылся за прилавком.
— Я хочу, — тверже повторила Расиния, — чтобы вы уделили мне немного времени. Хочу кое–что вам предложить.
— Мое время стоит недешево… сударыня. 
Расиния заметила, как глаза Фаро вспыхнули гневом из–за этого глумливого тона, и вскинула руку, предостерегая его от поспешных действий. Другую руку она запустила в карман и извлекла оттуда новехонькую, только что отчеканенную монету в пятьдесят орлов. Гладкое золото блеснуло в тусклом свете ламп таверны, когда Расиния бросила монету де Борнэ. Тот ловко поймал золотой и поднес к глазам, словно не вполне веря в то, что видит. Одной этой монеты было достаточно, чтобы несколько раз оплатить все содержимое прилавка.
Расиния подняла бровь.
— Сколько минут вашего времени стоит эта монета?
Глаза де Борнэ сузились.

* * *

Единственным подходящим для уединения местом в таверне оказалась спальня ее владельца — нищенская тесная клетушка, где едва умещались соломенный тюфяк и сундук с исподним. Расиния уплатила хозяину орел за разрешение воспользоваться этой клетушкой, и двое носильщиков де Борнэ остались нести стражу за дверью, бросая тяжелые взгляды на стоящих напротив Фаро, Бена и Сартона.
— Что ж, — сказал де Борнэ, — надеюсь, вы запаслись хорошим объяснением.
— Мы видели выступление Дантона, — проговорила Расиния. — И были весьма впечатлены.
— Еще бы! Он самый настоящий гений.
— Мне стало интересно, сколько… стоят его услуги.
Де Борнэ неприятно ухмыльнулся.
— О, я вижу, к чему вы клоните. Вы, знаете ли, не первая, кто является сюда поразнюхать, что и как.
Расиния как можно небрежнее пожала плечами.
— Но это же естественно. Человек с таким даром может, на мой взгляд, затребовать любую плату за свои труды.
— Возможно, но… вы ведь говорили с Дантоном, верно? Он… не такой, как все. Так сказать, с чудинкой. — Де Борнэ изобразил на лице проникновенную печаль — без особого, впрочем, успеха. — Я забочусь о нем, понимаете? Мы почти как братья. Я знал его матушку; умирая, она попросила: «Джек, ради всего святого, позаботься о Дантоне — ты же знаешь, что сам он совершенно беспомощный». Я слежу, чтобы он ни в чем не нуждался, а он помогает мне, чем может.
— Да, я видела, как  вы о нем заботитесь, — невозмутимо парировала Расиния.
Де Борнэ, к его чести, слегка покраснел и нервно потер костяшки пальцев.
— Мне совсем не по душе, что приходится так поступать, — но Дантон, как я уже сказал, с чудинкой. Порой ему только так и можно что–то втолковать. Он на меня за это не обижается.
— Так вы ему ничего не платите?
— Он не знал бы, что делать с деньгами. — Де Борнэ похлопал себя по карману, где скрывалась брошенная Расинией золотая монета, и гаденько усмехнулся. — Так что пытаться перекупить его бесполезно. Он получает все, что ему нужно, и делает то, что я скажу.
— В таком случае, — медленно проговорила она, — быть может, мы с вами  сумеем прийти к какому–либо соглашению?
— Не мелите чушь! — отрезал де Борнэ. — Вы же были там, на площади? Стало быть, видели, какую я получаю прибыль.
— Но, могу поспорить, недолго, — возразила девушка. — Наверняка вам часто приходится переезжать с места на место.
— Само собой, — криво усмехнулся ее собеседник. — Должен же я нести людям благую весть.
«И держаться подальше от разъяренных клиентов», — мысленно добавила Расиния.
— Что, если бы вы разрешили нам… нанять Дантона, а взамен мы бы обеспечили вам сообразный доход? Считайте это отпуском.
Де Борнэ хохотнул:
— Вам и не снилось, сколько мы выручаем за…
Он осекся, увидав, как она расстегивает две верхние пуговки блузы и запускает руку за пазуху. Во внутреннем кармане была крепко прижата к ее телу пачка документов. С минуту поразмыслив, Расиния выбрала и извлекла наружу один из них. В полутьме клетушки слепящей белизной сверкнул сложенный вдвое лист дорогой плотной бумаги. Принцесса резким движением развернула его и, не церемонясь, сунула под нос де Борнэ.
— Барон, вы умеете читать?
Судя по выражению его глаз, ответ был утвердительный.
Прекрасно. Это чек Второго доходного банка на десять тысяч орлов, чек на предъявителя, с моей подписью. Как по–вашему, такой суммы хватит?
— Я… это… — Его взгляд метался от чека к Расинии и обратно.
— Может быть, вас не устраивает банк? — осведомилась она, похлопав себя по карману. — У меня есть и другие чеки.
Нет! — сдавленно просипел «барон». — Нет! Меня… устраивает.

* * *

Де Борнэ покинул клетушку, сияя от удовольствия, и махнул носильщикам, давая знать, что они свободны. Расиния вышла за ним и, перехватив взгляд Бена, кивнула. Они последовали к столу Дантона, который расправлялся с третьей кружкой пива.
— Привет, Джек! — воскликнул здоровяк. Буйная борода его была обильно покрыта пивной пеной. — Хочешь выпить?
— Э-э… нет, спасибо. Не сейчас. — Де Борнэ явно занервничал. — Послушай, Дантон… тебе ведь нравятся истории?
— Я люблю истории!
— Вот эта юная дама, — он указал на Расинию. — хочет, чтобы ты рассказывал ее истории. Ты ведь сможешь ей помочь?
Дантон энергично закивал, но тут же заколебался:
— А как же ты, Джек? Тебе разве не нужна моя помощь?
— Об этом не беспокойся. Я… э-э… отправляюсь путешествовать. Ненадолго. Пока что она будет о тебе заботиться, а ты станешь делать все, чтобы ей помочь, понял?
— Ладно, — сказал Дантон и снова глотнул из кружки, явно ничуть не обеспокоенный таким ходом событий.
«Юная дама» выступила вперед и протянула ему руку:
— Приятно познакомиться, Дантон. Меня зовут Расиния.
Мгновение Дантон таращился на ее руку, словно пытаясь сообразить, что ему делать с этой штуковиной. Затем расплылся в широкой улыбке:
— Совсем как принцессу!
— Верно, — сказала она, пожимая его руку. — Совсем как принцессу.

* * *

— Значит, ты купила его? — спросила Кора.
— Вовсе нет!
Расиния уже полдня боролась с неприятным ощущением, что именно это она и сделала, — точь–в–точь какой–нибудь мурнскайский лорд, меняющий своих крестьян на упряжных лошадей. Впрочем, у нее были готовы оправдания:
— Дантону нужно, чтобы за ним кто–то присматривал. Этим мы как раз и займемся, чтобы он мог работать для нас. Как только все будет закончено, мы можем отправить его куда он пожелает.
— Понимаю, — кивнула Кора. — Стало быть, ты взяла его в аренду.
Расиния смущенно кивнула:
— Можно и так сказать.
— За десять тысяч орлов… хм… — Глаза девочки загорелись, впрочем, как всегда, когда она говорила о деньгах.
— Мы можем себе это позволить, — бросила Расиния, словно оправдываясь.
— Речь совсем не том, можем ли мы позволить себе подобные траты, — возразила Кора. — Я просто пытаюсь понять, что такое принесет этот человек нашему делу, за что заплатили как за приличный городской особняк.
— Ты просто его не слышала.
Девушки, не сговариваясь, оглянулись на того, кто был предметом их разговора, — и Дантон ответил им ясным взглядом невинных голубых глаз. Прежде чем привести их новое приобретение в гостиную «Синей маски» для знакомства с остальными, Расиния всю вторую половину дня потратила на неспешный и осторожный разговор с ним. Дантон оказался дружелюбен, старателен и абсолютно равнодушен ко всему, кроме еды и пива. Сейчас он управлялся с пинтой лучшего пива, которое подавали в «Синей маске», — с тем же наслаждением, с каким хлебал второсортное пойло в безымянной таверне Нового города. Вокруг него собрались все члены конспиративного кружка: Расиния, Кора, Фаро, Бен, Сартон и Мауриск.
Правда? — отозвалась Кора. — Так давайте наконец его послушаем.
— Именно, — подхватил Мауриск, на мгновение перестав вышагивать перед окном. — Давайте послушаем.
Резкий тон его красноречиво намекал, что он на самом деле обо всем этом думает.
— Сразу, может, и не получится, — заметил Бен. — Видно же, что вначале его нужно поднатаскать. И потом…
— Нет, — сказала Расиния. — Не нужно. Дантон!
— А? — Здоровяк поднял взгляд от кружки с пивом и заулыбался. — Что, Принцесса?
Фаро вскинул бровь:
— Принцесса?
— Потому что меня зовут, как принцессу, — пояснила Расиния, притворяясь, что ее это забавляет. — Дантон, ты помнишь историю, которую я тебе рассказала сегодня днем?
— Помню. Я люблю истории.
Мауриск фыркнул и вновь зашагал к окну.
Расиния не обратила на него ни малейшего внимания.
— Как по–твоему, сможешь ты рассказать нам эту историю прямо сейчас?
— Конечно!
Он осторожно отставил свой стакан на пол и выбрался из кресла. Стоя во весь рост, он выглядел довольно внушительно — почти такой же рослый, как Бен, с буйной копной спутанных волос и в прежних обносках, которые Расиния не успела заменить на новую приличную одежду. Лицо Дантона обмякло, взгляд сделался рассеянным — и она затаила дыхание.
И тогда зазвучал голос:

Так где ж ты, вор? Ступи из тьмы на свет, 
Явись, как татю честному пристало, 
Чтоб мог я плюнуть в скалящийся лик 
И меч скрестить с косой твоей, чтоб силу 
Моей утраты, мщенья моего 
Тебе познать сполна… 

Это был монолог Иллиана из второго акта «Крушения», фетиш всех актеров и драматургов, тирада против самой Смерти, перераставшая в неистовый, безумный рык. Расиния слышала этот монолог сотню раз, не меньше, зачастую в исполнении людей, считавшихся лучшими актерами эпохи. И все же ей казалось, что ни один спектакль, сыгранный во дворце перед лицом монарха, не мог сравниться с тем, что звучало сейчас. Она остро ощущала гнев Иллиана, тщетную ярость несбывшейся мести героя, брошенного на необитаемом острове, в то время как убийца его ненаглядной любви отплыл получать награду за свое якобы геройство. Личность самого Дантона словно исчезла, без следа растворившись в этой ярости и ненависти, в бессильном бунте дикого зверя, бесплодно бьющегося о решетки своей темницы, уже щедро окропленные его кровью.
Она шумно выдохнула, лишь теперь обнаружив, что задержала дыхание, — и вновь замерла, когда Дантон перешел к развязке. Иллиан, охваченный отчаянием, бросился со скалистого утеса в море, до последнего мгновения призывая Смерть наложить на него костлявую длань. Расиния ощутила, как вокруг нее всколыхнулся воздух, как сотряс все тело смертоносный холод падения.
— В сем мире ли, в ином, но я достигну…
Дантон смолк.
(Иллиан падает в море; гаснет свет; занавес. Интермедия, смена декораций для третьего акта.)
Расиния наконец позволила себе перевести дух. Дантон улыбнулся ей, плюхнулся назад в кресло и потянулся за пивом.
Яйца, мать его, Зверя… — пробормотал потрясенный Мауриск.
— Склонен согласиться, — отозвался Фаро. — Сколько ты его этому учила?
— Не дольше, чем он это произносил, — сказала Расиния. — Он не умеет читать, но, когда рассказываешь историю, запоминает все, с первого до последнего слова. Он заучил монолог с одной попытки, и вот…
Она зябко поежилась, не в силах сдержать дрожь.
Кора комочком сжалась в кресле. Сартон немигающим взглядом впился в Дантона, а Бен смотрел на Расинию с выражением, весьма похожим на безграничное обожание.
Долгое время никто не произносил ни слова.
— Итак, — наконец очнулся Фаро, — кто же он? Волшебник? Демон? Простому смертному такое не под силу. Откуда он знает, как надо говорить?
Мауриск опять фыркнул:
— Эти мне церковные бредни…
— Мне нет дела, кто он такой, — прервала их Расиния. — Колдун, демон или нечто иное — неважно. Он нужен нам. Он может стать тем самым символом, который мы так долго искали.
Кроме того, добавила она мысленно, я не в том положении, чтобы отвергать сверхъестественную помощь. Быть может, сущность, которая обитает в Дантоне, была навязана ему точно так же, как ей самой. При мысли об этом Расиния ощутила прилив сострадания к косматому здоровяку.
— Возможно, — протянул Мауриск. В голосе его прозвучали новые нотки. Он уже обдумывал перспективы, которые открывал перед ними дар Дантона.
— Ему нужно будет найти жилье, — сказала Расиния.
— Я этим займусь, — отозвался Фаро, не сводя глаз со здоровяка.
— Отлично. — Расиния замялась. — Не мог бы ты также… привести его в пристойный вид?
— Он и впрямь смахивает на чокнутого попрошайку, — усмехнулся Фаро. — Хорошо, я об этом позабочусь.
Расиния повернулась к остальным:
— Бен, твоя задача — место для выступления. Что–нибудь пока не самое людное. И чтобы там были пути отхода на случай, если что–то пойдет не так. Мауриск и Сартон, за вами текст. Вы будете писать для простого народа, так что не увлекайтесь ссылками на классику и помните, что не все знают наизусть «Права человека».
Кора подняла голову. Глаза ее покраснели, на щеках еще видны были влажные следы слез, но она уже улыбалась до ушей.
— Можно, я буду продавать билеты? Мы сколотим на этом целое состояние!
— У нас уже есть состояние.
— Так сколотим еще одно. — Девочка пожала плечами. — Ладно, нет так нет. В другой раз.

* * *

Собрание длилось до трех утра. В комнате было жарко и сыро, точно в прачечной, да и снаружи, на улице, оказалось немногим лучше. Заговорщики расходились по очереди, и каждый отправлялся своим путем кроме Фаро, Расинии, Коры и Дантона.
— Послушай, — обратилась Расиния к Дантону, — я хочу, чтобы ты пошел с Фаро. Он подыщет тебе место для ночлега и достанет много еды. Пожалуйста, слушайся его, пока я не вернусь.
Дантон добродушно кивнул, слегка пошатываясь на ногах. За вечер он ухитрился влить в себя неимоверное количество нива.
— Само собой, Принцесса.
Расинию внутренне передернуло. Она уже просила Дантона не называть ее так, но просьба, влетев в одно ухо, тут же благополучно вылетела из другого, явно не оставив никаких следов.
— Ладно, — вслух сказала она. — Фаро, ты уверен, что справишься?
— Еще бы! — ухмыльнулся тот и бодрым шагом покинул гостиную. Дантон потрусил следом, как послушный щенок.
Расиния повернулась к Коре. Девочка уже умылась, но глаза у нее по–прежнему были красные.
— Как ты себя чувствуешь?
— Прекрасно! — с воодушевлением заверила Кора. — Все дело в той речи. В жизни не слыхала ничего подобного. — Она помотала головой, словно отгоняя наваждение. — Ты и в самом деле думаешь, что это магия?
— Понятия не имею, да и, по правде говоря, мне безразлично, — улыбнулась Расиния. — Ты что же, никогда не видела «Крушение»? Надо будет как–нибудь взять тебя на спектакль. В Королевском театре Иллиана сейчас играет Леонард Виншафт — говорят, он бесподобен.
Она произносила это, а сама гадала, сможет ли еще хоть когда–то наслаждаться «Крушением» так, как наслаждалась прежде. Разве сумеет другой актер сравниться с Дантоном?
Боже милостивый. С минуту, покуда Кора надевала плащ, Расиния неотрывно смотрела вслед Дантону.
«Он же всего лишь оружие, верно? Всего лишь бомба, которую мы в нужный момент установим, подожжем фитиль — и будем надеяться, что нас не накроет взрывом…»
Девушки вместе вышли из гостиной и распрощались на пороге «Синей маски». Расиния дождалась, пока Кора повернет за угол.
— Ты не поверишь, что со мной сегодня произошло, — сказала она.
Из сумрака возникла Сот. Платье горничной она сменила на рабочую униформу — черную, однотонную, почти неразличимую в темноте и туго перетянутую ремешками, чтобы не выдать себя шорохом ткани.
— Пришли вести из дворца, — сказала Сот.
Расиния задохнулась.
— Отец?..
«Слишком рано, господи, слишком рано! Мы еще не готовы!»
И тут же ее с головой накрыла жаркая волна нестерпимого стыда. «Отец умирает, а я думаю только о…»
— Нет, — ответила Сот. — Прибыл Вальних.
Уже? — Принцесса озадаченно нахмурилась. — Я думала, его ждут не раньше следующей недели.
— Очевидно, он оставил полк, чтобы скорее добраться до Вордана.
— Что Паутина?
— Гудит.
Расиния улыбнулась в темноте.

Глава четвертая

Маркус

В глубине души Маркус никогда не понимал, к чему высшим офицерам устраивать смотр рядового состава. Сержант — другое дело, ему имеет смысл время от времени строить подчиненных и проверять, в порядке ли их экипировка, но капитана недочеты в обмундировании солдат, как правило, не касаются. В военной академии он знавал офицеров, которые любили изобразить ревнителей строгой дисциплины и впасть в ярость от какого–нибудь пустяка, просто чтобы продемонстрировать, что с ними шутки плохи, — однако подобные сцены, по мнению Маркуса, не стоили затраченных усилий.
Сейчас он с радостью обошелся бы без этой церемонии, но его новые подчиненные явно были настроены иначе — и вот, всего через час с небольшим после официального вступления в новую должность, Маркус вышагивал вдоль строя стоявших навытяжку жандармов. Рядом двигался вице–капитан Алек Гифорт, исполнявший обязанности командира жандармерии с тех пор, как был отправлен в отставку предыдущий министр военных дел. Вице–капитан, похоже, знал имя и послужной список каждого из тех, кто стоял перед ними, и покуда Маркус шел вдоль строя, принимал четкие уставные приветствия, уставно кивал и улыбался, его спутник не умолкал ни на минуту:
— Шестовой Галлоус, сэр.
«Шестовыми» в жандармерии, судя по всему, именовали рядовых — в честь длинных деревянных шестов, служивших им и оружием, и знаками отличия. Рослый широкоплечий жандарм, на которого указал вице–капитан, застыл, вытянувшись по стойке смирно. На его груди блестели два наградных знака — Маркус таких прежде не видел.
— Получил Синий крест за отвагу при подавлении бунта на Рынке плоти в ноль пятом году.
Шестовой Галлоус вытянулся еще сильнее, и Маркус почувствовал, что от него явно чего–то ждут. Он кашлянул, прочищая горло.
— Молодец, — сказал он.
И, видя, что этого недостаточно, добавил:
— Рад, что в наших рядах есть такие бравые парни.
— Так точно, сэр, — отозвался Гифорт, увлекая капитана дальше. — Сержант Мурн, наибольший срок службы в чине сержанта за…
И так далее. Глядя на непривычно зеленые мундиры, Д’Ивуар никак не мог отделаться от забавного ощущения, будто он в другой стране: высокий гость, обходящий ряды местного почетного караула. Он то и дело одергивал собственную форму, досадно тесную, отделанную золотым галуном и позолоченными пуговицами. Одно утешение — на мундире имелась петля для личного оружия, так что он смог надеть свою привычную кавалерийскую саблю.
Наконец они прошли весь строй, и Маркус приказал Гифорту распустить людей. Жандармы удалились шеренгой по одному, и офицеры остались вдвоем.
— Благодарю, вице–капитан, — произнес Д’Ивуар. — Это было весьма… познавательно.
— Так точно, сэр.
Гифорт стоял, заложив руки за спину и всем своим видом являя воплощенную готовность к действию. Он был значительно старше, с проседью на висках и в аккуратно подстриженной бородке. По дубленому морщинистому лицу было видно, что большую часть жизни этот человек провел на открытом воздухе. Маркус все еще пытался понять, что представляет собой его заместитель.
— Ну что ж, — проговорил он, видя, что Гифорт не намерен проявлять инициативу, — у меня есть… э-э… кабинет или что–то в этом духе?
— Безусловно, сэр, — ответил вице–капитан. — Следуйте за мной.
Они находились в кордегардии, изрядно обветшалой постройке на территории Старого Дворца. Фарус II, сын Фаруса Завоевателя, возвел свою крепость под самыми стенами города Вордана, чтобы не спускать глаз с норовистой знати. Правнук его, Фарус V, предпочел жить в большем великолепии и подальше от городской суеты, а потому переместил двор и правительство в ухоженные парки Онлея. Старый Дворец обобрали до нитки, вывезя все сколько–нибудь ценное, и бросили на произвол разрушительного времени — но кордегардия, где некогда размещалась личная стража короля, стала вполне подходящим пристанищем для жандармерии.
Новый кабинет Маркуса оказался на самом верхнем этаже, с превосходным видом на одичавшие изгороди и заросли кустарника там, где когда–то были дворцовые сады. На последних шагах Гифорт обогнал его и с явным усилием налег плечом на входную дверь.
— Тут есть подвох, — пояснил он под надсадный скрип петель. — В летнее время дверь заедает, и, чтобы открыть, нужно хорошенько надавить на нее и слегка приподнять.
— Я учту, — сказал Маркус, входя.
Внутри было гораздо чище и опрятней, чем можно ожидать от помещения, которым не пользовались уже много месяцев. В кабинете имелся письменный стол — громоздкое чудовище из дуба, щедро покрытое темным лаком; судя по виду, изготовили его добрую сотню лет назад. На мутноватой столешнице лежали несколько аккуратных толстых стопок бумаг с ленточками и печатями. Другой мебели, даже завалящего шкафчика, там не оказалось. Если кто здесь и бывал, то надолго явно не задерживался.
Гифорт остался стоять у порога, заложив руки за спину. Маркус подошел к столу, выдвинул древнее кресло, визгливо заскрипевшее ржавыми колесиками, уселся. И окинул взглядом стопки бумаг, борясь с нарастающим ощущением, что жизнь возвращается на круги своя.
— Что все это такое? — осведомился он, ткнув пальцем в бумаги.
— Документы на утверждение капитану, — тотчас отозвался Гифорт. — Расписания дежурств, сведения о наказаниях, доклады всех субалтернов, краткие отчеты о происшествиях…
— Понятно.
Маркус взял верхний документ из одной стопки. Это был ордер на арест некоего Винсента Уголька по обвинению в краже со взломом. Внизу справа красовалась печать жандармерии: черноголовый орел, вдавленный в зеленый воск. Ниже печати виднелась подпись — как понял Маркус, принадлежавшая Гифорту.
Он пролистал еще несколько документов. Почти все они были подписаны Гифортом.
Маркус поднял взгляд на вице–капитана, по–прежнему исполнительно застывшего у двери.
— И я должен все это прочесть?
— Если хотите, сэр, — отозвался Гифорт.
— И… утвердить?
— Да, сэр.
— А если я не сочту что–то достойным утверждения?
Показалось ему или краешки губ Гифорта и впрямь дрогнули в едва различимой усмешке?
В таком случае, сэр, вы, конечно же, известите меня, и я разберусь с этим делом.
Понимаю. — Маркус помолчал. — Могу я задать вам личный вопрос, вице–капитан?
— Безусловно, сэр.
— Как долго вы служите в жандармерии?
— Уже почти двадцать три года, сэр.
— И сколько капитанов сменилось за это время?
Гифорт помедлил, словно подсчитывая в уме. Затем пожал плечами.
— Наверное, пятнадцать… хотя, может, я забыл одного–двух.
Кажется, Маркус наконец понял, что происходит. Старая как мир армейская игра под названием «укроти офицера», к которой прибегают подчиненные всякий раз, когда им приходится иметь дело с беспомощным, некомпетентным начальством.
Вначале он гадал, не скрывается ли за холодностью вице–капитана обида на то, что его обошли высоким назначением, — но сейчас, глядя на стопки документов, отчетливо понял, что нынешняя должность Гифорта в точности соответствует его желаниям. Капитан жандармерии есть фигура политическая — назначается и смещается по прихоти короля или министра юстиции. Пятнадцать капитанов за двадцать три года! Неудивительно, что при столь частой смене начальства добротный и надежный служака–ветеран сосредоточил в своих руках всю настоящую власть.
«Он ждет, что я явлюсь на смотр личного состава, потом наскоро пролистаю эти бумаги — и сбегу в Онлей, назад к своей привычной жизни».
Маркус невесело усмехнулся.
«Наивный глупец. Он не знает, что у меня нет жизни».
И если Янус прав, то система, которую так любовно взлелеял Гифорт, очень скоро полетит вверх тормашками. Маркусу стало жаль вице–капитана.
— Ну что ж, — произнес он вслух, — займусь делом. Уверен, у вас найдутся занятия поинтересней, чем стоять и смотреть, как я читаю.
— Как пожелаете, сэр, — отозвался Гифорт. — Снаружи будет дежурить шестовой Эйзен — на случай, если вам что–то понадобится.

* * *

Через три часа Маркусу начало казаться, что сбежать в Онлей — не такая уж плохая идея, тем более что прежде, чем он успел расправиться с первой стопкой документов, писари в зеленых мундирах уже дважды приносили новые. Он водил пальцем по строчкам очередного донесения, морщась от корявого почерка и громоздких грамматических конструкций: автор явно был не в ладах с письменным словом, впрочем, как и сам Маркус.
«…где собралась небольшая толпа, дабы послушать речь оратора Дантона, шайка карманников, принадлежностью к ватаге Красного Лоскута, заявила о праве своем работать в вышеупомянутом месте. Вследствие того ватага Зубастика сочла сие оскорблением, утверждая, что это их участок, и обе тотчас ввязались в рукоприкладство. Шестовые Поппер и Торло восстановили порядок, и зарегистрированы были телесные повреждения следующего вида…»
Он помотал головой и бросил донесение в стопку прочитанных бумаг. И сам толком не зная, что ищет, он просто решил для себя: нельзя же командовать жандармерией, не получив представления о том, чем тут занимаются. Признаться, количество документов вызывало оторопь. Когда обстоятельства вынудили Маркуса командовать полком, тоже приходилось вникать в тонкости управления, и сейчас он ожидал чего–то подобного — в конце концов, Первый колониальный включал в себя свыше четырех тысяч штыков, а в жандармерии служило лишь три с небольшим тысячи. Однако солдаты Первого колониального чаще всего держались вместе, выполняя общую задачу, так что руководить ими не составляло особого труда. Жандармы же рассеивались по городу сложной сетью патрулей, участков, нарядов, и каждый из них производил поток бумаг, уходивший вверх по инстанциям. Маркус подозревал: писарей, что исправно копировали донесения и удостоверяли служебные расходы, здесь было ничуть не меньше, чем рядовых жандармов на городских улицах.
В дверь кабинета постучали. Очередной писарь, вероятно, с очередным ворохом бумаг. «Надо бы придумать, как заставить Гифорта заранее разбирать этот хлам». Впрочем, вице–капитан явно задался целью приковать его к письменному столу.
Маркус скрежетнул зубами и крикнул:
— Войдите!
Шестовой Эйзен, благодушный паренек с нечесаной бородкой и грязными светлыми волосами, приоткрыл дверь и, бодро откозыряв, помахал конвертом.
— Письмо для вас, сэр! — доложил он. — От его превосходительства! Доставлено лично одним из его людей!
Сердце Д’Ивуара екнуло от предвкушения. Хорошее оправдание, чтобы сбежать из кабинета, бросив гору неразобранных документов, было бы сейчас как нельзя кстати. Он принял у Эйзена конверт и, сломав печать, обнаружил внутри два клочка почтовой бумаги.
Первая записка гласила:

«Капитан! Дознание, о котором я упоминал, принесло некоторые плоды. Полагаю, в данном месте находится тайное убежище, куда отправляла доклады известная нам спящая персона. Советую взять вооруженную охрану, а также быть крайне осторожным со всеми, кого удастся захватить. Удачи. 
Я.». 

На втором клочке был записан незнакомый Маркусу адрес. Он сложил листок, сунул в карман и поднял взгляд на Эйзена.
— Будьте добры, передайте вице–капитану, чтобы пришел сюда.
Гифорт явился через несколько минут. Лицо его было совершенно бесстрастно — если вызов и раздражил вице–капитана, он ничем не выдал своего раздражения. Должно быть, привык, что всякий новый командир в первые дни изображает чрезвычайную занятость.
— Вы хотели меня видеть, сэр?
— Совершенно верно. Маркус вручил ему записку с адресом. Знаете, где это?
Гифорт едва заметно нахмурился.
— Так точно, сэр. В Старом городе, в паре кварталов от брода. А в чем дело?
— Нужно обыскать этот дом. Приказ его превосходительства министра. Вы не могли бы выделить мне пару людей, знающих, как туда добраться?
Весь личный состав в вашем распоряжении, капитан! — Гифорт молодцевато козырнул. — С вашего разрешения, сэр, я буду сам сопровождать вас. Сейчас подберу охрану. Десятка человек должно хватить.
Не нужно лишних церемоний, вице–капитан. Вас и шестового Эйзена более чем достаточно.
— Э-э, — подал голос Эйзен. — Я не думаю, сэр, что…
— Шестовой Эйзен, — перебил Гифорт, — пытается сказать вам, сэр, вот что… — Маркус узнал эти терпеливые нотки: точно таким же тоном с ним частенько разговаривал Фиц. — Устав запрещает отправляться в Старый город группами менее чем из шести человек. Кроме того, удобнее будет поехать в карете.
Маркус посмотрел на Гифорта, затем на Эйзена — и обреченно вздохнул.

* * *

Просторная карета, как полагалось, была выкрашена в зеленый и расписана по бокам гербами жандармерии с изображением черноголового орла. Маркус и Гифорт сидели внутри, Эйзен и двое других жандармов пристроились на крыше, а еще восемь шестовых следовали за ними верхом. Маркус даже не заикался о маскировке, но надеялся хотя бы не особенно бросаться в глаза. Сейчас же не хватало разве что глашатая, который во все горло возвещал бы об их продвижении.
Чтобы не молотить колесами по мутной жиже брода, Гифорт велел кучеру переправиться по Великому Мосту на Южный берег, а затем ехать по Речному тракту на восток до самого Старого города. Кучер — тоже один из жандармов — в дальнейших указаниях не нуждался, так что Гифорту с Маркусом оставалось сидеть в неловком молчании и слушать, как колеса гремят по булыжной мостовой и стучат по брусчатке.
— Итак… — Проведя пять лет в Хандаре, в замкнутом мирке Первого колониального, Маркус подрастерял навыки светского общения. — Расскажите что–нибудь о себе, вице–капитан.
— Что бы вы хотели узнать, сэр? — откликнулся Гифорт.
— Вы женаты?
— Вдовец, сэр.
Маркуса передернуло.
— Дети есть?
— Дочь.
На долю секунды лицо вице–капитана исказилось, но он тут же овладел собой:
— Мы давно потеряли друг друга из виду.
— Понимаю.
Вот и поговорили, подумал Маркус. Впрочем, не его вина, что собеседник не выказывает ни малейшего желания поддержать беседу. Вероятнее всего, Гифорт полагал, что не стоит слишком близко сходиться с капитаном, который может испариться бесследно при очередной смене министра. И не только не стоит, но, возможно, даже опасно. Маркус глянул на учтивую и безразличную улыбку вице–капитана, гадая, много ли тому известно об интригах, что плетутся в Онлее.
«Если он знает, что Янус — враг Последнего Герцога, то наверняка ожидает: я очень скоро сойду со сцены».
Маркус отдернул занавеску и посмотрел в окно. Карета прогрохотала по мосту и свернула на укатанный грунт Речного тракта. Хаотический муравейник доков скоро уступил место ровным рядам высоких зданий Нового города, почерневших от копоти и изъеденных непогодой. Сам Речной тракт содержался в относительном порядке — Маркус припомнил, что в расписании дежурств упоминались наряды на его расчистку, — но вдоль обочины вереницей тянулись лотки, тележки, навесы, и мелкие торговцы горланили что есть сил, зазывая проезжих свернуть к их сокровищам. Это сочетание откровенной нищеты и одержимой предприимчивости живо напомнило Маркусу Эш–Катарион той поры, когда там еще не похозяйничали искупители.
Впереди мелькнуло зеленое пятно, и Маркус разглядел, что в глубине улицы собралась толпа. Точней, две толпы. В самой середине сборища некто в белом одеянии обращался с речью к небольшой группе слушателей. Эту компанию окружала цепь жандармов с шестами наперевес, державших на почтительном расстоянии другую группу, значительно больше и грязнее на вид; она следила за происходящим с неприкрытой враждебностью и неразборчивыми, но явно оскорбительными возгласами. Еще двое жандармов патрулировали внутри круга, высматривая, не попытается ли кто прорваться через цепь или бросить чем–либо в оратора. Едва кто–то поднял над головой кочан подгнившей капусты, жандармы тотчас накинулись на него и ударами сбили с ног.
Человек в белом вытянул перед собой руку, в которой сжимал какой–то предмет, и его слушатели попадали на колени. Взгляд Маркуса уловил блеск золота. Оскорбительные выкрики из внешней толпы усилились.
Когда карета проезжала мимо. Маркус привлек внимание Гифорта к этой сцене. Вице–капитан глянул в окно, скривился и покачал головой.
— Священник Истинной церкви, — сказал он. — Борелгай, судя по бороде. Они всегда проповедуют на этом месте.
— Почему его охраняет целый отряд жандармов?
— Указ его величества запрещает чинить препятствия проповедям служителей Истинной церкви. Нам предписано обеспечить исполнение этого указа.
Гифорт помолчал с минуту, испытующе разглядывая Маркуса, затем добавил:
— Таково было одно из условий мирного договора. После Вансфельдта.
Сто пятьдесят лет тому назад Фарус IV вступил в союз с городами Лиги, поднявшими мятеж против Истинной церкви Элизиума. Война, которая неизбежно последовала за этим шагом и которую пришлось вести одновременно и с легионами Мурнска, и с собственной, пришедшей в ужас аристократией, едва не стоила Фарусу короны. Целое поколение сменилось, прежде чем окончательно угасло кровавое пламя этой революции, и зверства, творившиеся с обеих сторон, внушили гражданам Вордана прочное отвращение к власти Истинной церкви. Великий Кафедральный собор Вордана был разграблен и брошен лежать в руинах, дабы ни одному новому приходу возрождавшейся из пепла Свободной церкви не представилось шанса захватить главенство над прочими.
Своя гражданская война была в то же самое время и в Бореле, но закончилась с совершенно противоположным результатом. Король Бореля был обезглавлен за ересь но приговору церковных судей, присланных из Элизиума, и с тех пор интересы борелгайской монархии и Истинной церкви оставались тесно переплетенными. Полтора столетия частично ослабили накал ненависти, и служителям Истинной церкви больше не был закрыт доступ в Вордан — но им никогда не дозволялось проповедовать на улицах, тем более под охраной жандармов.
«После Вансфельдта». Должно быть, примерно в то время, когда Маркус собирался в Хандар, по завершении Войны принцев. Из злосчастной вансфельдтской кампании он вернулся прямиком в военную академию в Гренте, за двести миль от столицы, и в любом случае ему тогда не было никакого дела до политики.
— Не похоже, чтобы его проповедь пользовалась успехом, — заметил он вслух.
— Парочка сынов Истинной церкви в округе всегда найдется. Чаще всего это иноземцы, реже бедняки — те, у кого совсем ни гроша за душой. — Гифорт снова одарил Маркуса оценивающим взглядом, словно прикидывал, сколько может ему сказать. — Знаю одно: для нас эти проповеди — сплошная головная боль. Вечно с ними хлопот не оберешься.
Маркус кивнул. То, что говорил Янус об уличных стычках, сейчас выглядело гораздо убедительней. Одно дело — долг короны борелгайским банкирам, это задевает только торговцев; но иноземные проповедники на улицах Вордана, да под защитой жандармерии…
— А теперь стало еще хуже, потому что Дантон твердит всем и каждому, что борелгаи — подлинная причина их бедствий.
— Дантон? — переспросил капитан. Это имя встречалось в некоторых донесениях.
Гифорт махнул рукой:
— Заурядный уличный подстрекатель. Он появился на сцене с неделю назад, но пока не сказал ничего, что мы не слышали бы раньше. Мы следим за такими субчиками, просто на случай, если им взбредет в голову натворить глупостей.
— И чего же хочет этот Дантон?
— Того же, что и все. «Долой Последнего Герцога», «Вордан для ворданаев» и тому подобное.
Гифорт говорил, не сводя с него глаз и старательно избегая даже намека на собственное мнение. Маркус сдержал невольную усмешку. «Да ты, приятель, освоил эту науку в совершенстве».
Снова выглянув из окна, он обнаружил, что четырехэтажные башни Нового города остались позади и карета въехала в Старый город — самые древние кварталы столицы Вордана. Грандиозный проект архитектора Герхардта Алькора, целью которого было преобразить Вордан идеально прямыми линиями улиц, завершился со смертью создателя и оставил четкую границу посреди однообразного лабиринта кривых улочек и ветхих бревенчатых лачуг. Теперь эта межа носила безыскусное название «Шрам»; она вела на юг от самого Старого брода, прямая, точно ножевая рана. Со стороны Нового города отсюда до самых Доков протянулась геометрически правильная сеть мощеных дорог, созданная Алькором; с другой стороны тесные проходы между домами — наследие средних веков — путались с извилистыми улочками. Местами меж царств ободранной побелки и осыпавшейся штукатурки одинокими бастионами высились каменные церкви.
Фарус V выделял Алькору средства, надеясь, что рационально обустроенный город способствует появлению на свет нового, лучшего поколения горожан, но Маркус не замечал никаких доказательств его правоты. Обитатели Старого города были практически неотличимы от тех, кто населял Новый, — разве чуть более оборваны и безнадежнее бедны. Когда карета жандармерии свернула с Речного тракта и углубилась в недра местного лабиринта, кривые проулки обезлюдели, как по волшебству, и все до единого окна оказались задернуты занавесками. Тут и там, впрочем, редкие группки юнцов демонстративно не двигались с места, провожая карету и ее эскорт откровенно враждебными взглядами.
— Кажется, нас здесь не очень–то любят, — пробормотал Маркус.
— Не принимайте на свой счет, сэр, — отозвался Гифорт. — Поверьте тому, кто не первый год варится в этом котле: всякий раз, как приходят смутные времена, к нам проникаются особенной нелюбовью.
Он указал вперед по улице:
— Приехали, сэр.
Нужный им дом представлял собой двухэтажное строение в старом стиле, из тесаных бревен, с которых клочьями сползала растрескавшаяся штукатурка. Узкие окна были наглухо заколочены, но, судя по тонкой струйке дыма, тянувшейся из трубы, в доме кто–то жил.
Его превосходительство упоминал, что именно мы можем здесь обнаружить? — спросил Гифорт. — Что–нибудь опасное?
— Не уверен.
Если там, внутри, засел кто–то наподобие Джен Алхундт, десятка жандармов уж точно будет недостаточно. «Впрочем, если б Янус подозревал, что в этом доме прячется кто–то вроде Джен, он бы нс отправил меня сюда…»
Пошлите людей к черному ходу. Я не хочу, чтобы кто–то сумел улизнуть.
Гифорт кивнул. Едва карета остановилась, он распахнул дверцу и шагнул наружу, уже выкрикивая приказы. Жандармы из сопровождения рассыпались, двое с обеих сторон обогнули дом, направляясь к черному ходу. Эйзен ловко спрыгнул с крыши кареты, подбежал, готовый отличиться.
— Сэр, прикажете мне войти первым? — выпалил он.
— Первым пойду я, — сказал Маркус. — Эйзен, возьмите пятерых и ступайте за мной. Остальным — следить за тем, чтобы никто не проскочил мимо нас наружу.
— Я иду с вами, — возразил Гифорт.
— Вице–капитан…
Не сочтите за дерзость, сэр, но мне было бы неловко потерять своего нового командира в первый же день его службы.
Выражение лица вице–капитана яснее слов говорило, что спорить бессмысленно.
Небольшой отряд подступил к двери (сучковатые сосновые доски под несколькими слоями облезающей побелки). Засов был сломан, и дверь оказалась приоткрыта, так что Маркус просто толкнул ее ногой. С натужным скрипом она распахнулась и явила взору одно–единственное темное помещение со столом, парой стульев и едва тлеющим очагом. Ветхого вида лестница в глубине вела на второй этаж.
— Эй, тут кто–нибудь есть? — окликнул Маркус, переступив порог. Вплотную за ним шел Гифорт, следом Эйзен и еще один шестовой. Нужно поговорить.
Грохот и протяжный стон дерева предостерегли его об опасности буквально за миг до того, как случилось непоправимое. Нечто громадное пришло в движение слева, и Маркус, повинуясь инстинкту, бросился вперед и увлек за собой Гифорта. Дубовый колосс выше и вчетверо тяжелее него — гардероб старинной работы — рухнул поперек входа, зацепил дверь и в падении захлопнул ее. Эйзену хватило духа одновременно с ними броситься вперед, но второй жандарм метнулся в обратном направлении, чтобы вырваться наружу, — и не успел. Гардероб пригвоздил его к полу, оборвав потрясенный вскрик жутким хрустом.
Маркус тотчас вскочил, нашаривая саблю. В тусклом свете гаснущего очага он различил стоявшего на деревянном ящике человека — именно он толкнул гардероб на пол и сейчас переводил дух: рослый, с густой бородой, в отрепьях из домотканого холста, за повязанную вместо пояса веревку заткнуты тесак и пистолет. Чтобы бородач не успел применить оружие, Маркус бросился на него, выдергивая из ножен тяжелую кавалерийскую саблю.
Тот вскинул пистолет, но в миг, когда нажимал на курок, капитан ткнул саблей ему в лицо. Бородач отпрянул. Оглушительно грянул выстрел, щепки брызнули с потолка. Прежде чем противник успел схватиться за тесак, Маркус пнул угол ящика, на котором тот стоял. Ящик качнулся назад, и человек, не удержавшись, свалился на пол.
— Лестница, сэр! — прозвучал крик Гифорта. — Ложись!
Он рывком развернулся. Гифорт пытался сдвинуть шкаф, а Эйзен, уже подобрав свой шест, спешил на помощь к Маркусу. На лестнице появился еще один противник — голый по пояс, волосатый, с пистолетами в обеих руках. Д'Ивуар метнулся к колченогому столу и, обхватив Эйзена под колени, увлек за собой на пол. Первый выстрел угодил молодому жандарму выше локтя, кровь брызнула на шкаф, и стрелок, отшвырнув разряженное оружие, перебросил другой пистолет в правую руку.
Гифорт, двигаясь с поразительным для его солидного возраста проворством, подхватил выпавший у Эйзена шест и пригнулся в тот самый миг, когда грохнул второй выстрел. Пуля отскочила от шкафа и рикошетом ударила в потолок, осыпав крошево штукатурки.
— Сзади, сэр! — рявкнул Гифорт и, резво выпрямившись, с шестом в руке ринулся к лестнице.
Маркус перекатился и, вскочив на ноги, успел блокировать саблей рубящий удар тесака. Сталь зазвенела о сталь, и лезвие тесака, соскользнув вниз, уперлось в гарду сабли. Противник налег, крякнув от натуги, в попытке оттолкнуть оба лезвия Маркусу в лицо. Он был массивен и широкоплеч, и капитан очень скоро осознал, что в поединке мускулов ему не выиграть.
Тогда он отклонился вбок, отдернув саблю и предоставив противнику по инерции двигаться вперед. Бородач, однако, сумел развернуться, тесак свистнул у головы Маркуса — вот только он предугадал этот ход. Пригнувшись и описав саблей низкую дугу, изо всей силы рубанул он противника ниже колена. Бородач пронзительно завопил, заваливаясь набок. Он еще падал, когда оружие Д’Ивуара наискось, ударом вверх, раскроило ему грудь, и, рухнув замертво, застыл в растекающейся луже собственной крови.
Маркус обернулся, ища взглядом Гифорта. Голый по пояс стрелок встретил атаку лицом к лицу, перехватив шест прежде, чем вице–капитан успел взмахнуть им, и прижал Гифорта к стене. Он был так же плечист и крепок, как его уже покойный сообщник, и вице–капитан побелел от натуги, из последних сил мешая противнику вдавить шест себе в горло. Маркус бросился к ним, на бегу занеся саблю для безжалостного удара, и стрелок заметил опасность только в последний момент. Он успел обернуться — и клинок вошел в основание его шеи. Удар был так силен, что разрубил кости. Зашатавшись, стрелок попятился, сабля высвободилась — и из раны фонтаном хлынула кровь. Полуголый бандит отступил еще на шаг и с предсмертным стоном осел на пол.
Стало тихо, и Маркус услышал свое рваное учащенное дыхание. Гифорт не шевелился, зажмурившись и все так же стискивая шест. Кадык его ходил ходуном.
— Вице–капитан! — окликнул Д’Ивуар. — Вы целы?
После долгой паузы тот наконец открыл глаза и шумно выдохнул.
— Пожалуй, да, — ответил он. — Эйзен? Джонс?
— Я живой, сэр, — отозвался Эйзен. Голос его едва заметно дрожал. — Ранен в руку навылет. А вот Джонс, похоже, мертв.
Краткий осмотр показал, что он прав. Маркус попытался передвинуть дубовое чудище, придавившее Джонса, но обнаружил, что не в состоянии даже шевельнуть его. Открыв дверцу гардероба, он увидел, что громадный шкаф изнутри забит мешками кирпичей.
«Да он, верно, весит целую тонну!»
Он показал Гифорту мешки с кирпичами.
— Нас ждали, — произнес вице–капитан.
— Нас или кого–то другого, — согласился Маркус. — Быть может, наверху остался дозорный…
Они переглянулись, и каждый, не сговариваясь, представил себе одну и ту же картину: человек с заряженным пистолетом целится в лестницу, дожидаясь, когда кто–то начнет по ней подниматься. Маркус сделал глубокий вдох.
— Пойду проверю, — сказал он. — Попытайтесь пока освободить вход.
— Но, сэр…
Капитан, все так же сжав в руке окровавленную саблю, уже направлялся к лестнице. Конечно, правильнее было бы подождать, пока в дом не смогут войти остальные жандармы, — но один человек уже погиб, и ему невыносима была мысль о том, чтобы отправить другого навстречу опасности, возможно, смертельной. Он остановился у подножия лестницы и поглядел вверх. На осыпающейся штукатурке потолка плясали отблески пламени.
«Кто–то там наверху развел огонь».
Маркус помедлил, прикидывая, как действовать дальше, затем вскинул саблю и во весь дух взбежал по ступенькам, надеясь, что затаившийся стрелок — если там вообще кто–то затаился — будет застигнут врасплох и в спешке промахнется. Дощатая лестница зловеще скрипела под сапогами, но он перемахнул через последнюю ступеньку и тотчас прыгнул вбок, приземлился на корточки, уйдя с вероятной линии огня.
На втором этаже оказалась еще одна большая комната, без обстановки, если не считать трех изрядно потрепанных соломенных тюфяков. В углу над массивным чугунным котлом весело плясали блики огня. Молодой человек в потертых кожаных штанах стоял у котла и как раз бросил в огонь записную книжку в твердом переплете.
— Ни с места! — рявкнул Маркус, кидаясь к нему.
Не выказывая никаких признаков удивления, тот поднял руки и отступил. Беглый взгляд подтвердил худшие опасения Маркуса: в котле жарко пылала гора бумаг. Значит, те ублюдки внизу попросту старались выиграть время!
— Ты арестован! — Он неловко сознавал, что у жандармов наверняка есть общепринятый порядок взятия под арест, вот только сам он о нем понятия не имеет. — Руки вверх, и не вздумай наделать глупостей!
Молодой человек улыбнулся. У него было тонкое выразительное лицо с аккуратно подстриженной бородкой, но гладкими щеками. Когда он заговорил, Маркус различил в его голосе едва уловимые нотки скрипучего мурнскайского акцента.
— Ни в коем случае, — сказал молодой человек и улыбнулся чуть шире. — Рад знакомству, капитан Д’Ивуар.

Глава пятая

Винтер

Пытаясь успокоить издерганные нервы, Винтер пробовала составлять в уме список того, что выводит ее из равновесия. Толку оказалось ни на грош, но, раз начав, остановиться она уже не могла.
Первым делом и главным образом — платье (или «треклятое платье», как она мысленно его называла). С первой минуты новый наряд вызвал у нее глубочайшую неловкость, но она понадеялась, что это ненадолго и старые привычки скоро возьмут свое. С тех пор прошло два дня, и хотя Винтер уже в состоянии была пройти несколько шагов, не думая о том, что на ней надето, но стоило ей стремительно обернуться, стоило дунуть свежему ветерку — и она в панике пыталась прихлопнуть подол длинной юбки, скользнувший по ногам.
Верх был немногим лучше. Нельзя сказать, что он нарушал приличия, но короткие рукава и свободного покроя лиф внушали Винтер чувство, что она не совсем одета. Фигура ее, хоть не отличалась пышными формами, все же была безусловно женственной, и всякий раз, замечая свое отражение в какой–нибудь витрине, она подавляла настоятельную потребность прикрыться. Она почти даже с нежностью вспоминала тугую хватку нижних рубах, которые тайком ушивала, чтобы скрыть грудь. Ладно хоть шляпа есть, пускай даже это фетровая финтифлюшка с мягкими полями, а не привычное армейское кепи с жестким козырьком.
Вторым поводом для беспокойства — быть может, отчасти следствием первого — был постоянный страх, что ее вот–вот разоблачат.  Винтер прожила два года в армии, в окружении мужчин, остро сознавая, что при малейшем промахе, который выдаст ее истинный пол, она попадет под арест и отправится в Вордан — и это в лучшем случае. Ходить в подобном наряде по многолюдным улицам казалось хуже, чем ходить нагишом. Она чувствовала себя бесстыднейшей шлюхой, что выставляет напоказ самое сокровенное. Очевидное безразличие людей, окружавших ее, могло в любой момент развеяться в прах, едва лишь какой–нибудь представитель власти опознает ее и призовет к ответу за совершенные преступления.
Третья и наиболее прозаическая причина нервничать состояла в том, что она до сих пор не достигла ни малейших успехов в порученном ей деле. В самом начале она решила день просто побродить по улицам в новом наряде, постепенно свыкаясь с тем, что его придется носить. Отчего–то ей казалось, что все встречные будут пялиться, как будто по округе разнеслась сногсшибательная новость: вон идет Винтер Игернгласс в женском платье! На самом же деле никто ее и не заметил, кроме пары уличных торговцев, при виде умытой и относительно опрятной особы женского пола решивших, что у нее водится звонкая монета.
Гулять по городским улицам, не привлекая ничьего внимания, оказалось для нее совершенно внове. Все детство, не считая нескольких смутных воспоминаний, было связано с «Тюрьмой миссис Уилмор», и больше десяти лет она провела в старом особняке, выбираясь разве что в окрестные усадьбы. Потом сбежала и оказалась в Хандаре. До начала Искупления солдаты Первого колониального имели право свободно передвигаться по Эш–Катариону, но ворданайские мундиры и чужеземный цвет кожи означали для них полную невозможность затеряться в толпе.
Все они привыкли постоянно быть на виду, и Винтер давно перестала замечать неотступное внимание окружающих, но сейчас все вдруг переменилось. Тут, в столице Вордана, она была лишь заурядной женщиной, одной из многих, возможно, не совсем обычной для здешних мест — но не более чем десятки других горожанок. Казалось, неведомый чародей одним взмахом руки сделал ее невидимой.
На второй день она наконец решилась взяться за работу. Янус снабдил ее приличной суммой, так что она сняла комнату, а затем принялась расспрашивать местных обитателей в надежде напасть на след Кожанов — бунтарской организации, к которой ей, согласно плану, предстояло примкнуть. Поиски особого успеха не принесли. Просто гуляя но улицам, она ничем не выделялась из толпы, но стоило открыть рот, и в ней неизбежно признавали чужачку, «пришлую». Не говоря уж о том, что в этих краях она не знала ни души, ее голосу недоставало местной гнусавости, да и здешний жаргон был ей незнаком настолько, что иные словечки звучали сущей тарабарщиной.
Вся эта часть города занимала примерно половину южного Вордана и носила расплывчатое название Доки. С севера ее окаймлял берег реки Вор, с юга — широкая Стенная улица, пролегавшая там, где в древности стояла городская стена. Южнее постройки тоже были, но там, по мнению большинства горожан, уже начинались Канавы, нездоровая, заболоченная местность, в сравнении с ней даже Доки выглядели вполне уютными и цивилизованными. На востоке река Вор и Стенная улица сходились у южного водосборника, образуя своего рода треугольник. На западе, впрочем, Доки постепенно редели, и жилые дома, лавки и питейные заведения перетекали в лабиринт грунтовых дорог и складов, что окружали Нижний рынок.
Эти склады были одной из трех осей, вокруг которых вращалась вся жизнь Доков. Ежедневно тысячи тонн разнообразных товаров — по большей части мясо, зерно, корма для скота и прочее продовольствие — доставлялись в город с юга, ио Зеленому тракту, и фургоны с грузами вереницей выстраивались па несколько миль по мощеной дороге, с двух сторон окруженной болотистым грунтом. Тонны других грузов — практически все, что может вместиться в корабельный трюм, в том числе шелк и кофе из Эш–Катариона, — прибывали в столицу с запада, на баржах, поднимавшихся вверх по течению от Вайена в устье реки Вор либо от городков и поселков на берегах многочисленных притоков. Другие баржи, узкие и плоскодонные, везли с востока вниз по реке сыры, камень и шерсть. Все это добро нужно было перегружать с барж в фургоны, из фургонов на баржи, с барж в склады и так далее — и значительная часть обитателей Доков зарабатывала себе на жизнь именно этим.
Осью номер два был Рыбный рынок, вплотную примыкавший к реке. Тех, кто здесь работал, легко было отличить по характерному запаху, и селились они обычно в особом месте, известном как Вонючий квартал. Каждое утро, еще до рассвета, рыбаки выкладывали на продажу дневной улов, и со всех кухонь столицы, от аристократических особняков до убогих лачуг, сюда приходили за покупками. Прибыльные (хотя и зловонные) заведения на краю площади перерабатывали рыбьи потроха и протухшие отбросы в удобрения или в корм для свиней.
В южной части Доков располагался Рынок плоти, на самом деле, как очень скоро выяснила Винтер, не имевший никакого отношения к плотским утехам. То была попросту большая площадь, куда земледельцы приезжали нанять сезонных рабочих, а потому и сам рынок, в согласии со сменой времен года, то кипел жизнью, то пустел и затихал. Сейчас, в середине лета, здесь было людно и оживленно: хозяева усадеб загодя готовились к сбору урожая. По традиции нанятому работнику выплачивали вперед недельное жалованье, и обилие молодых парней с деньгами в карманах способствовало появлению немалого количества борделей, питейных лавок и соперничавших друг с другом воровских шаек.
Все это Винтер узнала в первые же пару дней, просто бродя по улицам и присматриваясь, кто куда направляется. Не подлежало сомнению и то, что в округе есть недовольные: повсюду, куда ни глянь, виднелись плакаты и надписи на стенах, поносившие короля, Последнего Герцога, борелгаев, Истинную церковь, сборщиков налогов, банкиров и всякого, кто был облечен хоть какой–то властью. Один серьезного вида юноша вообще всучил Винтер памфлет, гласивший, что заговор с целью захвата власти в городе плетут торговцы овощами; даже она, при всей неосведомленности, посчитала это маловероятным.
И лишь одного она так и не смогла обнаружить — доказательства, что Кожаны существуют не только в воображении толпы. В грошовых листовках на каждом углу щедро описывались их подвиги: там ограбили лавку, здесь поколотили жандарма, — но точных сведений было подозрительно мало. Ни адреса, по которому собирается шайка, ни указателей с надписью: «К бунтарям и заговорщикам — сюда!» На третий день Винтер уже досадовала: о чем только думал Янус, давая ей это поручение? Она истратила уйму времени и изрядное количество денег — его денег! — в тавернах и винных лавках, вечерами напролет угощая выпивкой и настойчиво расспрашивая своих новых закадычных друзей, но, увы, ни один из них не мог сообщить ничего, кроме расплывчатых слухов.
Все же это занятие отчасти успокоило Винтер — как и мысль о том, что могло быть гораздо хуже. С той самой чудовищной ночи в древнем хандарайском храме внутри нее поселилось нечто  — демон, как сочла бы церковь, но в хандарайском языке было иное слово: «наат»,  или «то, что читается», сущность, которую Янус назвал Инфернивором. Демон, пожирающий других демонов, буквально выдрал магическую силу из плоти Джен Алхундт, агента Конкордата. Винтер чувствовала, как он затаился в самой глубине ее существа, залег, точно речной крокодил в тине, смирный на вид, но готовый в любое мгновение яростно воспрянуть.
Когда Янус потребовал, чтобы Винтер сопровождала его в полном опасностей возвращении, она была почти уверена, что на самом деле ему нужен именно Инфернивор. И почти ожидала, что Янус отправит ее вместе с демоном в бой против Черных священников и их сверхъестественных слуг. Как бы мало ни лежала у нее душа к нынешнему поручению, оно было безусловно лучше такой перспективы.
Сейчас Винтер сидела в таверне с окнами на Речной тракт — приличное место, насколько подобные понятия вообще применимы к Докам. Просторное заведение обслуживало вечерний поток рабочих, возвращавшихся со смены, и потому в середине дня посетителей здесь было немного. Дощатый пол присыпан слоем опилок — проще убирать пивные лужи, не говоря уж о крови и блевотине; большие круглые столы держались на массивных опорах, чтобы устоять в случае пьяной потасовки. Тарелки и кружки использовались из наидешевейшей глины, того сорта, что слоится и рассыпается после третьего мытья; однако Винтер подозревала, что местной утвари вряд ли суждено продержаться так долго. Очевидно, хозяин таверны хорошо знал своих завсегдатаев.
Винтер устроилась за столом в одиночестве. Большинство прочих посетителей составляли женщины; они сидели парами либо небольшими группами и негромко переговаривались. Немногочисленные мужчины — поденщики либо дряхлые старики — сгрудились у очага, где шла вялая игра в кости. Унылого вида служанка принесла тарелку с тем, что, по ее утверждению, было говядиной: вываренное до неузнаваемости мясо плавало в собственном соку среди бастионов картофельного пюре. Винтер с жадностью набросилась на еду. Два года на армейском пайке и блюдах местной кухни породили в ней тоску по доброй старой ворданайской стряпне, а в тавернах Доков, как очень скоро обнаружилось, подавали простую грубую пищу — точно такую, как некогда в пансионе миссис Уилмор. Пиво тоже было недурное. Настойки и вина хандараев хороши, но то, что они называли пивом, было в лучшем случае на любителя.
В эту таверну она зашла вовсе не затем, чтобы собирать сведения о Кожанах — такие расспросы стоит вести вечером, когда в зале полно народу и выпивка течет рекой. А потому даже не повернула головы, уловив шорох приближающихся шагов. И едва не подавилась непрожеванным куском мяса, когда незнакомая молодая женщина, взметнув цветастые юбки, непринужденно хлопнулась на соседний стул.
— Привет, — сказала та. — Тебя зовут Винтер, так ведь?
Она закашлялась, схватила кружку с пивом и жадно глотнула. Незнакомка терпеливо ждала, пока она будет в состоянии говорить, и Винтер воспользовалась случаем, чтобы пристальней ее рассмотреть. То была девушка лет восемнадцати с небольшим: круглое лицо обильно сбрызнуто веснушками, темно–русые волосы на затылке стянуты в тугой узел, из которого кое–где выбиваются пушистые пряди. На ней была длинная юбка с красно–синим узором; блузка без рукавов обнажала бледные плечи и руки, которые уже слегка порозовели под летним солнцем. Вздернутый носик уже облупился, и девушка рассеянно почесывала его.
— Да, меня зовут Винтер Бэйли, — наконец отдышавшись, ответила она. Этим именем она называлась, когда искала сведения о Кожанах, так что отрицать было бессмысленно. — Могу я узнать, кто ты такая?
— Абигайль, — отозвалась девушка. — Можешь звать меня Абби, как все. Не возражаешь, если я закажу выпивку?
— Вряд ли тебе для этого понадобится мое согласие, — пожала плечами Винтер, стараясь выиграть время.
— Закажу за этот стол, — тут же уточнила Абби. — Нужно поговорить.
Не дожидаясь ответа, она помахала одной из служанок, указала на кружку в руке Винтер и выразительно подняла два пальца.
— Надеюсь, ты не против ко мне присоединиться?
— Весьма признательна, — проворчала Винтер. Глянула на остатки своей трапезы и решила, что больше не голодна. — Не сочти за грубость, но откуда ты знаешь мое имя?
— Вопрос обоснованный и безусловно уместный. — Абби улыбнулась так лучезарно, что Винтер едва не зажмурилась. — Ты расспрашивала о Кожанах, верно?
Винтер застыла. Впрочем, и это отрицать не имело смысла. Она потянулась за кружкой, сделала умеренный глоток и осторожно кивнула.
— И ты явно не здешняя, — продолжала Абби.
— Ты тоже. — У собеседницы не было характерного для Доков выговора.
— Точно! Стало быть, мы обе здесь пришлые.
Служанка принесла две кружки с пивом, Абби приняла их и придвинула одну к Винтер:
— Итак, ты либо наивная девочка с Северного берега, которая наслушалась глупых россказней…
Винтер собралась вставить слово, поскольку именно эту роль она и пыталась играть в последние дни, ио Абби без малейшей паузы продолжала:
— …либо шпионка. Агент жандармов, Конкордата или кого–то еще. Хотя, не в обиду, агент Конкордата приложил бы побольше усилий, чтобы не выдать себя.
— Тогда уж я, верно, не шпионка, — сказала Винтер. — Слишком бестолкова.
— Не шпионка Конкордата, — уточнила Абби. — С жандармов сталось бы отправить несведущую девчонку в Доки задавать глупые вопросы. Или же ты очень хорошая шпионка и притворяешься бестолковой, чтобы ослабить бдительность собеседников. По мне, так это больше похоже на Орланко.
— Ты–то здесь при чем?
— Нам стало любопытно, кто ты такая. По правде говоря, мы даже немного потратились, чтобы это выяснить. Вот я и подумала: как быстрее всего узнать ответ на вопрос? Правильно — спросить в лоб.
— Стало быть, ты хочешь узнать, шпионка я или нет? — осведомилась Винтер.
— Именно!
— Я не шпионка.
— Да, — сказала Абби, — но ведь именно так ответил бы и настоящий шпион!
Винтер взяла свою кружку, обнаружила, что там не осталось ни капли пива, и сделала долгий глоток из второй, заказанной Абби. Девушка с воодушевлением последовала ее примеру.
— Ладно, — медленно проговорила Винтер. — Я ответила на твой вопрос. Дальше?
— Что тебе известно о Кожанах?
— Только то, что я слышала. Они противостоят Конкордату и сборщикам налогов, стараются помогать простым людям. И еще — их внутренний круг целиком состоит из женщин.
— Вот об этом знают немногие, — заметила Абби, — а если и знают, то не верят, что это правда. Значит, ты просто решила явиться сюда и попытать счастья?
— Я училась в Университете, — сказала Винтер, почувствовав себя немного уверенней. Этот рассказ она, по крайней мере, репетировала. — Мой отец владел аптекой в северной части города. Мы не были богаты, он сберегал каждый грош, чтобы отправить меня на учебу. Видишь ли, сына у него не было, а потому предполагалось, что я унаследую семейное дело.
Абби понимающе кивнула:
— Продолжай.
— Всех подробностей я не знаю… но отец связался с одним сборщиком налогов по имени Хизертон. — По уверениям Януса, такой существовал на самом деле. — Отец задержался с оплатой, остался должен, влез в новые долги, чтобы покрыть этот… В конце концов Хизертон явился к нам с ордером, где было сказано, что аптека принадлежит ему, — и отец отправился в тюрьму. Меня выставили из Университета, как только перестала поступать плата за обучение. — Винтер постаралась, чтобы голос ее чуть заметно дрогнул, словно лишь титаническое усилие помогало ей остаться спокойной. — Я и раньше слыхала рассказы о Кожанах, и у меня оставалось еще немного денег, так что…
— Так что ты решила найти их и попросить о помощи?
Винтер покачала головой:
— Это было бы глупо. Я знаю, что аптеку не вернуть и отца из тюрьмы не вытащить. Мне просто хотелось… что–то сделать. Отплатить им. Помочь кому–то другому, если получится. Не знаю… — изобразить замешательство было совсем не трудно, — наверное, это глупая идея.
— Ты не представляешь, к чему могут привести глупые идеи, — пробормотала Абби.
— Значит, ты — одна из Кожанов? — спросила Винтер. — И все эти рассказы — правда?
— Кое–что изрядно преувеличено, — отозвалась Абби. — Скажем так: мы сотрудничаем.
— Поможешь мне встретиться с ними?
Винтер намеренно добавила в свой голос толику подлинного нетерпения. Она сочла, что это будет уместным.
Абби вздохнула.
— Ты уверена, что хочешь именно этого?
— Я торчу здесь уже несколько дней, — сказала Винтер. — Мой отец в тюрьме. Конечно же, я этого хочу!
— Ты ведь знаешь историю о святом Лигаменти и демоне? «Бойтесь своих желаний».
— Если я правильно помню, святой Лигаменти одурачил демона и отправил его назад в преисподнюю.
— Смотря какую версию ты читала, — легкомысленно заметила Абби. — Что ж, ладно. Будешь доедать или сразу пойдем?
Винтер глянула на тарелку — и у нее, несмотря на обилие съеденного, неприятно засосало под ложечкой.
— Идем. Что–то у меня пропал аппетит.

* * *

— А как ты попала к Кожанам? — спросила Винтер, когда Абби вела ее прочь от многолюдного Речного тракта, в толчею кое–как оштукатуренных дощатых лачуг, где селились обитатели Доков. Если не считать нескольких широких проездов, соединявших рыночные площади, улиц в их привычном виде здесь не было — лишь переменчивый ряд проулков, расположение которых определялось традициями и общей волей местных жителей. Солнце стояло высоко, на небе ни облачка, и потому изо всех окон и дверных проемов протянулись бельевые веревки — словно быстрорастущие лозы с красочными кистями трепещущих соцветий. Приходилось быть начеку, чтобы с резким порывом ветра не получить оплеуху от чьих–то мокрых подштанников.
— Натворила уйму глупостей и счастливо отделалась, — отозвалась Абби. — Всплыла бы в реке нагишом с перерезанным горлом — и поделом, если честно. Не зря, видно, говорят, что господь хранит детей и дураков.
Винтер не нашлась, что сказать, и разговор на время прервался. Абби шла уверенно, хотя явно наобум, не задумываясь перед очередным поворотом, выбирая обход там, где можно было, казалось, пройти напрямик. Винтер гадала, уж не проделывается ли все это ради того, чтобы она не смогла запомнить дорогу к некоему тайному убежищу. Если так, Абби старалась напрасно: Винтер заблудилась в тот самый миг, когда скрылась из виду река. Быть может, ее спутница тоже заблудилась?
— Веришь или нет, но я сбежала из дома, — сказала наконец Абби. Они разделились, чтобы с двух сторон обогнуть торговца рыбой, что прямо посредине улицы пристроился с ведром потрошить свежий товар. — У меня даже не было веской причины, чтобы так поступить. Мы жили в ладу, денег было вдоволь, меня никогда не пороли и вообще не наказывали.
— Что же тогда случилось?
Разошлись с отцом во взглядах. Он у меня… старомодный.
— Хотел выдать тебя замуж? — спросила Винтер со всем сочувствием, какое ей удалось изобразить.
— Нет. Мы повздорили из–за политики.
Абби остановилась на крохотной площади, где сходились пять улочек, и огляделась. И выбрала самую узкую, немощеную, так стиснутую между двумя домами, что на ней едва смогли бы разминуться двое. Винтер посмотрела на ее выбор с сомнением.
— Пошли, — сказала Абби. — Сюда.
— Куда мы, собственно, идем? — Винтер ускорила шаг, чтобы не отстать.
— Сюда. — Абби остановилась на середине улочки, повернулась и одарила ее очередной ослепительной улыбкой. — Один из уроков, которые я выучила довольно скоро: никогда, даже в разгар дня, не заходить за незнакомцами в узкие проулки.
Свет едва уловимо изменился: кто–то встал на входе, позади, перекрыв путь к отступлению. Другая фигура возникла на выходе. Винтер быстро прикинула: просвет между домами так невелик, что проскочить мимо нападающего не выйдет, и лазает она не так ловко, чтобы взобраться вверх по щербатой стене, прежде чем ее схватят. Опять же, в треклятом платье не побегаешь. В корсаже, рядом с кошельком, припрятан нож, но единственное применение, которое она могла ему придумать, — взять Абби в заложники. Вряд ли выйдет: девушка явно верткая и шустрая, да и в любом случае Винтер не была уверена, что сумеет хладнокровно перерезать ей глотку.
Поэтому она улыбнулась в ответ, стараясь не делать резких движений.
— Надеюсь, урок был не слишком болезненный.
Позади нее послышалось эхо шагов. Двое, судя по звуку. Одного можно было бы пнуть ниже пояса и проскочить, но останется второй, от него в тесноте не увернуться. Ничего не скажешь, отменно продуманная засада.
— Не знаю, кто ты такая, — сказала Абби, — но в Университете уж точно не училась. У нас тесные связи со студентами. С другой стороны, я не шутила, когда говорила о Конкордате.
— О том, что я шпионка?
— О том, что для агента Орланко ты слишком бестолкова, — пожала плечами Абби. — Даем тебе шанс выложить все начистоту. Если работаешь на Большого Сэла или другую портовую банду, мы тебе ничего не сделаем. Правда, им пора бы уже научиться не лезть в наши дела.
— Я не работаю на Большого Сэла.
С минуту Винтер всерьез подумывала о том, чтобы рассказать всю правду, но воздержалась. Она не знала, как Абби воспримет ее откровения, и к тому же оставался шанс, что ее попросту испытывают. Признаться сейчас — и в лучшем случае придется вернуться к Янусу и рассказать о провале. В худшем… нет, об этом даже думать не хочется. Пока стоит придерживаться роли.
— Будь по–твоему, — согласилась Абби. — Не вздумай вырываться, не то ушибешься.
На голову Винтер натянули колпак, остро пахнущий кожей и лошадьми. Грубые руки ухватили ее за плечи, и она ощутила, как отрывается от земли.

* * *

— И все же сомневаюсь.
Сквозь колпак, натянутый на голову Винтер, голос Абби звучал приглушенно и несколько невнятно.
— Вряд ли Последний Герцог считает, что мы настолько безмозглые.
— А вдруг это убийца? — отозвался незнакомый девичий голос. — Вдруг ее послали убить старшого?
— Как же она убьет, если связана и на полу? — заметила другая девушка.
— Всякое говорят, — мрачно ответила первая. — В Паутине водятся не только люди.
Винтер вспомнила Джен Алхундт и содрогнулась. «Ты и представить не можешь, насколько права».
Она лежала на полу, на изрядно потертом, судя по ощущениям, ковре. После сцены в проулке ее некоторое время таскали по улицам, то и дело описывая круги и неизменно возвращаясь. Наконец спустили на землю у входа в какой–то дом, связали руки и ушли, оставив на попечение Абби. В тот момент Винтер могла бы броситься наутек, но со связанными руками и с колпаком на голове попытка к бегству завершилась бы у первой же стены, а потому она позволила Абби провести себя по дому и вверх по лестнице — по меньшей мере, два пролета. Вокруг, приглушенные колпаком, звучали голоса — болтовня, шутки, смех и ругань, — словно они шли через лазарет или казармы. Слов было не различить, но пару раз Абби дружески окликнули. Все голоса, которые слышала Винтер, были женские.
Доставив ее в эту самую комнату с ковром, Абби вышла и через минуту вернулась с двумя другими девушками. Судя по всему, именно им предстояло решить, что с ней делать. Что ж, подумала Винтер, пора вмешаться в разговор.
Вы всех гостей так встречаете? — осведомилась она со всей возможной бравадой, однако эффект был безнадежно испорчен кожаным колпаком.
— Что? — переспросила Абби.
Я говорю… начала Винтер, но нечаянно прихватила зубами складку колпачной кожи, и от мерзкого привкуса ее едва не вывернуло. Она надсадно закашлялась, изнутри забрызгав колпак горячей клейкой слюной.
— Ах, да снимите же с нее эту штуку! — раздраженно бросила Абби. — Вряд ли она решит нас покусать.
Кто–то развязал шнурок, затянутый на шее Винтер, и сдернул злополучный колпак с ее головы. Она жадно вдохнула полной грудью, радуясь даже такому затхлому и пыльному воздуху, а затем с любопытством огляделась. В тесной комнатке не было никакой обстановки — лишь ветхий ковер на полу; единственное окно заколочено наглухо. По углам, зыбко мерцая, горели свечи. Девушки, которых привела Абби, оказались примерно ее же возраста, то есть лет семнадцати–восемнадцати; одеты они были по–рабочему: штаны, кожаные жилеты поверх полотняных блуз, волосы убраны под цветастые платки. Левая была так бледна, будто вот–вот свалится в обморок, зато ее товарка оказалась сущей великаншей: на голову выше Винтер, с сильными мускулистыми руками и румяным загорелым лицом, как у всех, кто подолгу работает под открытым небом.
Винтер так и не обыскали, а это означало, что нож все еще при ней, вот только руки ее были крепко связаны. Если бы ее оставили одну, она, возможно, сумела бы извернуться и избавиться от веревок, но сейчас удовольствовалась тем, что сердито глянула на Абби.
— Я говорю, вы всех гостей так встречаете?
— Гости у нас бывают редко, — ответила та. — Большей частью мы держимся сами по себе. В этом–то и сложность.
— Я с ней разберусь! — с готовностью вызвалась бледная малышка, достав из–за пояса широкий кухонный нож, весьма похожий на мясницкий тесак. Кромка лезвия сияла, как надраенный грош, — его явно подолгу и с любовью точили. — Говорю вам, она из Конкордата!
— Коли ее послал Конкордат, лучше бы вначале известить Коннера, — задумчиво проговорила румяная великанша. — Ежели ее найдут мертвой, ему это может страх как не понравиться.
— Мне  это уж верно страх как не понравится, — заверила Винтер, — тем более что я вовсе не из Конкордата.
— Убери нож, Бекка, — велела Абби. — Никто никого не будет убивать, пока не вернется старшой. Теперь уже скоро.
Бекка с видимой неохотой подчинилась. Абби перевела взгляд на ее товарку:
— Можешь присмотреть за ней, Крис?
Великанша кивнула. Абби и Бекка вышли и закрыли за собой дверь. Винтер не услышала, как щелкнул замок, но Крис намеренно встала перед дверью и выразительно скрестила руки на груди. «Только попробуй прорваться», — будто говорила она всем своим видом, вот только глаза ее противоречили этой решительности. В них, подумалось Винтер, таится страх, и неуверенность, и еще что–то, чему она так и не смогла подобрать определения.
Она перекатилась, выпрямила ноги и, неуклюже извиваясь со связанными за спиной руками, кое–как села. Крис следила за каждым ее движением, словно ожидала, что Винтер вот–вот бросится на нее, как бешеная собака.
— Знаешь, я вовсе не из Конкордата, — проговорила Винтер.
Девушка что–то буркнула и беспокойно переступила, прижимаясь спиной к двери.
— Меня зовут Винтер, — продолжала она. Ответом вновь было невразумительное бурчание. — А ты Крис, верно? Это сокращенное от Кристины?
— Мне не следует с тобой говорить, — проворчала девушка. — Если ты шпионка.
— Если я шпионка, — отозвалась Винтер со всей возможной рассудительностью, — то вы убьете меня, и тогда уж не важно, что ты мне сказала. Если нет — тем более не важно. И потом, разве твое имя такая уж тайна?
Крис только скривила губы. Винтер вздохнула.
— Я просто пытаюсь скоротать время, — искренне проговорила она. — Ждать, пока кто–то решит, убивать тебя или нет… не слишком приятно.
Ей вспомнился бунт Адрехта, вспомнилось лицо сержанта Дэвиса, когда он выбирал, изнасиловать ее или сразу прикончить. Сделав над собой усилие, Винтер вернулась мыслями к настоящему.
— Нет, от Кристабель, — наконец сказала Крис. — Так звали мою маму.
— Здорово. А я вот не помню свою мать. Она умерла, когда я была совсем маленькой.
Эта деталь в придуманную историю Винтер не входила, но небольшой экспромт, подумалось ей, не повредит. «Да и в любом случае это правда».
— Моя мамочка умерла, — сказала Крис. — В прошлом году, от корневой лихорадки. А папа в тюрьме. — Она уставилась в пол. — Я пыталась и дальше обихаживать нашу делянку, брат и сестры мне помогали, но прошлой зимой мы едва не померли с голоду, а весной явились сборщики налогов. Они забрали моего брата в армию, а меня и сестер отправили… — Она смолкла, оборвав себя.
— Мой… э-э… друг служит в армии, — сказала Винтер, стремясь любой ценой поддерживать разговор. — Он отправился в Хандар с Первым колониальным полком. Ты не знаешь, куда послали твоего брата?
— Куда–то на восток, — ответила Крис. — Он обещался писать, но я ни одного письма так и не получила. Ну да Джеймс никогда нс был в ладах с грамотой.
— И давно ты здесь? — спросила Винтер. — Я имею в виду, с Кожанами. Если, конечно, вы и есть Кожаны.
— Не пытайся меня одурачить! — отрезала Крис, теснее сплетя на груди могучие руки. — И не думай, что я дам тебе удрать только потому, что я не такая шальная, как Бекка! Если ты шпионка… если тебя прислали убить старшого… я тебя…
— Хорошо, не хочешь — не отвечай, — перебила Винтер, мысленно бранясь на чем свет стоит. — У меня и в мыслях не было ничего подобного.
Крис, однако, решила, что безопасней будет больше не говорить ни слова. Так они и сидели молча, и Винтер незаметно выворачивала кисти рук, теребя веревку, которой они были связаны. Наконец в дверь постучали.
— Крис! — донесся снаружи голос Абби.
— Чего?
— Она еще связана?
— Ага.
Дверь приоткрылась.
— Старшой хочет поговорить с ней с глазу на глаз.
— Это опасно! — всполошилась Крис.
— А то я сама не знаю. Выходи. Подождем в коридоре.
— Но…
— Крис! — Новый голос принадлежал женщине постарше. Старшой? Винтер почудилось что–то неуловимо знакомое. — Уйди с дороги, живо!
Крис с явной неохотой открыла и вышла в коридор. Пошатываясь, Винтер кое–как поднялась на ноги и стала ждать.
Женщина зашла в комнату и притворила за собой дверь. Глаза Винтер округлились.
Этого просто не может быть!
Вошедшая — старшой Кожанов — с виду была на год–два старше нее самой, высокая, полногрудая, тоже в мужских штанах и кожаном жилете; видимо, у Кожанов было принято так одеваться. В отличие от девушек, она не повязала голову платком. Волосы ее были, как и у Винтер, коротко острижены и слиплись от пота…
…темно–рыжие шелковистые пряди струятся сквозь пальцы, как живой огонь…
…зеленые глаза искрятся, словно изумруды в солнечном свете…
…губы изогнуты в лукавой улыбке…
«Не может быть».
Джейн сделала шаг, другой, все ближе и ближе, склонила голову к плечу, изучая ошеломленное лицо Винтер. Время застыло, и Винтер застыла во времени, не в силах шелохнуться, словно мышонок под гипнотическим взглядом золотых кошачьих глаз. Руки были по–прежнему связаны за спиной, и она чувствовала, как ее собственные пальцы, скрючившись над веревками, глубоко впиваются в ладони. В горле застрял нестерпимо тугой комок.
«Не может быть…»
Джейн двумя стремительными шагами пересекла оставшееся между ними расстояние, схватила Винтер за плечи и поцеловала. Винтер превратилась в мраморную статую, скованную глыбой льда. Губы Джейн были нежные и сладкие, с едва уловимым привкусом мяты, и запах ее пота швырнул Винтер через время и пространство к живой изгороди за детской. Пот, и грязь, и робкое прикосновение…
Ответное действие Винтер было бессознательным. Иначе и быть не могло — сознание пребывало в ступоре, зато инстинкты, натренированные двумя годами постоянной необходимости скрываться, запуганные именно таким развитием событий, сработали сейчас сами по себе. До сих пор связанная, она исхитрилась развернуться всем телом, сбросила руки Джейн и плечом заехала ей в подбородок. Зубы Джейн отчетливо лязгнули, и она пошатнулась, неловко шагнув назад. Винтер подсекла ее лодыжку своей, превращая этот неловкий шаг в падение, и Джейн, сдавленно охнув, со всей силы грохнулась на потертый ковер. Винтер пятилась по тех пор, пока спиной не уперлась в стену. Сердце ее колотилось так бешено, что, казалось, вот–вот лопнет.
«Прости».
Она никак не могла выговорить это слово. Не могла выдавить из себя ни звука. Не могла даже вздохнуть. Глаза ее наполнились слезами.
Джейн перекатилась и встала на колени. Из уголка ее губ тянулась струйка крови. Впившись в Винтер непроницаемым взглядом — эти глаза, эти зеленые глаза! — она молча поднялась на ноги.
«Джейн! Прости меня, прости, прости…»
Предательский комок все так же стоял в горле, не давая выкрикнуть эти слова. Джейн повернулась и направилась к выходу, едва заметно пошатываясь. Дверь захлопнулась за ней с таким грохотом, что с оштукатуренных стен поднялись облачка пыли, — и у Винтер подкосились ноги.
Она перекатилась набок и свернулась клубком на ветхом ковре, неспособная даже поднять руки к лицу, чтобы остановить непрерывно льющиеся слезы.

* * *

Она понятия не имела, сколько прошло времени. Быть может, месяц. В ее груди словно лопнула туго скрученная пружина, и при каждом вздохе, каждом ударе сердца острый обломок стали перемещался, пробивая во внутренностях рваные дыры. Лицо ее было мокро от слез, связанные руки занемели и ныли от боли.
В дверь постучали. Винтер не сразу осознала, что в комнате, кроме нее, никого нет, а стало быть, ей надлежит отозваться на стук.
Кто там? — хотела она сказать, но вместо слов вырвался надрывный кашель.
Винтер перевернулась на спину, не без труда села, сплюнула на ковер комок слизи и повторила:
— Кто?
— Это я, — ответила Джейн.
— А…
— Можно войти?
Винтер судорожно сглотнула. Попыталась — безуспешно — вытереть шмыгающий нос о плечо блузки, поморгала, силясь стряхнуть непросохшие слезы.
— Д… да.
Дверь медленно отворилась. Прежде чем Джейн вновь захлопнула ее, Винтер успела заметить в коридоре изнывавшую от беспокойства Абби.
С минуту они молча смотрели друг на друга. На лице Джейн до сих пор виднелся след крови, краешек губы уже распухал.
— Я… — Винтер снова сглотнула. — Я совсем не хотела тебя поранить. Просто…
— Это мне надо извиняться, — перебила Джейн. Винтер заметила, что глаза у нее красные, припухшие — неужели тоже плакала? — Набросилась на тебя, точно похотливый матрос. Ты имела полное право защищаться.
— Да я… — Винтер, забывшись, хотела взмахнуть рукой, но та лишь бессильно дернулась в веревочных путах. Ты не могла бы меня развязать?
Ох! — Глаза Джейн округлились. — Черт подери. Мне это даже в голову не пришло. Погоди–ка.
В ее руке появился нож — так быстро, что Винтер не успела заметить откуда. Другую руку она положила ей на плечо — осторожно, едва касаясь вытянутыми пальцами, — и Винтер послушно повернулась спиной. Веревка соскользнула на пол, и она поморщилась, когда затекшие запястья наполнило покалывание бесчисленных иголок. Джейн чопорно отступила на шаг, словно дуэлянт в поединке, скованный требованиями этикета, — и нож снова исчез.
— Знаешь, я… думала, как это произойдет, — проговорила Джейн, пока Винтер осторожно разминала пальцы и похрустывала плечами. — Точней, воображала, как дурочка. Однажды, мол, пойду по улице, сверну за угол, а там… ты. И я сгребу тебя в охапку, поцелую, и все будет… хорошо. Просто сон, верно? И когда я открыла дверь, не могла понять, во сне это или наяву.
Она провела рукой по слипшимся от пота волосам и раздраженно вздохнула:
— Звучит так, будто я ищу оправданий. Черт! Вовсе нет. Извини. Мне не следовало так поступать.
— Ничего… ничего страшного, — пробормотала Винтер. — Я ведь тебя не сильно ушибла, а?
— Губу разбила порядочно, но бывало и хуже.
Джейн покачала головой, не сводя взгляда с Винтер. Та прихватила пальцами рукав блузки и промокнула глаза, не зная, куда деваться от смущения.
— Я же не сплю, верно? Ты и вправду здесь? Это не какое–то там дерьмовое видение?
— Судя но всему, нет, — отозвалась Винтер, — хотя, кажется, я еще не совсем пришла в себя.
Черт побери. Черт побери! — Джейн помотала головой. — Мне сказали — привели какую–то женщину по имени Винтер, и я подумала… нет. В этом чертовом мире так  не бывает.
Она судорожно сглотнула и тихо, очень тихо добавила:
— Я думала, тебя больше нет в живых.
Эти слова застали Винтер врасплох.
— Что?! Почему?
Я искала тебя. У миссис Уилмор тебя не было, и никто не знал, куда ты девалась. Болтали, что сбежала, стала то ли солдатом, то ли главарем разбойничьей шайки, но я в это никогда не верила. Я считала — ты умерла, не знаю уж, по какой причине, а старая ведьма попросту это скрывает. Так ты и вправду сбежала из «тюрьмы»?
Винтер кивнула.
— Я думала…
Как это было? Как ты… — Джейн осеклась, увидев выражение лица Винтер, и радостное возбуждение, прозвучавшее в ее голосе, исчезло. — В чем дело?
«Три года кошмарных снов».
Винтер прикусила губу.
— Я уже и не надеялась, что когда–нибудь увижусь с тобой. Я не думала, что ты… захочешь меня разыскать.
— Что?! — Джейн порывисто шагнула вперед, но тут же взяла себя в руки. Лицо ее вспыхнуло, и она вцепилась пальцами в штанины, судорожно комкая ткань. — Винтер… да почему?
— Потому что… потому что я…
И опять у нее сдавило горло. Слезы навернулись на глаза, и она сердито смахнула их краем рукава. Джейн беззвучно выругалась — и через миг вдруг оказалась совсем рядом. И замерла, протянув руки, но не смыкая объятий.
Наступила долгая пауза. Винтер шагнула вперед, уткнулась лицом в плечо Джейн, и та с ощутимым облегчением обвила ее руками. А потом прижалась к ее макушке.
— Мне нравятся короткие волосы, — прошептала она через минуту, которая обеим показалась вечностью. И, потеревшись щекой, добавила: — Так щекотно.
Винтер слабо улыбнулась, прижимаясь лицом к кожаному жилету Джейн. «Я должна это сказать». Больше всего на свете ей хотелось стоять вот так, и чтобы Джейн никогда не размыкала рук. «Но если я не скажу — все это будет ненастоящее».
— Это я во всем виновата, — едва слышно прошептала она. — Я должна была помочь тебе сбежать. Той ночью, когда Ганхайд… пришел… Я… я не смогла ничего сделать.
Та ночь годами снилась ей в кошмарных снах. Ночь, когда она направлялась к Джейн, чтобы бежать вместе, — и обнаружила, что Ганхайд, этот гнусный скот, опередил ее.
— Так ты терзалась из–за этого? — Джейн теснее обняла ее. — Яйца Зверя! Винтер, я была чокнутая! Ты ведь это знаешь, верно? Я имею в виду, когда сказала тебе убить Ганхайда, если вдруг на него наткнешься.
— Я не смогла его убить.
— Да конечно же нет, черт возьми! Сколько тебе было тогда — семнадцать? А если бы ты его и вправду убила, нас обеих давно бы уже вздернули!
Джейн ласково потрепала Винтер по плечу:
Ну же, перестань. Я тоже была тогда совсем девчонкой, да еще и перепуганной до смерти. Этот «план» погубил бы и тебя, и меня.
— Я добралась до самой двери, — пробормотала Винтер. Тугой комок в горле понемногу размягчался, таял. — У меня был нож. Ганхайд оказался уже там. Я едва не…
— Карис всемогущий! Неужели? — Джейн легонько покачивала ее, баюкала, как младенца. — Все хорошо, родная. Все хорошо.
— Но… — Винтер вновь уткнулась лицом в жилет Джейн, затем подняла глаза. — Я оставила тебя во власти Ганхайда. Я попросту бросила  тебя. Как можно… как ты можешь говорить «все хорошо»? Он увез тебя и…
— Взял в жены?
Винтер кивнула. Нижняя губа ее дрожала.
— Да ведь это же я и задумала с самого начала! То был один из лучших моих планов, из тех, что сочинялись в здравом уме! Я же говорила, что сбежать от какого–нибудь недоумка мужа будет проще, чем от миссис Уилмор с ее старыми перечницами. И месяца не прошло, как я от него удрала!
Она улыбнулась, и от этого зрелища Винтер едва опять не ударилась в слезы. То была прежняя, знакомая до боли улыбка Джейн — с изогнутым краешком губ, проказливая, лукавая. Винтер выдохнула, и с этим выдохом ушла тяжесть, все эти три года таившаяся в глубине ее души. Тело вдруг обрело немыслимую легкость, словно она сбросила с плеч увесистый тюк; руки и ноги ослабли, как после изнурительного дневного перехода. Винтер шевельнулась, отведя тесно прижатые к бокам локти, и от движения едва не потеряла равновесие. Джейн крепче обхватила ее руками, сплетя пальцы пониже спины, и Винтер наконец положила руки ей на плечи.
— Так ты в самом деле… не сердишься на меня? Правда?
«Разве может являться призрак того, кто вовсе не умер?»
— Послушай, Винтер. — Джейн прямо и твердо смотрела ей в глаза. Это я должна перед тобой извиняться. Мне не следовало просить тебя убить Ганхайда. Черт, да я бы и сама не сумела его убить! Прости меня.
— Тебе незачем просить прощения, — сказала Винтер. — И, думаю, мы уже обе достаточно наизвинялись.
Джейн опять улыбнулась. Они долго стояли неподвижно и лишь не отрываясь смотрели друг другу в глаза. Винтер казалось, что они и дышат в такт, будто одними легкими на двоих. Джейн нервно облизнула губы.
— Не представляешь, как мне хочется тебя поцеловать, прошептала она.
— Валяй, — разрешила Винтер.
— Ты уверена? В прошлый раз я повела себя так… я ничуть не обижусь, если ты не…
— Перестань.
Винтер улыбнулась и, видя, что Джейн по–прежнему колеблется, приподнялась на цыпочки и поцеловала ее первой. Все тот же привкус мяты — и к нему примешивается едва уловимая нотка крови из рассеченной губы. Она провела рукой вверх по спине Джейн, обхватила ладонью затылок, запустила пальцы в спутанные волосы.
— Мне тоже нравятся короткие волосы, — пробормотала Винтер, когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха. — Жаль только, нельзя обвивать их вокруг пальцев.
— А знаешь, что странно? Мне грустно, что больше не надо подолгу расчесываться. Это меня всегда тяготило, но порой и успокаивало. Джейн помотала головой. — Это Ганхайд, скотина такая, заставил меня остричься. Сказал, волосы, мол, только мешают. Может, я когда–нибудь их снова отращу.
— Ты и в самом деле просто сбежала от него?
Более или менее. — Странное выражение появилось в глазах Джейн — словно она видела нечто, о чем предпочла бы не вспоминать.
Джейн поспешно моргнула, и взгляд ее стал прежним:
— Но что все–таки было с тобой? Я так и не сумела отыскать никаких следов, одни лишь слухи. Ты словно сквозь землю провалилась.
Винтер закрыла глаза и выразительно вздохнула.
— Это, — сказала она, — очень долгая история.

Маркус

Вице–капитан Гифорт вошел в кабинет Маркуса и швырнул на рабочий стол, поверх донесений и расписаний уборки, стопку памфлетов.
— С этим надо что–то делать, — сказал он.
— Доброе утро, вице–капитан, — мягко отозвался Маркус.
Он пригубил кофе и скривился. За пять лет, проведенных в Хандаре, Д’Ивуар приучился пить кофе, поскольку приличного чая в Эш–Катарионе нельзя было достать ни за какие средства. Запас чайного листа, привезенный Янусом, поднял его боевой дух ничуть не меньше, чем две тысячи пополнения. Однако, вернувшись в Вордан, где на каждом углу можно было за пару пенни получить чашку лучшего в мире чая, Маркус вдруг обнаружил, что скучает по крепкому насыщенному кофе Хандара. То, что именовали кофе ворданаи, хандарай принял бы за речную воду. Он с неподдельным сожалением отставил чашку.
— Доброе утро, капитан, — покорно поздоровался Гифорт.
— Оправились после нашего приключения?
— Вполне здоров, сэр. Отделался парой синяков.
II вы распорядились насчет… — Маркус вдруг виновато осознал, что уже не помнит имени погибшего жандарма. Он кашлянул, прочищая горло. — Распорядились?
Так точно, сэр. Милостью его величества семьи тех, кто погиб при несении службы, обеспечивают приличным пособием.
— А, хорошо.
Это для него было внове. Никто из прежних его подчиненных в Первом колониальном не мог бы похвастаться тем, что у него есть семья.
— Как Эйзен?
— Понравится, сэр. Выражал горячее желание как можно скорей вернуться к службе. Полагаю, хотел поблагодарить вас за спасение.
— Пусть не торопится и выздоравливает. — Капитан почесал щеку. — Теперь к делу. Что это вы принесли?
Памфлеты и газетные листки, сэр. Все отпечатаны за прошедшую ночь. Ознакомьтесь.
Маркус пролистал стопку, просматривая титульные страницы: смазанная в спешке типографская краска, огромные куски с трудом читаемого текста. Содержание различалось сообразно политическим взглядам авторов, но почти в каждом заголовке неизменно присутствовала одна и та же фраза: «Орел и Генеральные штаты!» Маркус потыкал в нее пальцем и поднял взгляд на Гифорта:
— Что это значит?
— Один орел — традиционная цена буханки хлеба, сэр. Сейчас она стоит больше четырех. Генеральными штатами называлось собрание, которое вручило корону Фарусу Завоевателю после того, как…
Я знаю, что это такое, вице–капитан. Я спрашиваю, почему на устах у всех именно эти слова?
— Из–за Дантона, — сказал Гифорт. — Это его новый лозунг. Дешевый хлеб и политическая реформа.
— Понятно. И что же вас беспокоит?
— Дантон собирает толпы слушателей, сэр. С каждым днем все больше. Город лихорадит. Говорят, Биржа становится непредсказуемой.
— Не думаю, что в наши обязанности входит защита горожан от падения цен на акции.
— Это так, сэр, — согласился Гифорт, — но до меня стали доходить разговоры…
— От кого?
Лицо вице–капитана окаменело в выразительной гримасе.
— От влиятельных граждан, сэр.
— Ага, подумал Маркус. Иными словами, кто–то попытался на него надавить. Сам он слишком недавно принял должность, чтобы вызвать такого рода поползновения, — судя по всему, оказалось проще, минуя его, обратиться к тому, кто на самом деле заправляет жандармерией.
— Дантон совершил что–либо противозаконное?
— Насколько я знаю, нет, сэр. Но можно было бы что–то придумать, если бы вам вдруг захотелось с ним поболтать.
— Если он не сделал ничего плохого, то и мне пока нет до него дела.
Маркус глянул на вице–капитана и вздохнул:
— Я расскажу министру об этих ваших «разговорах». Пусть он сам определит, надо ли что–то предпринять.
— Так точно, сэр! — Перевалив бремя решения на плечи вышестоящих, Гифорт явно повеселел.
— Что–нибудь еще? Что–то безотлагательное?
— Не особенно, сэр.
— Отлично.
Маркус решительно отодвинул чашку с кофе:
— Я намерен побеседовать с нашим узником. Кто знает, может быть, ночь под замком сделала его сговорчивей.
Следователи Гифорта допрашивали пленника весь вечер, но так ничего и не добились.
Лицо вице–капитана вновь окаменело. Пожалуй, он мог бы стать достойным соперником Фицу в умении без слов намекнуть начальству, что то совершает глупость.
— Сэр, вы уверены, что хотите заняться этим лично? — осведомился Гифорт. — Мои люди… кхм… руку набили в таких делах. Рано или поздно он заговорит.
— Министр желает, чтобы я задал этому человеку кое–какие вопросы, не подлежащие огласке, — солгал Маркус. — Если заключенный будет упорствовать, я испрошу у его превосходительства разрешение ввести вас в курс дела.
— Как скажете, сэр. Будьте осторожны. Мы тщательно обыскали его, но все же он может быть опасен.
Маркус вспомнил оглушительный треск, будто разрывалась самая ткань мироздания, вспомнил волну слепящей силы, которая громила могучие каменные статуи, словно игрушки.
«Ты и не представляешь, насколько прав».

* * *

Тех, кого арестовала жандармерия, в основном держали в нескольких старинных крепостцах внутри городской черты, более пригодных для проживания, чем постройки старого дворца. Вендр, самая известная городская тюрьма, находился в ведении Конкордата, однако туда помещали и наиболее опасных узников жандармерии. Камеры в кордегардии предназначались для арестантов особого рода, тех, кого по той или иной причине необходимо было содержать отдельно от прочих заключенных. Маркус приказал, чтобы молодого человека, которого схватили во время операции в Старом городе, разместили в самой отдаленной камере и чтобы у ее дверей круглосуточно стояла стража. Пока арестованный вел себя совершенно обычно, но Маркус не хотел рисковать.
Жандарм, дежуривший у массивной, обитой железом двери, при виде капитана браво козырнул.
Маркус ответил на приветствие.
— Заключенный что–нибудь говорил?
Никак нет, сэр. Ни словечка. Однако пищу принимает исправно.
Отлично. Впусти меня. И позаботься о том, чтобы нас не беспокоили, пока я тебя не позову.
— Есть, сэр!
Шестовой в темно–зеленом мундире снова откозырял, повернул ключ в замке и настежь распахнул дверь. Внутри оказалось небольшое помещение, разделенное надвое железной решеткой. Окон там не было, и единственным источником света служила висевшая на стенном крюке масляная лампа. Через маленькую заслонку на высоте пояса заключенному передавали еду и питье, не отпирая двери камеры.
Та половина, где очутился Маркус, была совершенно пуста. Во второй стояли койка с одеялом и комковатой подушкой, ведро и трехногий табурет. Молодой человек, теперь в арестантской робе из черного холста, сидел у самой решетки и чувствовал себя вполне неплохо. Когда Маркус вошел, он поднял глаза и усмехнулся.
— Капитан Д’Ивуар, — промолвил он со своим мягким мурнскайским выговором. — Я так и думал, что рано или поздно увижу вас.
Маркус захлопнул за собой дверь и услышал, как засов снаружи с явственным щелчком вернулся в паз. С минуту он молча пристально разглядывал арестанта, затем покачал головой.
— У тебя есть имя?
— Адам Ионково, — отозвался тот. — Рад нашему знакомству.
— Откуда ты знаешь, как меня зовут?
— Вы были центральной фигурой донесений из Хандара. К ним даже прилагался портрет — надо сказать, весьма схожий с оригиналом.
— Каких еще донесений?
Ионково небрежно махнул рукой.
— Тех, которыми его светлость герцог любезно поделился с нами, конечно.
— Значит, ты признаешь, что сотрудничаешь с Конкордатом и что ты один из…
— Черных священников? — Ионково кивнул. — Да, не вижу ни малейшего смысла отрицать. Хотя, конечно же, я не рукоположенный служитель церкви. Всего лишь… советник.
Черные священники. Черная Курия. Джен Алхундт, агент Конкордата и любовница Маркуса, оказалась членом ордена, который считался давно стертым с лица земли. Более того, Джен была одной из игнатта семприа,  Окаянных Иноков, обладавших непостижимой мощью. Капитан внутренне похолодел, глядя в ясные улыбчивые глаза Адама Ионково.
— Почему твои люди пытались нас убить? — спросил он после недолгой паузы.
— То были не «мои люди». То были защитники, приставленные к нам орденом, и они относились к своим обязанностям весьма серьезно. Я советовал им сдаться, но… — Ионково развел руками. — Мне жаль, что дошло до кровопролития.
Мне тоже.
Молчание, вновь наступившее после этих слов, затянулось до неприличия. Ионково поскреб подбородок и зевнул.
— Ну же, капитан, — сказал он, — мы оба прекрасно знаем, ради чего вы пришли. Избавьте себя от лишних хлопот и просто задайте свой вопрос.
— Я совершил ошибку, — проговорил Маркус. — Мне не следовало приходить сюда. С чего я взял, что твоим словам можно верить?
— Не хотите спрашивать? Тогда спрошу я.
Ионково подался вперед:
— Наши донесения гласят, что вы были весьма близки с Джен Алхундт. Однако у нас нет сведений о том, что именно с ней произошло. Быть может, вы согласитесь просветить меня?
— Я ничего тебе не скажу.
— Вот как? Я много лет работал вместе с Джен. Мы, можно считать, сроднились. Что плохого в том, чтобы разузнать о своих родных, а, капитан?
Он произнес слово «родных» с явным нажимом.
«Или это мне только показалось?»
Маркус впился убийственным взглядом в собеседника по ту сторону решетки, холодея от бешенства, к которому примешались всколыхнувшиеся в глубине души сомнения.
Целую вечность назад, когда Д’Ивуар был еще юнцом–первогодком в военной академии, в поместье их семьи случился пожар. Его отец, мать и младшая сестра погибли в огне, а с ними и почти все слуги. То был несчастный случай, как сказали ему, нелепая, трагическая случайность, которая разрушила жизнь Маркуса в самом ее начале.
Вот только… Джен более чем прозрачно намекнула, что на деле то была вовсе не случайность, что в углях пожарища осталась погребена истина, и он, будучи слишком молод и ослеплен горем, не сумел ее разглядеть. Джен тогда прилагала все усилия, чтобы вывести его из равновесия, и он старался как мог не слушать ее речей, но все же…
«Ты уверен?» — спрашивала она, и этот вопрос до сих пор саднил мучительной занозой, и ее никак не удавалось выдернуть.
Неужели Ионково что–то известно?
— Вы хотите спросить, капитан, — сказал узник. — У вас это на лице написано. Как насчет обмена? Ответьте на мой вопрос, и я расскажу вам правду, — он выразительно развел руками, — почему бы и нет? Мне ведь никуда отсюда не деться.
«Правду». Соблазнительно, как же, черт возьми, соблазнительно! Он и впрямь никуда не денется. Почему бы и нет? И все же что–то мешало Маркусу пойти на сделку. Он нарушил приказ, даже просто придя сюда; рассказать Ионково о той чудовищной ночи в храме означало бы предать доверие Януса — а Маркус не думал, что сможет жить дальше с таким грузом на совести. Он медленно покачал головой.
Ионково откинулся назад, и лицо его отвердело.
— Хорошо же. Разрешите в таком случае задать вам другой вопрос. Джен просто водила вас за нос — или все же позволила ее трахнуть?
Маркус резко вскинул голову, жаркая кровь бросилась ему в лицо.
— Что?!
— А, вижу, что позволила. — Приятная улыбка Ионково превратилась в хищный оскал. — Я ведь спрашиваю исключительно из профессионального интереса. Можно было догадаться, что с таким бесхитростным простаком, как вы, Джен и прибегла к наиболее простым приемам.
— Довольно!
А вы счастливчик, капитан. Джен — весьма искушенная особа. Хищная ухмылка Ионково стала шире. — Могу подтвердить это лично.
— Заткнись!
Он грохнул кулаком по решетке так, что металлический гул поплыл по камере и сбитые костяшки пальцев отозвались жгучей болью.
— Разговор окончен.
— Как пожелаете. Мое предложение остается в силе.
— Надеюсь, тебя это развлекает, — бросил Д’Ивуар. — По мне, так можешь торчать в этой камере, пока не сгниешь.
Ионково засмеялся. И когда Маркус уже взялся за засов, спросил:
— Могу я кое–что предложить?
Капитан стиснул зубы и рывком распахнул дверь.
— Вы ведь в некотором роде ответили на мой вопрос, так что я у вас в долгу. Назовем это знаком доброй воли.
Отчаянно хотелось с грохотом захлопнуть за собой дверь и уйти без оглядки, но все та же заноза, мучительно нывшая в глубине сознания, удержала Маркуса на месте.
— Ну? — сквозь зубы процедил он.
— Вам еще доводилось побывать в своем родовом поместье? После того, как… вы знаете, о чем я.
— Нет, — отрезал он.
— А стоило бы вернуться и поглядеть, что и как. Хотя бы из сентиментальности.
Капитан помедлил, намеренно не говоря ни слова, затем перешагнул порог и хлопнул дверью. Ожидавший снаружи жандарм нервно козырнул.
— Никого не допускать к арестанту без моего ведома! — прорычал Маркус. — Никого, даже Гифорта! Понятно?
— Так точно, сэр.
— Отлично.

Часть вторая

Орланко

Герцог Орланко бросил газету на письменный стол. Падая, она задела стопку чистой бумаги, и белоснежные листки на несколько дюймов сдвинулись по гладкой столешнице. Для знающих герцога такой жест был равносилен тому, что он высунулся в окно, яростно потрясая кулаком.
— Орел и Генеральные штаты, — вслух прочел Последний Герцог.
Стоявший перед ним в черной шинели до пят Андреас остался невозмутим.
Орланко постучал пальцем по газете, слегка смазав типографскую краску. Бумага еще хранила тепло печатного станка.
— Как будто между ними есть какая–то связь!
— Просто вздор, — предположил Андреас.
— Нет, это гениальный вздор! — раздраженно поправил Орланко. — У столичной бедноты достанет цинизма не доверять тому, кто сулит только дешевый хлеб и грядущее изобилие; но приправьте посулы политическим лозунгом, буквально парой слов, сбивающих с толку, — и чернь поверит во что угодно. Ни один из этих голодранцев не распознал бы Генеральные штаты, даже если б их созвали в его собственном сортире, — но они выйдут на улицы и будут надрываться, требуя их созыва, потому что это означает «один орел за буханку хлеба»!
— Именно так, сэр, — поддакнул Андреас.
— Что нам известно об этом Дантоне?
— Почти ничего.
— Почти ничего? — Герцогу стоило немалых трудов сдержаться. — Откуда–то же он явился в столицу?
— Безусловно, — согласился Андреас, — но откуда — никто не знает. Мы добыли отрывочные сведения о некоем брате Дантона — сводном или названном — по имени Джек, но этот человек, судя по всему, покинул город. Достоверно известно одно: в тот приснопамятный день Дантон встал перед собором и произнес речь.
— И где он обретается с тех пор?
— Живет в «Королевской гостинице», возле Биржи. Сидит безвылазно в номере, выходит лишь для того, чтобы выступить с очередной речью. Гостиничная прислуга носит ему еду.
— Кто его посещает?
— Только посыльные.
— За ними проследили, я надеюсь?
Андреас кивнул.
— Дантон принимает их каждый день и помногу. Все они из курьерской службы при Бирже.
— Вы проверяли письма оттуда?
— Нам это не по силам. Служба рассылает по десять тысяч писем в день.
Орланко побарабанил пальцами по газете, не заботясь о том, что пачкает ладонь чернилами.
Кто–то прячется от нас, Андреас. Как змея в высокой траве.
— Это так, сэр, но я не могу приставить по ищейке к каждому биржевому маклеру.
Тем лучше — кто–то из них мог бы заподозрить неладное.
Слабая попытка сострить осталась незамеченной собеседником.
— Верно, сэр, — согласился Андреас.
Помедлив, он спросил:
— Могу я высказать предположение?
Герцог склонил голову к плечу. Меньше всего он ожидал бы услышать подобный вопрос от Андреаса.
— Говори.
— Сэр, эта уловка с толпами посыльных напоминает мне Серую Розу.
— У нее есть связи на Бирже?
Нет, сэр, но такой трюк был бы как раз в ее вкусе. Спрятать дерево в лесу, так сказать.
Орланко задумался. Если и впрямь тут замешана Серая Роза, стало быть, дело гораздо серьезнее, чем он предполагал. С другой стороны, Андреас так долго занимался ее розыском, что стал одержим и обзавелся привычкой обнаруживать ее следы в любом сколько–нибудь загадочном деле. Андреас превосходный агент, старательный и чрезвычайно упорный, но анализ, безусловно, не его конек.
— Я приму это к сведению, — наконец сказал Орланко. — А пока сосредоточься на покровителях Дантона.
— Покровителях, сэр?
— Номер в «Королевской гостинице», орды посыльных, печатные услуги… — Он опять постучал пальцем по газете. — Все это стоит немалых денег. Он должен откуда–то их брать. Узнай откуда. Если это его собственные деньги, узнай, как они получены. Если его кто–то финансирует, я хочу знать, кто именно. Все понятно?
— Точно так, сэр. Возможно, мне понадобится взять на подмогу клерков из финансового отделения.
Орланко махнул рукой и откинулся в кресле под визгливый хор пружин.
— Бери любого, кого сочтешь нужным.
— Благодарю, сэр.
— Кстати, я получил твой доклад но другому делу.
— Вы о Вальнихе, сэр?
— Да, о нашем друге, графе Миеране. Доклад показался мне… скудным.
— Он включает все сведения, которые имеют отношение к делу, сэр.
— Печально, что записи столь противоречивы.
Андреас пожал плечами.
— Дела в Хандаре были, судя по всему, весьма запутанные.
Ты говоришь, с Вальнихом прибыли на видайском фрегате два его офицера: капитан Д’Ивуар и лейтенант Игернгласс. С капитаном я уже встречался. Что с лейтенантом?
— Не вполне ясно, сэр. Вальних не отдавал ему никаких официальных приказов, однако уже несколько дней лейтенанта никто не видел.
— Самовольная отлучка?
— Если и так, никто не доложил об этом министру военных дел.
— Странно. — Последний Герцог с неудовольствием воззрился на свою ладонь и тщательно вытер ее о край рукава. — Впрочем, в последнее время слишком многое идет не так, как должно, и положение только ухудшается. Разузнайте, что сможете.
— Безусловно, сэр.
Последний Герцог достал из кармана большие золотые часы и щелкнул крышкой. Ему нравились часы всех видов и мастей. В этих крохотных колесиках, вращающихся в раз и навсегда заведенном порядке, было нечто… успокаивающее.
— А теперь, Андреас, я должен с тобой попрощаться, — сказал он и со щелчком закрыл часы. Затем поднялся из кресла, вновь пробудив визгливый хор пружин. — У меня назначена встреча.

* * *

Даже здесь, глубоко под зданием министерства, куда имели доступ лишь избранные, царила чистота — ни затхлой сырости, ни крыс и прочей погани. Темно, правда, но это неизбежно: свечи и факелы нуждаются в неусыпной заботе прислуги, а допускать слуг на секретный ярус немыслимо. Герцог подумывал провести сюда газовое освещение, но Оклей все же далековато от столицы, и подобное новшество обошлось бы недешево.
Быть может, подумал он, после коронации казна согласится взять на себя эти расходы.
Пока герцог нес с собою фонарь. Достав из внутреннего кармана рубашки железный ключ, он отпер тяжелую кованую решетку. В свете качавшегося в руке фонаря тени от нее косыми полосами заплясали на полу и стенах коридора. Едва слышно скрипнули хорошо смазанные петли, и Орланко двинулся дальше, неслышно ступая мягкими туфлями по каменным плитам.
Он не любил здесь бывать и такую же нелюбовь питал к союзу, что олицетворяло собой это место. Союзу, по мнению Орланко, привносившему в упорядоченность его мира изрядную долю хаоса. Только собственная слабость вынуждала его прибегнуть к этому средству. Впрочем, Последний Герцог был в высшей степени прагматичен и давно отучил себя привередничать при выборе орудий, которые послужат достижению его цели.
Девятьсот лет назад, когда Эллевсин Лигаменти заложил основание Элизианской церкви, он предписал, что управлять ею должен совет трех понтификов, каждый из которых возглавляет свой церковный орден, со своими целями и обязанностями. Понтифик Белого занимался исключительно делами духовными, связью между человеком и богом, нравственным благополучием паствы. Понтифик Красного был в ответе за дела мирские: содержание и укрепление светского влияния церкви, ее взаимодействия с нецерковным миром и его правителями. Понтифик Черного же был обязан неустанно преследовать демонов мира сего, как то было заповедано Писанием Кариса Спасителя.
Но мере того как учение церкви обретало силу закона, власть священников Черного все росла, пока они не превратились в инквизицию — многочисленную, беспощадную, одержимую охотой не только на сверхъестественное зло, но и на церковную ересь. В истовом своем стремлении изничтожать демонов Черная Курия начала прибегать к демоническим же средствам, набирая фанатиков, что добровольно обрекали себя на вечные муки, становясь «сосудами для нечистого духа», и тем служили крестовому походу церкви против зла. То были пресловутые игнатта семприа,  Окаянные Иноки.
Именно этот вопиющий шаг вкупе с другими обстоятельствами послужил причиной великого раскола между Истинной и Свободной церквями. В результате войн, вызванных этой чудовищной смутой, Черные священники лишились солидной доли своего влияния. Один за другим сходили они со сцены, пока смерть их последнего понтифика не ознаменовала конец самого ордена. В нынешние дни о Черных священниках забыли, считая их — почти повсеместно — тенью давнего прошлого.
В конце концов, любому здравомыслящему человеку известно, что никаких демонов не существует.
Брат Никулай ожидал герцога но ту сторону второй решетки. Ключа к этой решетке не было, так что отпереть ее могли только изнутри — сам брат Никулай либо его преемник. Порой, пребывая в эксцентричном настроении, Орланко гадал, что будет, если того хватит апоплексический удар и он на месте испустит дух. Придется, видимо, выломать решетку — хотя бы для того, чтобы вытащить тело.
Брат Никулай был облачен в мягкую черную рясу; она глубокими складками ниспадала с его плеч и беззвучно окутывала до пят, словно лоскут движущейся тьмы. Его темные волосы были по мурнскайскому обычаю заплетены в косу. Но примечательней всего была маска, целиком скрывавшая лицо. То был плоский овал с прорезями для глаз и рта, покрытый сотнями крохотных осколков черного вулканического стекла — словно черный драгоценный камень с бесчисленными гранями. Свет фонаря Орланко отражался в каждой грани, и оттого казалось, что лицо в маске усажено микроскопическими светлячками, которые прихотливо пляшут и переливаются в такт каждому движению фонаря в руке герцога.
Брат Никулай был священником Черного. Может быть, каноником, иереем или кем–то в этом роде. Герцог не особенно разбирался в сложной иерархии Элизиума, однако предполагал, что чин брата не из высоких, иначе его не приставили бы к такому скучному делу. Можно сказать, он был смотрителем маяка — весьма необычного маяка, размещавшегося во тьме глубоко под Паутиной.
— Брат Никулай, — проговорил Орланко, учтиво наклонив голову.
— Ваша светлость, — отозвался тот и отпер решетку.
Коридор по ту сторону завершался парой расположенных друг напротив друга дверей. За одной была небольшая комната, где жил, занимался науками и молился сам брат Никулай. Другая вела в келью его подопечной.
Орланко прошел за священником и остановился, глядя, как тот возится с замком кельи. Помимо фонаря герцога, скудный свет исходил лишь от свечи, горевшей в комнате брата Никулая. В келье было темно — ее обитательница в освещении не нуждалась.
Брат Никулай распахнул дверь и отступил в сторону.
— Вы пунктуальны, как всегда, ваша светлость.
Герцог удостоил его натянутой улыбки и вошел. Келья была приличных размеров и при всей строгости обстановки отличалась безукоризненной чистотой. Койка да отхожее место — больше узнице ничего и не требовалось.
Она сидела, скрестив ноги, посреди кельи — девушка лет двадцати с небольшим, с темными, коротко остриженными волосами и мертвенно–бледным лицом человека, годами не видавшего солнечного света. На ней была ряса того же покроя, что у брата Никулая, только серая. Перед ней лежала раскрытая книга, и девушка сосредоточенно водила пальцем по странице, не пропуская ни строчки, будто рисуя невидимый узор.
Когда–то брат Никулай рассказал герцогу, как это происходит. Для начала священники отбирали двух молодых людей. Годилась любая пара, где установилась тесная близость — любовники, даже друзья, — но Черные священники предпочитали родных братьев или сестер, поскольку работу с ними можно было начать в самом раннем возрасте. Лучше всего — близнецов. Выбранную пару тщательно обследовали, дабы удостовериться в отсутствии физических либо умственных изъянов, а затем обоим давали прочесть имя демона.
С той самой минуты двое навсегда становились единым целым — их сознания сплавлялись и срастались под непреодолимым натиском воли демона. Пары вместе обучались и получали наставления, а затем одного избранного со всеми предосторожностями переправляли в какой–нибудь из тайных форпостов Черной Курии — например, такой, как этот, под Паутиной, — в то время как второй оставался в необъятных подземельях Элизиума. Теперь им предстояло ждать, когда понадобятся их услуги — мгновенно передать за тысячи миль голос понтифика, принимавший донесения и отдававший приказы.
Такой способ сообщения был, безусловно, небезопасен. Если бы напарник, покинувший пределы Элизиума, попал в руки врагов церкви, могла быть создана новая связь, и к передаче сообщений подсоединился бы посторонний разум — с неминуемо пагубными последствиями. Ученые теологи Черной Курии определили, что для этого необходим зрительный контакт, а потому отправляемым в форпосты удаляли глаза. Во имя безопасности.
Услыхав шаги Орланко, девушка подняла голову, и свет фонаря выхватил из темноты ее бледные пустые глазницы. Последний Герцог стиснул зубы, преодолевая приступ тошноты, и поставил фонарь на пол, позволив тьме милосердно скрыть изуродованное лицо девушки.
— Здравствуйте, ваша светлость, — проговорила она. Голос был мелодичный, с певучим мурнскайским выговором.
— Ты узнала скрип моих туфель? — спросил Орланко, отважившись слабо улыбнуться.
— О да. — Девушка пожала плечами. — Однако в том нет ничего из ряда вон выходящего, ведь эту дверь открывают лишь двое: или брат Никулай, или вы.
Герцог мельком глянул на книгу, что лежала неподалеку от места, где он поставил фонарь. Само собой, это было Писание — особая копия для слепых с выпуклыми буквами, которые можно распознать прикосновением пальцев. Черные священники после установления связи между сознаниями обучали детей такому способу чтения, дабы их души могли получать свою толику господней благодати. Страницы книги, что сейчас лежала на полу, были почти пусты — буквы стерлись от частого касания пальцев девушки.
— Хочешь новую? — спросил он.
— Новую?..
Ну да — ведь она не может увидеть, куда направлен его взгляд.
— Новую книгу, — пояснил герцог. — Писание. Твой экземпляр совсем истерся.
Девушка вновь пожала плечами.
— Нет, ваша светлость. Я и так помню все наизусть. — Она едва заметно шевельнулась, зашуршав складками рясы. — Его преосвященство уже здесь.
Превосходно. — Последний Герцог немного приосанился, хотя, конечно же, в келье увидеть это было некому.
Лицо девушки слегка исказилось, рот широко раскрылся, на несколько секунд придав ей сходство с выброшенной на берег рыбиной. Затем — и именно этот момент всегда казался герцогу наиболее пугающим — в келье зазвучал новый голос. Губы девушки двигались, складывая слова, но голос из ее уст исходил мужской — низкий, одышливый, с сильным мурнскайским выговором. Слова, произнесенные понтификом Черного в некоем подземелье за полторы тысячи миль отсюда, силой магии мгновенно переносились через континент и обретали звучание здесь, в потаенной келье.
— Орланко, — промолвил понтифик.
— Я здесь, ваше преосвященство.
— У меня мало времени. — В голосе слышались надрывные болезненные хрипы. Как рассказывал когда–то брат Никулай, в детстве понтифик переболел оспой, и это пагубно сказалось на его легких. — Что ты можешь мне сообщить?
— Меньше, чем хотелось бы, — сказал герцог. — Вальних после возвращения из Хандара не предпринял никаких открытых шагов.
— Он встречался с принцессой?
— Нет. Они виделись лишь однажды — на приеме у короля, где присутствовал и я.
— И он ничего не привез с собой из Хандара?
— Только двух офицеров, — сказал Орланко. — Мы следим за ними.
— Стало быть, то, что он обнаружил в Хандаре, находится там же, где остальной полк. Они еще в море?
— Да, ваше преосвященство. — Герцог нахмурился. — Вы по–прежнему полагаете, что ему удалось что–то отыскать?
— Переданный в твое распоряжение агент произнес одно из Великих Имен. Демон, которого носила в себе эта женщина, должен был достойно противостоять любому ухищрению Вальниха. — В голосе прозвучала досада — правда, герцог никогда не был уверен, насколько точно этот необычный способ связи передает интонации собеседника. — То, что она не вернулась, означает одно: в Хандаре Вальних обрел нечто, обладающее незаурядным могуществом.
— Да, вы это уже говорили, — отозвался Орланко. В глубине души он подозревал, что понтифик возлагает слишком большие надежды на своих бесценных игнатта.  Магия магией, но любое живое существо можно убить — или в крайнем случае подкупить. — У вас есть предположение, что бы это могло быть?
— Конечно же, демон. И весьма могущественный. Вопрос в том, призвал он его сам или доверил это кому–то из своих подручных… и в том, что еще он мог обнаружить.
— Мои люди уже сообщили нам немало подробностей. Когда полк высадится в Вордане, они представят полный отчет. Наверняка у них была возможность собрать недостающие сведения во время плавания.
— Отлично. Мы слишком долго готовили этот план, чтобы сейчас подвергать его риску. Каково состояние короля?
— Тяжелое. Доктор Индергаст утверждает, что он протянет от силы две–три недели.
— В таком случае действуйте, как было задумано. И узнайте, что замышляет Вальних и каким образом он сообщается с принцессой.
— Та единственная встреча могла быть простым совпадением, — заметил Орланко.
— Я не верю в совпадения, — отрезал понтифик.
После этих слов в келье наступила тишина, прерываемая лишь надрывными хрипами, а через несколько мгновений стихли и они.
— Он ушел, ваша светлость, — проговорила девушка.
— Благодарю тебя. — Герцог поднял с пола фонарь. — Если тебе что–то понадобится, сообщи брату Никулаю, и мы постараемся выполнить твою просьбу.
— Спасибо, ваша светлость, но я ни в чем не нуждаюсь.
Герцог вышел, и брат Никулай запер за ним келью, а затем и решетку. Лязгнули, возвращаясь на место, массивные железные болты. Орланко размышлял о своем. Вопреки тому, что он сказал понтифику, Последний Герцог тоже не верил в совпадения. В Хандаре действительно произошло нечто сверхъестественное  — и возвращение Вальниха в Вордан за считаные недели до коронации Расинии, безусловно, не может быть случайным. Загадочный полковник что–то замышляет, и его замысел напрямую связан с принцессой.
Где–то наверняка существует слабое звено, зацепка, которая выдаст ему планы Вальниха. Рано или поздно Андреас либо другой агент обнаружит эту зацепку.
«И тогда, — подумал Орланко, — Вальних горько пожалеет обо всех хлопотах, которые он мне доставил».

Глава шестая

Винтер

— Вот что тебе надобно усвоить про Доки, — сказала Джейн. — Здешний люд совсем не любит драки.
Винтер затаенно улыбнулась. С той минуты, как они покинули казармы, Джейн заговорила совсем в иной манере, во многом близкой портовому диалекту. Даже походка ее стала другой — сейчас она шла вразвалочку, чуть покачиваясь из стороны в сторону, как ходят лодочники, гребцы и матросы. Винтер невольно гадала, сознает ли сама Джейн, насколько меняется. Ей всегда удавалось вписаться в любое окружение — если, конечно, она сама того хотела.
— Так вот, — продолжала Джейн, — кроме парочки самых отпетых, все хотят на самом деле одного: тихо–мирно заниматься своим делом, зарабатывать на хлеб, ну и, что греха таить, порой напиваться до бесчувствия. Но никто не хочет, чтоб его надували и обирали — хоть местная шваль, хоть, язви их в душу, сборщики налогов. Оттого–то люди порой выходят из себя и затевают потасовку, хотя на самом деле не хотят ничего дурного. Не то что эти поганцы из Старого города — те и за работу–то берутся, только когда нечего украсть!
Девичья банда Джейн обитала в изрядно обветшалом четырехэтажном здании. Некогда оно принадлежало ныне обанкротившейся судоходной компании. Как рассказала Абби, Джейн завладела зданием, изгнав оттуда прежних «жильцов» — бродяг и сквотеров. Абби наскоро провела Винтер по дому, и ее поразило, какой строгий порядок царит повсюду и как много там народу. По прикидкам, в доме проживало по меньшей мере несколько сотен девушек, от ровесниц Винтер и Джейн до совсем юных, лет десяти–двенадцати. Изумленная Винтер спросила, откуда все они взялись, но Абби предпочла уклониться от ответа.
Сейчас Винтер и Джейн вышли на «обход» — Джейн употребила именно это слово. Винтер позволено было покинуть дом без мешка на голове; это, видимо, означало, что она стала как минимум почетным членом банды. Уже неплохо, по крайней мере, для задания, которое ей поручил Янус.
Янус. При мысли о нем Винтер стиснула зубы. Он знал. Он наверняка знал. Весь этот план — отправить ее в Доки внедряться в шайку женщин — не имел никакого смысла, если только Янусу не было заранее известно, с кем она там столкнется. Полковник видел людей насквозь, а потому прекрасно понимал, что шпион из Винтер никудышный — вон сколько глупостей она уже успела натворить. Посылать ее в Доки было бесполезно, и это решение можно было объяснить только одним: он знал, что Кожанов возглавляет Джейн.
«Но если знал, почему не сказал мне?» Она никак не могла решить, был ли то хитрый ход со стороны полковника, понимавшего, как может подействовать на нее такая новость, или он просто над ней подшутил? Его чувство юмора и впрямь иногда проявлялось весьма оригинальным образом. «Как бы то ни было, он заслужил хорошего пинка, — Винтер покосилась на Джейн, — или моей безмерной благодарности. Или и того и другого».
Ей было до сих пор нелегко поверить, что Джейн и вправду здесь: та, что три года преследовала ее во сне, сейчас наяву стояла рядом. Коротко остриженная, в штанах и домотканой холщовой рубахе, какие носят портовые рабочие, без стеснения сыплющая бранными словами — норой казалось, что это совершенно другой, незнакомый человек. Но вот она видела знакомый профиль, знакомую проказливую усмешку, знакомые огоньки в глазах — и сердце болезненно екало, и она едва сдерживалась, чтобы снова не удариться в рыдания.
«Обходы» Джейн, как выяснилось, представляли собой неспешное кружение по улицам, примыкавшим к ее логову. Времени на это уходило значительно больше, чем можно было предположить, поскольку каждый встречный знал Джейн в лицо, а каждый третий из них считал необходимым остановить ее и обменяться парой слов. Джейн при любой возможности знакомила Винтер со своими собеседниками, но очень скоро та обнаружила, что путается в именах и лицах. Все портовые рабочие были довольно схожи друг с другом: рослые, жилистые, до красноты прокаленные долгими годами труда под палящим солнцем. И имена у них были такие же: Сутулый Джим, Зубы Реджи, Боб Свинья, Орех…
Последний оказался настоящим великаном, даже крупнее капрала Фолсома из роты Винтер. Морщинистое лицо его было темным, как хорошо продубленная кожа, а добродушная ухмылка обнажала поразительно белые и крепкие зубы. По словам Джейн, Орехом его прозвали за то, что он обожал орехи — и, самое главное, не колол их, а давил в кулаках. Услыхав это объяснение, здоровяк радостно захохотал и сгреб парочку из стоявшей рядом миски, чтобы продемонстрировать свой талант. Он стискивал кулаки, пока скорлупа не раскололась с треском, похожим на пистолетный выстрел.
— Видала ты нынче утром Кривого Сэла? — осведомился великан, с неожиданной ловкостью выбирая ядрышки из горки скорлупок на необъятной ладони.
— Нет еще, — отозвалась Джейн, — а что?
— Да он прошлой ночью был злющий, как черт. Орал что–то про свою дочурку и Джорджа Пузо.
— Твою… — Джейн выбранилась так, что Винтер и не снилось, и даже у Ореха брови полезли на лоб. — И что, до сих пор бесится?
— Сказал, найдет Джорджа и вспорет ему пузо, поглядеть, какого цвета кишки. Само собой, он был тогда пьян в стельку, но, похоже, не шутил.
— Я с ним разберусь.
С этими словами Джейн круто развернулась на каблуках и зашагала прочь — так стремительно, что догонять ее пришлось бегом.

* * *

— Долбаный Сэл со своей долбаной дочуркой… — бормотала Джейн себе под нос.
— Ты с ними знакома, да? — спросила Винтер. — Я так понимаю, ты всех тут знаешь.
— Сэл тот еще олух, а его дочь — просто маленькая дрянь. Жить не может без того, чтоб набаламутить. С чего бы иначе ей взбрело в голову связаться с Джорджем? Он, между нами, тот еще красавчик.
— И что ты собираешься делать?
Найти Сэла и чутка вразумить. Его девице уже стукнуло семнадцать. Если ей по нраву кувыркаться с рыбаками, страшными, как смертный грех, так это ее личная забота. — Джейн помолчала. — Тебе незачем идти со мной, если не хочешь. Сэл не то чтобы опасный тип, но если и впрямь настроился что–то отчебучить, то сейчас уже наверняка подвыпивши.
Она глянула на Винтер и почти смущенно отвела взгляд:
Всякие там свары, потасовки и прочее… ты к такому не очень привычна.
Винтер чуть не расхохоталась, но успела сдержаться. Она до сих пор не рассказала подруге о том, как жила все эти годы, а потому Джейн все еще представляла ее примерной девчушкой из приюта миссис Уилмор, уговорить которую даже на самую безобидную шалость стоило немалых трудов.
— Я сумею о себе позаботиться, — заверила Винтер вслух. — Или, по крайней мере, постараюсь не путаться у тебя под ногами.
Джейн странно посмотрела на нее, но возражать не стала. Теперь они шли быстрее, один за другим минуя извилистые портовые переулки, и если кто–то приветственно окликал Джейн, та лишь невнятно отвечала и махала рукой, не замедляя шага. Дорога вела под уклон, и то и дело в конце той улочки, что была попрямее прочих, мелькала река, искрящаяся на солнце, кишащая сотнями мелких лодок. Крупные грузовые галеры были пришвартованы у причалов или неторопливо двигались вверх по течению, словно вальяжные киты, окруженные стайками шустрых рыбок.
В паре сотен ярдов от набережной, между приземистыми кирпичными складами, Джейн свернула в узкий проулок, что выводил на обширный пустырь, застроенный бревенчатыми лачугами. Она уверенно направилась к ближайшей слева — шаткому двухэтажному строению, больше похожему на гриб, что сам собою вылез из земли, чем на творение человеческих рук. На окнах вместо стекол — холщовые занавески, свернутые и подвязанные кверху, чтобы внутрь задувал свежий ветерок; входная дверь ввиду летней жары распахнута настежь. Джейн воспользовалась этим, чтобы без лишних церемоний войти в дом, и Винтер с некоторой робостью последовала за ней.
Нижний этаж представлял собой одну просторную комнату, посреди которой располагался примитивный очаг — углубление в полу, где разводили огонь. Рядом стоял большой прочный стол, насквозь пропахший рыбой; в столешницу, словно в разделочную доску, был воткнут тяжелый мясницкий нож. Упитанная золотисто–рыжая кошка, что нежилась в полосе солнечного света, встрепенулась, вскочила и зашипела на Джейн, воинственно вздыбив шерсть.
Стоявший у стола паренек также встрепенулся и неприязненно уставился на Джейн, разве что не зашипел. На вид ему было не больше шестнадцати — худой, долговязый и нескладный, с едва пробившимся пушком на месте усов и редкими жиденькими прядями будущей бородки.
— Папаша наверху? — Джейн не стала тратить времени на вступления.
Парнишка выпятил тощую грудь, однако предусмотрительно отступил, чтобы массивный стол отделял его от незваных гостей.
— А ежели и наверху, тебе–то чего?
Не дури, Младший. Я что, похожа па, мать его, жандарма? Ступай, приведи его.
Юнец слегка увял. Демонстративно помедлив с полминуты — мол, я тут не обязан тебе подчиняться, — он подбежал к ветхой лестнице в дальнем конце комнаты и с топотом преодолел примерно половину ступенек.
— Папаша!
— 3-занятый я! — отозвался голос сверху, точно пьяный в стельку святой вещал с небес. — С-скажи ему, чтобы пшел вон!
— Папаша, это Чокнутая Джейн!
«Чокнутая Джейн?» Винтер вопросительно глянула на подругу. Та ответила самой безумной из своих ухмылок и заговорщически поиграла бровями. Это мгновенное понимание даже не с полуслова — с полужеста — было настолько знакомым, что у нее от нахлынувших чувств подкосились ноги. «Ну да, точно. — Она постаралась сдержать истерический смешок. — Удивительно, отчего мы никогда не звали ее так в „Тюрьме миссис Уилмор"».
Мальчишка поспешил убраться с лестницы наверху затопали по ступенькам куда более тяжелые шаги. Судя по всему, это и был Кривой Сэл — лет сорока с лишним, со скудным венчиком жестких седых волос вокруг гладкой, блестящей на свету лысины. С первого взгляда было ясно, почему его прозвали Кривым: нос его, судя по всему, был переломан не меньше десяти раз и теперь формой напоминал прихотливо извивающийся ручей. От кожаного жилета, распахнутого на волосатой груди, крепко несло рыбой. Позади, примостившись примерно на середине лестницы, маячил мальчишка лет двенадцати–тринадцати.
— Что, пришла совать нос в мои дела? — рявкнул Кривой Сэл.
— Именно, — подтвердила Джейн.
— Зря, ой, зря! — проворчал он. — Смотри, будешь лезть, куда не следует — прищемят его, будет как мой.
— На мою красоту ни у кого рука не подымется, — заверила она. — Так что за дурацкая свара у тебя с Джорджем Пузо?
— Этот гнойный кусок дерьма надругался над моей невинной доченькой! — выпалил Сэл. — И мое законное право — зарезать его как собаку!
Джейн почесала нос сбоку.
— Иффи — славная девочка, но тут ты хватил лишку. Как я слыхала, она сама среди ночи влезла к нему в окно.
Все равно она моя дочка! — упрямился Сэл. — И нечего было ее лапать!
— Я не больно–то смыслю в дочках, — сказала Джейн, — но тебе не приходило в голову, что именно этого–то ей и надо — довести тебя до белого каления? Помнишь Лихого Тима? А Стива Моргуна? Или того хамвелтайского матроса, за которым ты гонялся по всем Докам?
Лицо Сэла исказилось. Джейн явно наступила на больное, и он опять впал в привычную ярость.
— Заткнись, сука! Пошла вон из моего дома, пока я твое смазливое рыло не расквасил!
Не уйду, пока не дашь слово, что пальцем не тронешь беднягу Джорджа.
Я тебе сейчас покажу, как я его не трону!
С этими словами Сэл ухватился за рукоять мясницкого ножа, воткнутого в стол. Прежде чем он успел выдернуть лезвие из столешницы, Джейн повторила уже знакомый Винтер трюк — и собственный нож, словно по волшебству, из ниоткуда возник в ее руке. Продолжая движение, Джейн легко, как бы играючи, приставила острие к горлу Сэла. Тот замер.
— На твоем месте я бы хорошенько подумала, — процедила Джейн. — Это и тебя касается, Младший.
Нескладный отпрыск Сэла бочком подбирался к месту стычки. Услыхав слова Джейн, он остановился, и Винтер незаметно проскользнула за его спиной. У лестницы стояла увесистая чугунная кочерга — к ней–то Винтер и направлялась на случай, если дела пойдут скверно. Оглянувшись через плечо, она заметила, что мальчик на лестнице неуклюже возится с чем–то… и тут прозвучал зловеще знакомый сухой щелчок.
Не раздумывая, Винтер схватила кочергу одной рукой, развернулась и обрушила ее на дуло пистолета, курок которого только что взвел мальчишка. Он нажал спусковой крючок за долю секунды до того, как орудие Винтер с металлическим лязгом врезалось в пистолет, и она успела заметить, как вспыхнул на полке подожженный порох. Оглушительно грянул выстрел, но удар уже развернул дуло вбок, и свинцовая пуля, разбрызгав мелкие щепки, застряла в стене.
Сэл, оторопев от неожиданности, выпустил нож и дернулся вперед, так что Джейн пришлось поспешно попятиться, чтобы он горлом не напоролся на ее лезвие. Он рывком поворотился к лестнице, где скорчился на ступенях младший сын, вцепившись в ушибленную руку.
— Джим! — взревел родитель. Ты что это творишь, стервец?
— Так она ж тебе грозилась! — проскулил мальчишка. — У нее же нож и…
— Ух, я тебя сейчас так взгрею…
Сэл шагнул было к лестнице и трясущемуся от страха сыну, но Джейн сзади схватила его за руку. Он хотел развернуться — но застыл на месте, ощутив нечто острое между лопаток.
— Ты не просто дурак, Сэл, — процедила Джейн, — ты конченый кретин! Что, задумал прихватить эту штуку на разборку с Джорджем?
Надо отдать ему должное, докер заметно смутился.
— У Джорджа три сына, — промямлил он. — Вдруг они оказались бы при оружии?
И что тогда? Ты бы кого–то из них прикончил? Чего ради?
— Я просто подумал…
— Именно подумать тебе и в голову не пришло! А теперь, Сэлмон Беллоуз, слушай, что я скажу. Больше я этой дури не потерплю, ясно? Когда Иффи вернется домой — а она вернется, как только поймет, что ты не станешь драться с Джорджем, — я хочу, чтобы ты как следует потолковал с ней. Словами,  Сэл. Если только до меня дойдет слух, что Иффи ходит вся в синяках, я вернусь сюда и тогда уж сама потолкую с тобой по–свойски. Понятно? Мальца это тоже касается. Джейн кивком указала на сжавшегося в комок мальчишку. — Ты сам виноват, что бросил заряженный пистолет без присмотра. Ну как, уяснил?
— Да я… — начал Сэл, но Джейн как–то особенно ловко вывернула его руку, и он взвыл от боли. — Да–да, уяснил! Все уяснил!
Вот и славно. — Она отступила на шаг и повторила уже привычный трюк с исчезновением ножа. — Черт, да скажи ты Иффи: если она и впрямь без ума от Джорджа, пусть выходит за него замуж. Вот увидишь — примчится домой, как на крыльях!
Сэл, к безмерному удивлению Винтер, рассмеялся и покачал головой. Сыновья робко подхватили смех, напомнив о своем присутствии, и разгневанный родитель тотчас обрушился на младшего:
— А с тобой, Джим, я еще разберусь! Я тебе…
Джейн выразительно кашлянула, и докер тотчас осекся.
— Я тебе растолкую, что к чему, — договорил он. — Словами.  А теперь ступай в свою комнату и носа оттуда не высовывай.
Джейн распрощалась, и Винтер вслед за ней вышла в проулок. Обе молчали, пока не свернули за угол и убогая лачуга Сэла не скрылась из виду. Тогда Джейн вздохнула и потерла виски.
— Черт бы побрал этого сопляка! Напугал меня до полусмерти.
Она с силой зажмурилась, затем глубоко вздохнула и, открыв глаза, поглядела на Винтер.
— Ты себе ничего не повредила?
Винтер пошевелила кистью руки, до сих пор гудевшей от тесного взаимодействия с увесистой кочергой.
— Да пустяки. Пройдет.
— Вот же маленький паршивец! Он так мог прикончить кого–нибудь.
— На самом деле, думаю, он хотел прикончить тебя.
Джейн хихикнула.
— Да уж догадалась. Трюк с кочергой, кстати, был хорош. Я уже говорила тебе спасибо?
Не совсем.
— Спасибо.
Джейн провела рукой по растрепанным коротким волосам, растрепав их еще сильнее:
— Извини. Не каждый день мальчонка на голову ниже пытается выстрелить мне в спину.
— Никогда бы не подумала, — искренне призналась Винтер. — Мне показалось, что для Чокнутой Джейн это в порядке вещей.
— Перестань, — пробормотала Джейн. — Хватит того, что меня кличут так Кривой Сэл и прочая братия.
Перехватив усмешку Винтер, она поспешила сменить тему:
— Ну а ты? Что случилось с тихоней, которая боялась даже вывернуть ведро навоза на голову Мэри Эллен Тодд? Ты что, брала уроки фехтования кочергой?
— М-м… не совсем, — отозвалась Винтер.
— Ты говорила, что это долгая история.
— Так и есть.
— Что ж, — сказала Джейн, — обход еще не закончен, и времени у нас хоть отбавляй.

* **

Когда они вернулись, день уже склонялся к вечеру, и Винтер успела изложить почти все, что произошло с ней за эти три года. Сбивчивый рассказ то и дело прерывался разговорами, которые Джейн вела со встречными купцами, торговками рыбой и прочими обитателями Доков. Пару раз Винтер приходилось умолкать надолго, потому что к Джейн обращались с просьбой что–нибудь уладить: там покосившийся дом кренится на соседнее строение и домовладельцы несут убытки, здесь в партии товара каким–то образом очутилась дохлая рыбина. Каждый раз заинтересованные стороны считали совершенно естественным обратиться к Джейн с просьбой рассудить их — и принимали ее решение куда благосклонней, чем Кривой Сэл.
Эти перерывы помогли Винтер упорядочить свою историю. В основном она рассказывала Джейн чистую правду, но постаралась особо не распространяться о своем личном участии в событиях и ни словом не упомянула Феор, чудесное исцеление Бобби или ту кошмарную ночь в храме, затерянном в глубине Большого Десола. После недолгой внутренней борьбы она решила умолчать и о том, что поручил ей Янус: «Мне нужно еще самой разобраться, что к чему. Джейн можно будет просветить и позже».
Джейн слушала, и глаза ее становились всё круглее. В конце концов она перестала обращать внимание на приветственные оклики, звучавшие на каждом углу, и целиком сосредоточилась на рассказе Винтер. Когда они наконец подошли к запертой двери четырехэтажных владений Джейн, та резко остановилась и вперила в подругу горящий недоверчивый взгляд.
— Это же не выдумки? — спросила она. — Ты и вправду сбежала от миссис Уилмор и вступила в армию,  точь–в–точь как героиня какой–нибудь баллады?
Винтер кивнула.
— А потом служила в этом чертовом Хандаре под командой Вальниха?
— Это вышло само собой, — сказала она. Я отправилась в Хандар, потому что думала, что там проще всего будет скрыться. Не моя вина, что хандараи решили устроить революцию.
— Ты и впрямь это сделала, — проговорила Джейн. Мать твою, да просто не верится!
Издав восторженный вопль, она притянула Винтер к себе и сгребла в медвежьи объятья. Винтер на миг замерла, но затем обняла ее в ответ.
— Бог ты мой, — выдохнула Джейн, — я‑то представляла сорванцом себя, а ведь это ты истоптала весь чертов Хандар, питаясь обезьяньими мозгами!
— В Хандаре нет обезьян, — довольно невнятно отозвалась Винтер. Жуки есть. Хандараи обожают есть жуков. И еще змеи, которые живут в каналах. Их обмазывают глиной, запекают и…
— Хватит! — взмолилась Джейн. — Я нагуляла отменный аппетит и совсем не горю желанием его испортить. Надеюсь, говядину и свинину вы там тоже ели?
— Крайне редко, — ответила Винтер. — Как правило, нам доставалась баранина. Хотела бы я больше никогда в жизни не увидеть ни единого барана, все равно, живого или вареного.
— Ну так пойдем. Отведаешь неповторимый ворданайский деликатес, который я называю «свинина, недожаренная с одной стороны и обугленная с другой»: Нелли, что хозяйничает в кухне, еще только учится своему ремеслу, хотя и старается вовсю. — Джейн покачала головой. Представляю, как расскажу девчонкам, что ты служила в Хандаре. То–то они удивятся!
— Нет!
Винтер выкрикнула это с такой силой, что они обе опешили. Джейн умолкла.
— Никому об этом не говори, — продолжала Винтер, лишь сейчас осознав, чем рискует.
«Если пойдет слух, что в Первом колониальном служит женщина, переодетая мужчиной, я никогда больше не смогу туда вернуться». При одной мысли, что придется до конца дней носить платья, ее охватил панический ужас, и воротник вдруг сдавил шею, точно раскаленный обруч. Никогда прежде ей и в голову не приходило, что она может не доверять Джейн.
— Пожалуйста, — только и сумела выговорить она.
Вновь наступило натянутое молчание. Джейн кашлянула.
— Что ж, — сказала она, — твое право.
— Спасибо. — Невидимые тиски, сдавившие горло Винтер, разжались. — Прости. Мне нужно было… что–то сказать. Я потом объясню…
— Не бери в голову, — перебила Джейн. — У нас тут принято никого не расспрашивать о прошлом, если только сами не захотят рассказать. Меньше проливается слез.
Она улыбнулась:
— Пожалуй, придется развлечь девчонок рассказом о том, как ты спасла мою жизнь, не дав пасть от руки малютки Джима Беллоуза.
Ответная улыбка Винтер была слабой, но исполненной благодарности.
— Честно говоря, не уверена, что он вообще попал бы в тебя. Разве что по чистой случайности.
— Скорей всего, ты права, — согласилась Джейн, — но ведь им об этом знать незачем.
Ужин в доме Джейн — Винтер до сих пор не была уверена, как правильно именовать это место: резиденция, казарма, коммуна? — растягивался надолго. Соединенные проходом кухня и трапезная не могли разом вместить всех желающих, так что девушки являлись посменно, а повара суетились на кухне под не слишком уверенным командованием Нелли, «старавшейся вовсю».
В трапезной, которую устроили из нескольких смежных кабинетов, выломав лишние стены, толкались, ели, болтали и смеялись десятки юных особ женского пола в пестрых обносках. Еду подавали на разномастных глиняных и деревянных тарелках, столовые приборы были явно добыты в лавке старьевщика, причем не в одной, а то и на свалке. Насколько сумела понять Винтер, стайки девушек приходили ужинать, когда им вздумается, расправлялись со своей порцией и уходили, освобождая место другим страждущим.
Джейн царила над этой суетой, словно средневековый сюзерен, восседая за самым высоким столом в обществе нескольких девушек постарше. Винтер досталось место но правую руку от нее, что вызвало не один косой взгляд. Но Джейн тотчас принялась рассказывать о том, что произошло в лачуге Кривого Сэла, и ее слова разрядили напряженную обстановку. Абби, судя по всему, исполнявшая роль первого помощника Джейн, сидела слева от нее. Среди прочих Винтер узнала Бекку и Крис, с которыми познакомилась, когда ее захватили в плен; также ее представили невысокой, говорившей крайне тихо девушке по имени Мин и тощей, как палка, Винни, с виду немногим младше самой Винтер. Все четверо, похоже, тоже были помощницами Джейн, и присутствие Винтер за высоким столом явно значило, что и она добавлена к их числу.
Еда оказалась именно такой, как обещала — или грозилась — Джейн: простая, обильная, с таким количеством мяса и рыбы, какого Винтер никогда не приходилось видеть ни в приюте миссис Уилмор, ни в армии. Хлеб тоже имелся в избытке — горы свежеиспеченных, еще пышущих жаром буханок.
Винтер проглотила свою порцию и взяла добавку. Армейская жизнь приучила ее к тому, что обилие пищи — явление весьма недолгое, а потому, если уж подвернулся случай наесться впрок, лучше его не упускать. Джейн также с аппетитом набросилась на содержимое своей тарелки, хотя попутно умудрялась шепотом о чем–то беседовать с Абби. Винтер сдержала любопытство, однако заметила, что в самый разгар трапезы Абби поднялась и вышла, оставив на тарелке половину своей порции.
Когда первый голод был утолен, в голове у Винтер навязчиво завертелись кое–какие вопросы. Джейн увлеченно исполняла роль хозяйки дома, громко окликала то одну, то другую девушку и порой разражалась хохотом, услышав шутку в ответ. Мин доложила о сегодняшних трудах — на ней, судя по докладу, лежала забота о питании и прочих нуждах младших; Джейн слушала внимательно, время от времени давая какие-либо указания.
Откуда все это берется? Кормят здесь обильнее, чем ее когда–либо кормили в армии, и еда уж верно лучше безвкусных помоев, которые производила кухня миссис Уилмор. Каким образом Джейн оплачивает эту кормежку? И, раз уж на то пошло, откуда вообще взялись эти девчонки? Абби упоминала, что Джейн опекает сирот и бродяжек, но неужели все это ее подопечные?
Ужин продолжался, и беспокойство Винтер постепенно перерастало в нешуточную тревогу. «В конце концов, Янус не просто так послал меня именно сюда, а ведь он теперь министр юстиции. Неужели Джейн командует бандой грабителей?» Она, правда, с трудом представляла себе банду из двенадцатилетних беспечно щебечущих девиц — но, с другой стороны, что она знает о бандах? Среди беспризорных детей Эш–Катариона наверняка встречались и воры, и грабители, но Винтер трудно было представить, чтобы они вот так собирались за общим столом.
Тут у нее мелькнула другая мысль — и Винтер больно прикусила губу. Для девушек, собравшихся под одним кровом, всегда есть по меньшей мере один верный способ заработать на пропитание… Нет. Решительно нет. Джейн ни за что на свете не ввязалась бы в такое. Ее нравственные принципы всегда отличались некоторой избирательностью, однако были границы, которых она никогда бы не позволила себе перейти. Никогда.
К концу трапезы Винтер стало совсем неуютно. Вокруг болтали без умолку, но разговоры не задевали и не вовлекали ее — так бегущая вода равнодушно обходит камень, одиноко торчащий среди реки. Это было до отвращения похоже на те давние времена в роте Дэвиса, когда Святоша Винтер получала и торопливо съедала в одиночестве свою скудную порцию, покуда мужчины вокруг перебрасывались шутками и хвалились пьяными и постельными подвигами. Здесь шутки, конечно, были другие, но дух товарищества в людной трапезной товарищества, к которому Винтер не была причастна, — витал тот же самый. И она угрюмо ковырялась в давно остывших кусочках сала и овощей на дне тарелки.
Чья–то рука легла на ее плечо — и Винтер, подняв голову, увидела, что ей улыбается Джейн.
— Что–то я уже наелась, — сообщила она. — Пойдем наверх.
— Я хотела… — начала Винтер.
— Кое о чем спросить. — Джейн едва слышно вздохнула, и улыбка ее погасла. — Я знаю.

* * *

Спальня Джейн располагалась на самом верху, в одном из углов здания, где солнце светило в окна с двух сторон. У самой комнаты они обнаружили Абби, которая пыталась закрыть дверь, поддев ее одним пальцем, — нелегкое дело, когда несешь в руках внушительную охапку одежды.
— Прошу прощенья, — пробормотала она и попятилась к стене, чтобы дать им пройти.
Винтер заподозрила, что спальню Джейн в свое время увеличили тем же способом, что и трапезную — выломав несколько внутренних стен, — но здесь, по крайней мере, попытались это скрыть. Пол застилали, перекрывая друг друга, с полдюжины ковриков различного качества и возраста; массивный дубовый стол в углу был завален бумагами. Стены были завешены разноцветными тканями, чтобы скрыть осыпавшуюся штукатурку. Пара тяжелых сундуков с откинутыми крышками заменяла Джейн гардероб, а огромный матрас, изначально предназначенный для кровати с балдахином, попросту лежал на полу, прикрытый чистой, по изрядно потертой простыней.
— Вот тебе мой дворец, — объявила Джейн, выразительно разведя руками. — Нравится?
— Я два года прожила в армейских палатках, отозвалась Винтер, закрывая за собой дверь. — Спать под крышей для меня уже роскошь.
Она замялась:
— Надеюсь, никто не станет…
— Подслушивать под дверью, приставив к ней стакан? Не беспокойся.
Винтер позволила себе немного расслабиться.
— Давно ты здесь живешь?
— Чуть больше года, — ответила Джейн. — Но кажется, что дольше.
— Ты неплохо устроилась.
— Я умею устраиваться, — подмигнула Джейн и направилась к небольшому буфету, стоявшему возле массивного стола.
Достав закупоренную бутылку и пару слегка припорошенных пылью бокалов, она зазывно помахала своей добычей:
— Выпьем?
Винтер кивнула. Пока Джейн разливала вино, она отошла к окну и отдернула занавеску. Был летний вечер, и солнце еще только садилось, окрашивая грязные закопченные улицы Доков прихотливым багряночерным узором. Тут и там уже горели свечи и факелы, но их было немного. Окно выходило на север, а дом, где обитала Джейн, был намного выше своих соседей, так что из окна были видны как на ладони и река, и городские кварталы на дальнем берегу. Залитый светом Остров издалека казался громадным кораблем.
Джейн, бесшумно ступая, подошла к Винтер и вложила в ее руку бокал. Винтер не глядя отпила — и была приятно удивлена. «Впрочем, любое ворданайское вино будет превосходно на вкус после хандарайского пойла». Припомнив, что ей доводилось пить в Хандаре, она невольно скривилась.
— Не нравится? — Джейн пригубила свой бокал. — Что верно, то верно, урожай не из лучших, но…
— Вино прекрасно. — Винтер повернулась к ней. — Я должна тебя спросить. Чем ты здесь занимаешься? Откуда взялись все эти девочки? Как ты умудряешься прокормить такую ораву?
— Чудно, если задуматься. — Джейн повертела в руке бокал, не отрывая от него глаз. Винтер мимоходом отметила, что сейчас, когда они остались одни, из речи Джейн совершенно исчезли вульгарные словечки. — Это… примерно то же, что у тебя. Долгая история.
— Думаю, время у нас есть, — заметила Винтер.
— Полагаю, да. — Джейн глубоко вздохнула. — Большинство девчонок, как и мы с тобой, из «Тюрьмы миссис Уилмор».
— Что?!
— Я вернулась туда после того, как сбежала от Ганхайда, — сказала Джейн. Мне нужно было где–то отсидеться, пока меня не перестанут искать, — и вот тогда я крепко задумалась. Я‑то сама вырвалась на свободу, но другие остались в «тюрьме», и их ждала та же участь: быть отданными в жены любому скоту, который явится к миссис Уилмор за «невестой».
— Значит, ты вернулась.
Да.
— И устроила… побег?
В приюте жило никак не меньше трех сотен воспитанниц. Винтер попыталась представить, как все они тайно, одна за другой, выбираются из дома, прячась от бдительного взора воспитательниц и надзирателей…
— Вроде того. — Джейн почесала затылок и слегка покраснела. — Хотя это была скорее революция.
— Революция? И тебя не схватили? Как же тебе удалось спастись?
— Я и не пыталась.
Джейн, внезапно исполнившись решимости, разом проглотила все вино, что оставалось в бокале.
— Вначале, только добравшись до «тюрьмы», я все пряталась в кустах и за живыми изгородями, но чем дольше наблюдала за домом, тем чаще мне приходила в голову одна мысль… Да чего бояться–то? Там же ты. И уж верно миссис Уилмор не выставила вокруг дома чертову уйму стражи.
— Но я…
— Да, знаю. — Джейн покачала головой. — Когда я только вернулась туда, мне было так страшно! Несколько дней я только и думала, как пробраться внутрь, чтобы меня не заметили надзирательницы. И конечно, едва сунулась в дом, все пошло прахом. Через пять минут я столкнулась с одной нос к носу. Я готова была броситься наутек, а она вопила как резаная, и вдруг меня осенило: да она же ничто, пустое место! Соплячка с надзирательским шарфом через плечо! Ей, наверное, еще и пятнадцати не было, тощая, как палка. Я просто оттолкнула ее с дороги и пошла дальше.
— Но она же позвала воспитательниц?
— Конечно. Вот только к тому времени я уже успела переговорить с девчонками в спальнях. Так что с одной стороны были пять старух с ивовыми прутами, а с другой — пара сотен разъяренных девиц. — Джейн ухмыльнулась. — Они только глянули на нас — и тут же заперлись в своих кабинетах.
Винтер не выдержала и расхохоталась. Если задуматься, Джейн была совершенно права. Нравственный авторитет миссис Уилмор был всегда настолько всеподавляющ, что она казалась античным божеством на вершине горы, которое по своей прихоти одаряет милостями либо обрушивает на грешников небесную кару. Чепуха — конечно же, миссис Уилмор была самым обычным человеком. «Желчная злобная старуха — вот кто она такая». Даже теперь, когда и «тюрьма», и ее владычица остались в далеком прошлом, эта мысль овеяла Винтер дерзким дуновением свободы.
— И тогда вы просто ушли из приюта, — вслух сказала она.
Джейн кивнула.
— Да, именно так. Просто ушли. Я сказала девчонкам, что позабочусь обо всех, кто захочет пойти со мной. Одни все–таки решили остаться, другие бросились наутек и пропали из виду, но остальные… — Она взмахом руки обвела комнату, под которой кипела и бурлила пестрая жизнь коммуны.
Должно быть, это произошло уже после побега Бобби. Капрал не особо распространялась о своей прежней жизни в «тюрьме», но уж о таком событии наверняка не промолчала бы.
— И у тебя уже был готов для них этот дом? — спросила Винтер.
Что?! Нет, конечно! Бог ты мой, ну и хлебнули же мы лиха поначалу! Целую неделю ночевали в болотах за Канавами и полночи глаз не смыкали, с факелами и дубинками сторожили лагерь от бандитов и насильников. Я тогда и понятия не имела, что делать. Все это появилось позже.
Винтер снова расхохоталась. В этом была вся Джейн — совершить нечто дерзкое, блестящее, умопомрачительное, но при этом понятия не иметь, что делать с последствиями. «Сначала ныряй, а потом уж думай, насколько там глубоко». Она допила вино, огляделась в поисках бутылки — и только тогда осознала, что Джейн умолкла.
— Джейн?
Подруга неотрывно смотрела на свои руки, перекатывая пустой бокал из одной в другую. Одинокая алая капелька катилась и катилась по кругу под самым ободком, но так и не могла выскользнуть наружу.
— Извини, — пробормотала Винтер. — Не стоило мне смеяться. Наверное, это было ужасно.
— Что? А, нет. — Джейн покачала головой. — Ничего страшного. Если подумать, это и впрямь было до чертиков смешно. Я просто… металась от одного к другому, искала спасения от жандармов, бандитов, голодной смерти. Вместе с парой сотен девчонок, которые целиком полагались только на меня, на то, что я уберегу их от беды и придумаю, как накормить.
Винтер сочувственно поежилась. Мыслями она вернулась к своей первой вылазке с седьмой ротой, идиотской выходке Д’Врие и внезапно обрушившемуся на нее осознанию того, что теперь она  в ответе за этих людей. Клубы порохового дыма и душераздирающие крики, треск мушкетных выстрелов, бьющиеся в смертном ужасе кони…
— Я едва не бросила их, — очень тихо сказала Джейн. — Там, в болотах. Я стояла на часах — и вдруг подумала, что могу же просто взять и уйти. И больше не нужно будет ломать голову, как быть дальше.
— Но ты не ушла.
— Я хотела. Очень хотела. Или просто забрести подальше в болота, заблудиться, ухнуть в какую–нибудь яму и даже не пытаться оттуда выбраться. Вся эта возня казалась такой… бессмысленной.
Наступило долгое молчание. Джейн все так же вертела в руках бокал. Винтер осторожно — все–таки слишком давно она ни к кому не прикасалась по собственной воле — протянула руку и положила ей на плечо.
— И все же ты справилась. Ты победила. — Она легонько похлопала Джейн по плечу, всей душой надеясь, что этот жест получился ободряющим, как ему и положено. — Ты одолела Ганхайда и миссис Уилмор, ты всего добилась. Оглянись вокруг — все это твоя заслуга!
— Ты не понимаешь, — безжизненно проговорила Джейн. — Я совсем не хотела… я думала…
Она судорожно сглотнула. Винтер, не зная, что сказать, промолчала.
— Я не собиралась устраивать революцию в «Тюрьме миссис Уилмор», — наконец вымолвила Джейн. — У меня и в мыслях такого не было. Я пришла туда за тобой.
Ох.
Винтер на долю секунды зажмурилась.
— Каждый день, с тех пор как сбежала от Ганхайда, я думала о тебе, о том, что ты осталась в «тюрьме», и… о том, что сделают с тобой рано или поздно. Я не могла не вернуться! Вот только вышло это не сразу, потому что нужно было скрываться, а потом…
— А потом меня в «тюрьме» уже не было, — проговорила Винтер.
Чувство вины со всей силой обрушилось на нее, тисками сдавив горло. Все эти годы она считала себя предательницей из–за того, что не сумела той ночью освободить Джейн. Проклинала свою трусость… но то, что случилось потом, было еще хуже. «Я бежала в Хандар, будто за мной гнались все демоны преисподней. Мне никогда даже в голову не приходило вернуться за Джейн, помочь ей спастись от Ганхайда, вызволить других девушек, которые остались в „тюрьме". Я просто бежала без оглядки, пока не нашла место, где, казалось, никто не сможет меня отыскать».
— Хорошо, что ты оттуда сбежала, — сказала Джейн, по–прежнему неотрывно глядя на свой бокал и не замечая душевных терзаний Винтер. — Тошно думать, что ты могла бы хоть на минуту дольше задержаться в этой дыре. И все же, когда я вернулась и мне сказали, что ты исчезла и никто  понятия не имеет, куда ты могла деться…
Она стиснула бокал с такой силой, будто намеревалась раздавить его о ладонь.
— Прости меня, — шепотом проговорила Винтер.
— Не надо. Я ведь уже сказала, что ни в чем тебя не виню. Ты поступила так, как должна была поступить.
— Прости. — Казалось, сейчас она только и была способна, что повторять это слово. — Джейн, я…
— Хватит извиняться!
— Но…
Джейн развернулась, схватила ее за плечи и рывком притянула к себе. Винтер с силой зажмурилась, сжалась, непроизвольно ожидая удара, но вместо этого Джейн впилась губами в ее губы.
Поцелуй длился целую вечность. Она ощущала вкус выпитого Джейн вина, вдыхала запах ее кожи, осознавала щекочущий холодок слезинки, что скатилась по щеке Джейн и остановилась на кончике носа Винтер. Руки Джейн соскользнули по ее спине и сомкнулись ниже талии, теснее прижав их друг к другу, и сквозь слои одежды она чувствовала жар, исходивший от тела подруги.
Наконец та отстранилась, тяжело дыша, но так и не разомкнула рук. Винтер била дрожь, а голова кружилась, словно она выпила не один-единственный бокал вина, а всю бутылку.
— Все хорошо, — проговорила Джейн. — Ты здесь, а прочее уже неважно.
Она лишь кивнула, зачарованно глядя в колдовские зеленые глаза.
Наконец это бесконечно долгое мгновение завершилось. Мышца в ноге Винтер, изнуренная долгим хождением по улицам, выбрала именно этот миг, чтобы возвестить о своем недовольстве резкой судорогой; она пошатнулась и едва не упала. Джейн поддержала ее и увлекла к матрасу. Винтер с шумом плюхнулась, и Джейн упала рядом, потянулась, закинув руки над головой и по–кошачьи выгнув спину.
— Боже, — выдохнула она. — Знаешь, стоило рассказать об этом, и мне сразу полегчало.
— Мне нужно… — Винтер помотала головой, все еще преодолевая дурноту. Мягкий матрас показался ей вдруг необыкновенно притягательным. — …поспать, я думаю. День был долгий. Может, у вас найдется свободная койка?
Джейн искоса поглядела на нее.
— Я могу сказать девчонкам, чтобы приготовили для тебя комнату. Места у нас хватает.
— Спасибо.
— Или, — продолжала Джейн, — ты можешь остаться здесь.
— Здесь?
Наступила долгая неловкая пауза — Винтер озиралась, пытаясь отыскать взглядом запасной тюфяк. И только потом до нее дошло, что имела в виду Джейн:
— А… здесь, с тобой.
Джейн опять улыбнулась:
— Да, здесь, как ты и сказала, со мной.
В глубине души Винтер отчаянно захотелось согласиться. Ее тело до сих пор ныло при воспоминании о том, как Джейн прижималась к ней, — и это чувство не имело ничего общего с утомительным хождением но городу. И однако она не могла побороть панический страх, который всколыхнулся при одной мысли об этом, — глубоко въевшаяся потребность бежать от какой бы то ни было близости.
— Я… не могу, — после паузы пробормотала она.
Джейн бесстрастно кивнула. Винтер испытующе вгляделась в ее лицо. Не подумай, что я не хочу, — неловко выговорила она. — Хочу, и… именно с тобой. Просто… не сейчас. Мне трудно… прости…
Я же сказала — перестань извиняться! — прикрикнула на нее Джейн. — Ей–же–ей, ничего страшного.
Просто я… устала. — Винтер сделала глубокий вдох и наконец взяла себя в руки. — Дай мне время привыкнуть ко всему.
Конечно. — Джейн поднялась и протянула ей руку. — Пошли. Найдем тебе комнату.
Винтер осторожно взялась за предложенную руку и позволила вывести себя в коридор, пошатываясь на ходу, точно пьянчужка, которую милосердно уводят из таверны.
Она едва разглядела комнату, в которую ее привели, едва помнила, как разделась. Наверное, никогда еще она не спала так сладко — крепким глубоким сном, в котором не было ни единого кошмара.

Маркус

Тяжелая карета жандармерии с грохотом катилась по Четвертому проспекту, направляясь к пересечению с улицей Святого Дромина. Маркус отдернул занавеску, чтобы смотреть на проплывающие мимо здания, и спрашивал сам себя, какого черта он творит.
Здесь, по крайней мере, ему не требовалась вооруженная охрана. Он ехал по северной оконечности той обширной части столицы, которая именовалась Северным берегом. Этот район находился слишком далеко от Мостовой улицы и Острова, чтобы претендовать на подлинную фешенебельность, но все же был надежно огражден от многолюдной толкотни Южного берега и нищеты Старого города. Дома здесь были просторные, низкие, с ухоженными дворами, цветочными садами, куртинами ив и берез. Сами жилища располагались в отдалении от шумных улиц, укрытые сенью деревьев и отделенные от суеты посыпанными гравием подъездными аллеями, а к тем с обеих сторон примыкали конюшни и каретные сараи. Обитали здесь более или менее зажиточные купцы, к каким принадлежал и отец Маркуса, либо же самые известные и высокооплачиваемые мастера и ремесленники.
На этот раз в поездке его сопровождали только кучер и шестовой Эйзен, едва освободившийся из–под опеки эскулапов. Впрочем, судя по виду, забота врачей не повредила бы ему и сейчас: левая рука молодого человека покоилась на холщовой перевязи, щедро обмотанная бинтами. При взгляде на Эйзена Маркусу вспомнился Адрехт, лишившийся руки из–за подобного ранения, полученного в Велте–эн–Тселике. Маркус подавил дрожь.
— Эйзен, — сказал он, — ты уверен, что хочешь так скоро вернуться к службе? Если дело в деньгах, я могу устроить…
Нет, сэр… то есть да, сэр, уверен, и дело вовсе не в деньгах. Просто я не люблю сидеть без дела, сэр. — Эйзен потрогал перебинтованную руку. — Доктор сказал, она заживет в два счета. Кость не задета, и рана, можно сказать, пустячная. И как только меня развезло из–за такой ерунды?
— Потрясение, — объяснил Маркус. — Такое случается с теми, кого подстрелили впервые в жизни. Это не твоя вина. И тебе вовсе незачем было отправляться со мной.
— Вице–капитан Гифорт велел присмотреть за вами, сэр, — ответил Эйзен таким тоном, как будто это все объясняло.
Интересно, подумал Маркус, чем вызвано такое рвение — порывом души или обычным стремлением умаслить нового капитана? Ему никогда не удавалось отличить одно от другого. Еще одна проблема, связанная с новой должностью; в Хандаре к нему никто не пытался подольститься. Маркус покачал головой и снова выглянул из окна карсты.
— Ты вырос в городе, Эйзен?
— Так точно, сэр, — отозвался шестовой. — По сути, вот прямо здесь.
— В самом деле? — Маркус искоса глянул на него. Служба в жандармерии, тем более в нижнем чине — странный выбор для отпрыска зажиточного семейства.
Эйзен кашлянул.
— В семье прислуги, сэр. Матушка моя была горничной, папаша — кучером. Подросши, я помогал на псарне, а потом мне это обрыдло, и я записался в зеленые мундиры.
Понятно… — Маркус помолчал. — Сколько же тебе лет?
— Двадцать три, сэр.
«Значит, в том году, когда случился пожар, ему исполнилось четыре. Почти ровесник Элли». Карета дернулась, поворачивая за угол, и выкатилась на улицу Святого Дромина.
В прошлое.
Улица развернулась перед Маркусом, как ожившее воспоминание, словно он в один миг перенесся на много лет назад. Приметы минувших дней мелькали за окошками кареты: береза, откуда он свалился, когда ему было десять, и лишь чудом не разбил голову; заросли малины, где обнаружил кошку, лелеявшую своих котят; полоса мостовой, где ему давали первый урок верховой езды…
Он постучал по стенке, и карета, замедлив ход, остановилась. Не сознавая, что делает, Маркус выскочил на мостовую, и Эйзен неуклюже последовал за ним.
Здесь даже пахло так же, как много лет назад. Маркус вдохнул полной грудью, ощущая смешанные запахи травы со скошенной лужайки и свежего конского навоза, тут и там украшавшего мостовую. Мимо с грохотом катились другие кареты, далеко объезжая громоздкий экипаж жандармерии, редкие прохожие с любопытством глазели на Маркуса. Он не обращал на них ни малейшего внимания.
— Давненько не были дома, сэр? спросил Эйзен, стоявший рядом с ним.
— Девятнадцать лет, — ответил Маркус. — Около того.
Эйзен негромко присвистнул.
— Не заблудитесь?
Нет, конечно. — Маркус указал вперед. — Наш дом стоял вон там, сразу за этими березами.
Из четырех деревьев остались три, и с тех пор они заметно подросли, но все же Маркус узнал их с первого взгляда. Эти березы принадлежали Уэйнрайтам, а с детьми Уэйнрайтов он играл почти каждый день в недолгий перерыв между занятиями и ужином. Вероника Уэйнрайт была первой девушкой, которую он поцеловал — в темноте, за дровяным сараем ее отца. Ему было шестнадцать, и на следующий день он уезжал в военную академию. В глазах Вероники блестели слезы, и Маркус обещал, что непременно вернется и женится на ней после того, как закончит учебу и станет офицером.
Он не вспоминал об этом вечере много лет. Правду сказать, он вообще ни о чем не вспоминал. После пожара затолкал все детские и юношеские воспоминания в самый дальний и пыльный чулан памяти, запер дверь и выбросил ключи, надеясь отогнать невыносимую боль. Возвращение сюда, на улицу Святого Дромина, распахнуло дверь воображаемого чулана, и Маркус вдруг изумленно осознал, что вспоминать прошлое уже не так мучительно, как было когда–то.
Он прибавил шаг, спеша миновать знакомые березы, — и вот уже вышел туда, где много лет назад располагалось жилище семье Д’Ивуар. В его сознании боролись два противоречивых образа. Один — дом, каким он был всегда и каким Маркус видел его в последний раз: каменные стены, густо увитые плющом, и старинные витражные окна, которые отец предпочитал всяческим современным новинкам. Другой сложился за годы, прошедшие после пожара: рухнувшие перекрытия, обгорелые балки, груды черного от копоти камня.
Вместо этого перед ним предстало совершенно другое строение. Оно было заметно просторней прежнего особняка Д’Ивуаров, квадратное, с более высокими потолками, большими стеклянными окнами и широким арочным входом. Двор остался прежним, даже древний дуб все так же простирал огромную ветку над крышей, но старый дом бесцеремонно заменили другим. С минуту Маркус, моргая, не отрывал глаз от этого зрелища.
Разумеется, это другой дом. Какой же он дурак. Особняк сгорел, но хорошие земельные участки в столице никогда не пустовали подолгу. Кто–то купил землю, расчистил пожарище и возвел свое собственное жилище. Маркус смутно надеялся на возможность пошарить в руинах, быть может, обнаружить нечто, ускользнувшее от внимания других, — но эта надежда была, конечно же, нелепа. После стольких лет не осталось даже самих развалин.
«Ионково сказал мне прийти сюда. Почему?»
Возможно, приспешник Черных всего лишь хотел посмеяться над Маркусом.
«Нет, на него это не похоже. Он явно желал, чтобы я что–то здесь обнаружил. Но что?»
— Так какого же черта я здесь делаю? — пробормотал Маркус.
— Сэр?
Он потряс головой и обернулся к Эйзену, смутившись, что ненароком заговорил вслух.
— Так, ничего. Мне казалось, здесь могли остаться какие–нибудь следы. Глупо, что еще скажешь.
— Мне очень жаль, сэр. Вам, верно, нелегко.
Маркус повернулся, окинул взглядом соседние дома.
— И местные вряд ли что–нибудь помнят о том пожаре…
«Зачем же тогда я здесь, зачем?»
Отчаянно хотелось вернуться в камеру и кулаками вбить ухмылку Ионково тому в глотку. «Ему что–то известно, но, кроме загадок, я от него ничего не дождусь».
— Сэр, вы ищете сведения о том пожаре?
— Да, наверное. — Маркус пожал плечами, пав духом из–за неудачи. — Вот только сомневаюсь, что можно хоть что–нибудь найти.
— Гм, — сказал Эйзен. — Есть у меня одна мысль, сэр.

* * *

«Скрипач» занимал достойное место на углу Четвертого проспекта и улицы Святого Дромина. Не таверна или кабак, но настоящий трактир старого образца; не столько питейное заведение, сколько своего рода клуб для респектабельных местных жителей. Старинное кирпичное здание носило следы многочисленных ремонтов, и его ветхие стены тут и там увивали побеги плюща. Входная дверь была распахнута настежь, но Эйзен, шедший первым, задержался у порога и здоровой рукой указал на стену:
— Видите, сэр?
Маркус вгляделся пристальнее. Небольшая, сильно потертая бронзовая табличка гласила: «Штаб–квартира 17‑й Его Величества волонтерской пожарной части. Осн. в 1130 г. Милости Господней».
— Мой дядя служил в двадцать четвертой роте, — сказал Эйзен, — дальше, за Дном. Он всегда говорил, что пошел в пожарные главным образом для того, чтобы спокойно проводить вечера подальше от своего семейства. В наши дни пожары к северу от реки случаются куда реже. Так вот, дядя рассказывал, что в каждой пожарной части непременно есть какой–нибудь старикан, который прослужил на своем месте добрых полсотни лет и в два счета поведает все о любом пожаре, потушенном в его смену.
— Стоит попробовать, — согласился Маркус, хотя в глубине души полагал, что хвататься за такую соломинку — дело безнадежное. — Идем, поищем местных пожарных.
Вслед за Эйзеном он вошел в общую залу, что была совсем не похожа на привычные Маркусу хандарайские харчевни: большие устойчивые столы, натертые до ослепительного блеска, на полу вместо досок и опилок настоящий добротный ковер. При виде ковра Маркус запнулся, попятился с некоторым смущением и поспешил воспользоваться поставленной у входа скребницей.
Была середина дня, и лишь немногие столы оказались заняты посетителями — в основном тесными группками стариков; они выглядели так, словно никогда не покидали этого заведения. Эйзен направился к обширной покрытой рубцами стойке из дерева, потемневшего от мастики и полировочной пасты, и обменялся несколькими словами с почтенным господином в очках, что обретался по ту сторону стойки. К Маркусу шестовой вернулся, расплывшись в улыбке.
— Нам повезло, сэр! Он точно знал, с кем нам нужно потолковать. Идемте.
Они прошли в другую, смежную с общей, залу, где вдоль стен протянулись книжные полки с разрозненными растрепанными томами. Здесь посетителей было всего трое — они разместились за круглым столом, явно слишком просторным для такой скромной компании. Еще одна табличка сообщала, что стол зарезервирован для семнадцатой пожарной части.
Двое из сидевших за столом были младше Маркуса, лет по двадцать с небольшим, зато третий почти идеально соответствовал описанию, данному Эйзеном. Он согнулся над высоким бокалом, склонив голову, словно шее не под силу было поддерживать ее тяжесть, пальцы, обхватившие бокал, были тощие, как спички, и покрыты бурыми пятнами. Лысая макушка его возвышалась над венчиком снежно–белых волос, точно одинокая гора над полосой леса. Когда Маркус остановился у стола и кашлянул, старик поднял голову, и стало видно, что в его темных, глубоко запавших глазах светится живой ум.
— Вы из семнадцатой пожарной части? — борясь с неловкостью, спросил Маркус.
Старик поджал губы, но ничего не ответил. Один из молодых парней поднялся, окинул взглядом мундир Маркуса и почтительно кивнул.
— Да, только мы сейчас не на дежурстве, — сказал он. — Что–нибудь случилось?
— Я здесь по личному делу, — пояснил Маркус. — По правде говоря, я надеялся узнать что–либо об одном… случае. О том, что произошло много лет назад.
Парень глянул на старика. Тот перехватил взгляд Маркуса и не стал отводить глаз. Голос у него оказался неожиданно низкий и сильный, словно прожитые годы лишь отшлифовали его звучание.
— Так вы, стало быть, новый капитан жандармерии? Д’Ивуар?
Маркус кивнул. Молодые пожарные переглянулись — они явно не определили его чин.
— Я все гадал, заглянете ли вы сюда, — проговорил старик. — Присядьте, чего уж там.
— Шестовой Эйзен, — сказал Маркус, — не будешь ли ты так любезен угостить этих господ выпивкой?
— Само собой, сэр.
Эйзен протянул руку, и оба парня, еще разок оглянувшись на капитана, последовали за ним. Маркус отодвинул громоздкое кресло и опустился в него, вызвав протестующий скрип престарелой кожаной обивки.
— Маркус Д’Ивуар, — представился он.
— Хэнк, — отозвался старик. — Или Генри, ежели но полной форме. Генри Мэтью.
— Вы сказали, что ждали моего появления.
— Приходило в голову, — пожал плечами старик. — Видел ваше имя в газетах, вот и прикинул, что вы захотите посетить эти места. Давненько же вас тут не было.
— Я был далеко отсюда, — сказал Маркус. В Хандаре.
Хэнк понимающе кивнул.
— И возвращаться вам, по сути, было некуда. Ужасная история.
— Вы там были?
— Ну да. В те годы я был еще в строю. А теперь сижу здесь, позволяю юнцам угощать меня выпивкой и рассказываю всякие байки. — Он постучал пальцем по наполовину опустевшему бокалу и одарил Маркуса морщинистой ухмылкой. — Неплохая жизнь, между нами говоря. Но да, я там был.
— И что произошло?
— А вам разве не сказали?
Почти ничего. Сообщили только, что это был несчастный случай и что никто… не успел выбраться. — Голос Маркуса дрогнул, сорвался, и он с трудом сглотнул, злясь, что не может держать себя в руках.
Хэнк доброжелательно вгляделся в него.
— Хотите выпить?
— Нет, спасибо. Просто расскажите, что произошло.
— Что ж… Говорить о таком непросто. Когда дом загорается, кто–нибудь это обязательно заметит, разве что все спят без задних ног. Люди бегут от огня и выскакивают наружу с другой стороны. Понимаете? Порой, если дом из сухого дерева или забит горючим хламом, он вспыхивает мгновенно и весь разом, точно спичка, а еще бывает, что другого выхода нет и люди оказываются в ловушке. Такое вот невезение.
Маркусу вспомнился пожар в Эш–Катарионе, вспомнились огромные толпы отчаявшихся людей, которые сбивались все теснее, стремясь пробиться через ворота во внутренний город, или же бросались в реку, предпочитая утонуть, чем сгореть заживо. Он опять судорожно сглотнул.
— Не понимаю, к чему вы клоните.
— Дом Д’Ивуаров — ваш дом — был давней постройки, но не из тех, что полыхнут в один миг. Горел он долго. И дверей наружу было полно. Отчего же тогда из него никто не выбрался?
Маркус помотал головой. Лишь сейчас он сообразил, что даже не знал, в какое время суток случился пожар, днем или ночью. Никто не пожелал просветить его, а сам он был только рад избежать подробностей.
— Когда мы прибыли на место, — продолжал Хэнк, — стало ясно, что дом уже не спасти. При первой возможности я повел своих парней внутрь… но пожар был сильный, и от тех, кто там жил, нам удалось найти только обгорелые косточки.
Он увидел лицо Маркуса и покачал головой:
— Извините. Не следовало мне так говорить. К чему я, собственно, клоню: пожар этот был странный.
— То есть как — странный?
— Насколько мы сумели разобрать, огонь занялся сразу в трех местах. Масляная лампа у входной двери, камин неподалеку от черного хода, искра в соломе возле двери в конюшню. Три выхода — три очага возгорания. Такое вот… невезение.
Наступила долгая тишина.
— Вы… уверены? — безжизненным голосом спросил Маркус.
— Когда речь о пожаре, ни в чем нельзя быть уверенным. Однако же я осмотрел там все углы, а еще поговорил с людьми, что сбежались, когда начался пожар. Даже к тому времени у меня за плечами было двадцать лет службы.
— Почему вы никому не рассказали об этом?
— Я рассказал. — Морщинистое лицо Хэнка было непроницаемо. Пошел к жандармам, так и так, говорю, дело нечисто. Меня поспрашивали без особого интереса, а потом какой–то чин заявил, что жандармерия–де больше слышать об этом не хочет, а также не хочет, чтобы об этом услышал кто–нибудь другой. Тут–то я и уяснил, что к чему.
— Но мне–то вы все рассказали, — заметил Маркус.
— Потому что эта история не давала мне покоя, — сказал Хэнк. — И потому что там были ваши родные. К тому же, — лукаво усмехнулся он, — тот, кто велел мне помалкивать, теперь по чину ниже вас. Так что, думаю, вы вправе всё знать.
— Ниже меня по… — Маркус оборвал себя, не договорив. — Понятно.
— Вы уж простите меня, если можете.
 — Не извиняйтесь, — пробормотал Маркус, чувствуя, что голова его идет кругом. — Вы мне очень помогли.

* * *

Гифорт. Это наверняка был Гифорт.
Вице–капитан фактически командовал жандармерией задолго до того, как случился пожар. Капитаны приходили и уходили, а он оставался, неизменно держа нос по политическому ветру и ведя свой корабль заданным курсом.
Хэнк сказал, что пожар был подстроен. Это никак не мог быть несчастный случай. Кто–то убил его родных. Маму. Отца. Элли. Элли!
Маркус вдруг осознал, что сдерживает дыхание, до боли стиснув кулаки. Усилием воли он вынудил себя расслабиться.
«Это не был несчастный случай».
Неотвязная мысль билась в сознании, словно назойливый стук маятника.
Подстроено.
Три двери — три очага возгорания.
Хладнокровное убийство.
Кто–то убил его сестренку едва ли четырех лет от роду. Маркусу хотелось пронзительно закричать, срывая горло.
Кто? Кто это сделал?
Гифорт знает кто. Или, по крайней мере, ему что–то известно. Вот только у него нет никакой причины откровенничать с Маркусом. Доказательств его причастности нет — только болтовня дряхлого старика. Положение вице–капитана весьма прочно: жандармерии без него не обойтись, и он об этом прекрасно знает. «Неудивительно, что он так держался со мной. Я‑то думал, дело в политике, а он, по всей вероятности, гадал, докопался ли я до истины».
Есть и другой способ добиться своего. «Сделка» с Ионково. Приспешник Черных явно знал достаточно, чтобы отправить Маркуса на улицу Святого Дромина; вполне вероятно, ему известно и все остальное. Вот только он потребует что–либо взамен. «Ради чего в первую очередь меня сюда и отправил». Одни уже настойчивые попытки Ионково вызнать, что именно произошло в Хандаре, говорили яснее слов: рассказывать ему правду опасно.
«Я бы мог обратиться к Янусу…» Мысль о том, чтобы прибегнуть к помощи полковника, отчасти подбодрила Маркуса, но… тогда он вынужден будет признаться, что говорил с пленником, и кто знает, как Янус отнесется к этому признанию?
Дьявол! Бессильный гнев метался в груди, точно обезумевшая белка, лихорадочно искал выхода и не находил. Во рту застыл горький привкус желчи.
— Сэр? — осторожно окликнул шестовой Эйзен.
Маркус моргнул, приходя в себя. Он стоял снаружи, у «Скрипача», упершись ладонью в увитую плющом кирпичную стену. Опустив руку, он обнаружил, что к ладони прилипли крошки пыльной штукатурки.
— Все в порядке, — пробормотал Маркус. — Все в порядке.
— Сэр, вы узнали то, что хотели?
Он с силой зажмурился и помотал головой.
«Понятия не имею».

Глава седьмая

Расиния

Свеча Расинии догорела, превратилась в бесформенный огарок в лужице воска. Правая рука ее была густо измазана чернилами, указательный палец ощутимо натерт пером — завтра на этом месте появится волдырь.
Верней, появился бы, будь она заурядным живым человеком. Расиния отложила перо, и нечто,  обитавшее в пей, тут же бдительно встрепенулось. Ноющая боль растаяла, сменившись приятным холодком, красное пятно потертости исчезло бесследно, осталась лишь безупречно гладкая кожа.
Расиния трудилась над речью почти шесть часов, не прерываясь ни на минуту. После того как они нашли Дантона, Сот настояла, чтобы принцесса весь день проводила в Онлее, исправно появляясь на публике и изображая примерную дочь. Это было невыносимо. Расиния горевала об отце, и горе ее было физически ощутимо, как тугой горячий комок в горле, — но, выставляя чувства напоказ, она поневоле казалась себе обманщицей. В сопровождении доктора Индергаста она посещала отцовские покои, но король так ни разу и не пришел в себя. Дыхание его под пуховым одеялом было пугающе слабым.
«Прости меня, папа».
Принцесса подолгу сидела у постели больного, держа его за руку.
«Прости, что приходится тебе лгать. Прости, что я не могу остаться с тобой».
Потом наступал вечер, а с ним — пора совершить очередной прыжок с башни, чтобы Сот могла тайком переправить ее в город.
Расиния никогда не чувствовала усталости в физическом смысле этого слова, однако по–прежнему была подвержена душевному изнурению. После долгих часов напряженной работы над речью глаза слипались, точно их выварили в смоле. Она завела руки за голову, выгнула спину и потянулась всем телом, ощущая, как едва заметно похрустывают затекшие позвонки.
Краем глаза Расиния заметила, как Бен поднял голову, украдкой посматривая на ее грудь. Она поспешно выпрямилась и скрестила руки, сдержав вздох досады. Влюбленность Бена вначале лишь забавляла ее, но теперь все сильнее тревожила. Он неизменно старался быть услужлив, даже когда в этом не было необходимости, и все настойчивей требовал, чтобы она ни в коем случае не подвергала себя ни малейшей опасности. При том что Расиния всегда старалась взять на себя какое–либо опасное поручение — просто потому, что ей опасность угрожала меньше, чем кому бы то ни было, — такое отношение Бена причиняло серьезные неудобства.
И что будет, если он вдруг решит раскрыть свои чувства? Время от времени Расиния замечала в глазах Бена особенный блеск, говоривший о том, что он вот–вот обрушит на нее признание в любви, — и лишь поспешная смена темы отвлекала его от этого намерения. Если когда–нибудь ему все же удастся излить душу — как с ним быть? Отвергнуть, рискуя, что он в отчаянии бросит кружок? На него это не похоже, но Расиния не могла похвастаться ни знанием мужчин, ни опытом в сердечных делах. Или… подыграть? Как? Об этом, как и о самой любви, Расиния имела весьма смутное представление. «Вряд ли я сумею притвориться так ловко, чтобы его одурачить».
Было бы гораздо проще — и для нее самой, и для Бена, — если б она на самом деле влюбилась в него. Расиния, впрочем, не была уверена, что способна влюбиться. После Коры Бен был, наверное, самым близким ее другом среди заговорщиков. Судя беспристрастно, Расиния не могла не признать, что он добр, умен, восторжен и, пожалуй, даже красив. Но… любовь ли это? Нет, безусловно нет.
Быть может, нечто считает влюбленность болезнью, так же как опьянение, например, и избавляется от этого чувства прежде, чем оно успеет пустить корни? В целом Расинию такое вполне бы устроило. Любовь, насколько она могла судить, толкает людей в основном на глупости.
Ну да ладно. Расиния глянула на листок бумаги, где уже просохли чернила, аккуратно приподняла его и положила поверх стопки таких же. Этого, пожалуй, хватит.
— Закончила? — тут же спросил Бен.
— Думаю, да, — отозвалась Расиния. — Вам двоим нужно будет просмотреть весь текст.
Мауриск, у которого в углу комнаты стояла собственная переносная конторка, лишь презрительно фыркнул.
— Ты уже решила, что не станешь использовать мой вариант, — заметил он. — Не понимаю, с какой стати тебе вдруг понадобилось мое мнение.
— Мауриск, — примирительно проговорила Расиния, — мы все согласились, что твой вариант великолепен. Такая речь сделала бы честь университетскому симпозиуму. Просто большинству горожан далеко до твоей образованности.
«Не говоря уж о том, что твоя речь в три раза длиннее». Расиния не сомневалась, что Дантон способен увлекательно изложить обстоятельную историю банковского дела в Вордане, но лично она была бы не в состоянии выдержать этот рассказ до конца.
— Значит, нам следует повышать образованность простого народа, а не потворствовать убогим вкусам толпы.
— Тебе все не дает покоя наш лозунг? — осведомился Бен.
— «Орел и Генеральные штаты!» — с отвращением процитировал Мауриск. — К чему это? Цены на хлеб — далеко не единственная причина недовольства, и какой смысл требовать созыва депутатов, не указав даже, чего  ты от них хочешь?
— Этот лозунг, — сказала Расиния, — привлек всеобщее внимание. Вспомни, сколько статей ты написал для газет — они–то со временем и послужат повышению народной образованности.
— Если б вы дали мне произнести настоящую речь вместо того, чтобы доверять все этому увальню, мы сейчас были бы гораздо ближе к цели, — не унимался Мауриск. — Да ведь он даже толком не читает того, что я пишу!
Расиния хотела сказать, что писанина Мауриска суше черствого хлеба, но благоразумно сдержалась. Распахнулась дверь, и вошел Фаро. Невнятный галдеж, царивший в общей зале «Синей маски», на мгновенье ворвался в комнату — и тут же стих, когда дверь захлопнулась. Поверх обычного щегольского наряда Фаро накинул тяжелый черный плащ, а под мышкой нес туго набитую кожаную сумку.
— Господи, — выдохнул он, — чтобы я еще раз взялся за такое дело… Кажется, все прохожие на улице только на меня и глазели.
— В этом плаще у тебя на редкость нелепый вид, — сварливо заметил Мауриск. — С тем же успехом можно было повесить на шею табличку «Я замышляю дурное».
— Да я бы с радостью! — пылко заверил Фаро. — Все лучше, чем «Я несу столько денег, что хватит купить небольшой город». К тому же без плаща было никак не обойтись. «Рыцари плаща и кинжала» — слыхал такое выражение? Вот плащ, — он распахнул полу, и на поясе, там, где Фаро обычно носил рапиру, тускло блеснула сталь клинка, — а вот кинжал! Без них я бы не чувствовал себя как подобает.
— Все прошло гладко? — спросила Расиния.
— Да, если не слышать, как у меня до сих пор колотится сердце. Фаро вручил ей сумку. — Все равно не понимаю, почему мы не могли проделать это при свете дня.
— Потому что нас бы неизбежно заметили.
Она распустила завязки и наскоро порылась в содержимом сумки. «Кажется, все в порядке».
— Я думал, мы хотим , чтобы нас заметили, — возразил Фаро.
— Но не раньше завтрашнего утра, — отозвалась Расиния, затягивая завязки. — Что ж, хорошо. Отнесу сумку Коре.
Бен, как и следовало ожидать, тут же встрепенулся.
— Я предпочел бы… — начал он, но Расиния не дала договорить.
— Знаю, но, согласись, я выгляжу гораздо безобидней, чем любой из вас. Мы же не хотим никого спугнуть? Поверь, мне ничто не угрожает. Не могла же она сказать, что, по сути, бессмертна и к тому же в поездке ее будет сопровождать Сот. — Вы пока проработайте речь и подготовьте Дантона к завтрашнему дню.
— Хорошо.
Бен поднялся и вдруг шагнул к Расинии, которая уже направлялась к двери, обхватил ее своими могучими руками и крепко прижал к груди.
— Будь осторожна, — проговорил он.
Расиния заставила себя расслабиться, терпеливо дожидаясь, пока он опустит руки. Затем, неловко поправив волосы, кивнула Мауриску и Фаро.
— До завтра, — сказала она и помолчала, чувствуя, что только этих слов недостаточно. — У нас все получится. Я уверена.

* * *

— Он слишком много себе позволяет, — прозвучал голос Сот из темноты у входа в «Синюю маску».
— Кто, Бен? — Расинии даже в голову не пришло бы спрашивать, каким образом Сот узнала, что происходит в гостиной. Сот всегда все знала. — Он не опасен.
— Он без ума от тебя. — Сот нагнала Расинию и пошла с ней рядом. — И может стать опасным, если ты подпустишь его чересчур близко.
— Знаешь, — сказала Расиния, — учитывая все, во что мы ввязались, влюбленный Бен — это самый маленький повод для беспокойства. Или ты не согласна?
Сот нахмурилась, но промолчала. И повела Расинию в проулок за таверной, где ждал их городской наемный экипаж. Кучер при виде них почтительно приподнял шляпу, но Сот, не обратив ни малейшего внимания на эту учтивость, ловко впрыгнула в повозку и, повернувшись, помогла Расинии забраться внутрь. Затем она постучала по стенке. Щелкнули поводья, и лошади тронулись с места.
Экипаж был далеко не новый, а потому поездка сопровождалась тряской и грохотом по булыжной мостовой. Расиния вновь ощупала сумку, просто чтобы убедиться, что та на месте, — беспокойство Фаро передалось и ей. Все–таки это уйма денег. Знай кто–нибудь, что они затеяли, содержимого сумки вполне хватило бы, чтобы толкнуть его на убийство… или хотя бы на попытку.
— Меня беспокоит, надежно ли мы прикрыли Дантона, — после долгого молчания вдруг сказала Сот.
— Не думаю, что его захотят убить, — отозвалась Расиния.
На самом деле мысль об этом уже давно преследовала ее. Дантон исполнял свою роль охотно, но ведь никто не спрашивал у него, хочет ли он на самом деле быть причастным к заговору.
Он сейчас слишком известен. Если его арестуют или кто–то вздумает в него стрелять, это наделает больше шума, чем любая его речь. Собственно, этого мы и добивались, когда устраивали ему публичные выступления.
— Я беспокоюсь не о Дантоне, а о нас. Очевидно, что Дантон лишь чья–то марионетка, так что Орланко станет искать того, кто дергает за ниточки.
Я думала, от его внимания нас должен уберечь твой трюк с посыльными.
После того как в гостиничный номер Дантона и обратно непрерывным потоком потекли десятки посыльных в форменных тужурках, проскользнуть с этим потоком в гостиницу не составляло труда, так что заговорщики могли приходить и уходить когда угодно, не опасаясь слежки.
Сот пренебрежительно отмахнулась:
— Долго это прикрытие не продержится. Слишком заметно, что нам есть что скрывать. Будь уверена, герцог отыщет способ разузнать правду.
— На долгий срок мы и не рассчитывали, — сказала Расиния. — Пусть продержится столько, сколько нужно. Отец угасает с каждым днем.
— И тем не менее…
Громкий плеск снаружи заглушил голос Сот. Они ехали по Старому тракту, к югу от Дна, далеко огибая пересеченный мостами участок реки в районе Острова. Южнее Университета дорога проходила через Старый брод — широкую полосу мелководья, где река местами доходила лишь до лодыжек пешего путника. С годами брод сделали удобней, выложив дно реки плоскими каменными плитами, которые образовали подобие перемычки. Большинство речных судов приходилось волоком переправлять через эту преграду, что отнимало изрядно времени, и, согласно легенде, именно здесь зародилось селение, которое позднее разрослось в город Вордан.
За бродом простерся Старый город — мешанина бревенчатых и оштукатуренных лачуг, беспорядочно пронизанная кривыми запутанными проулками. Здесь нелегко было отыскать дорогу и при свете дня, что уж говорить о ночном времени! Кучер, однако, явно был мастером своего дела, и их повозка, едва покинув брод, прибавила скорости и уверенно углубилась в лабиринт извилистых улиц.
Расиния глянула на Сот.
— Хорошо. Ты обеспокоена. Что ты собираешься предпринять?
— Пообщаться накоротке кое с кем из соглядатаев Орланко.
Расинию передернуло. «Пообщаться накоротке» в устах Сот, как правило, означало «из реки выловят расчлененный труп».
— Разве это не насторожит герцога?
— Мы его уже насторожили. А после сегодняшней ночи он станет вдвое настороженней. Я хочу дать ему по рукам, чтобы в следующий раз хорошенько подумал, прежде чем их куда–то запускать.
— Что ж, безопасность — твой конек.
Расинию с самого начала поражала наивность остальных участников заговора. Наверное, сама она была чересчур подозрительна или слишком хорошо знала Орланко. Бен и Мауриск, судя по всему, считали, что, если пользоваться фальшивыми именами и обсуждать все важное шепотом, никакая слежка будет им не страшна. Расиния могла поклясться, что без регулярного вмешательства Сот вся их компания давно бы уже оказалась в Вендре.
— Делай, что сочтешь нужным, только будь осторожна.
— Уж кто бы говорил! — фыркнула Сот.
Экипаж резко остановился, и кучер постучал по стенке снаружи, подавая знак, что они прибыли. Расиния распахнула дверцу и, спрыгнув на мостовую, оглянулась на Сот:
— Где ты будешь?
— Где–нибудь. — Сот неопределенно повела рукой. — Поблизости, если вдруг понадоблюсь.
— Постарайся воздержаться от поспешных действий. Нельзя допустить, чтобы эта затея стала неуправляемой. И… — Расиния помедлила, колеблясь. — Если и в самом деле что–то пойдет не так, помни, что первой надо спасать Кору.
Сот скривилась, но возразить ей было нечего.
«В конце концов, меня она всегда сможет выловить потом из какой-нибудь сточной канавы. Кора — другое дело».
Сот кивнула, и Расиния повернулась к дому, у которого высадил их кучер.
По меркам Старого города, здание было большое: двухэтажное, в несколько раз длиннее обычного дома. Окна его когда–то были застеклены, ио с тех пор минуло немало времени, и сейчас оконные проемы были забиты досками либо затянуты просмоленным холстом. Каменные стены и бронзовый двойной круг над входом указывали на то, что это церковь. Кое–где над водостоками торчали облезлые статуи, вполне вероятно, изображавшие святых — до того, как местная детвора повадилась обстреливать их камнями.
Высокие створки парадного входа оказались наглухо заперты, зато дверь черного была гостеприимно приоткрыта, и из проема в темноту улицы струился теплый оранжевый свет. Расиния двинулась туда, внимательно глядя под ноги: грунтовые улочки Старого города, как правило, щедро усеивали комья лошадиного навоза. Подойдя ближе, она различила доносящееся изнутри пение. Пели несколько человек — небезупречно, но весьма воодушевленно.
— Церковь — Третья церковь Милости Кариса Спасителя, как гласили почерневшие металлические буквы на двери, — была владением миссис Луизы Фельда. Ее супруг, отец Фельда, возглавлял прихожан Третьей церкви больше сорока лет. Формально он и сейчас являлся главой прихода, хотя с возрастом ослабел и уже не мог трудиться с прежней энергией. Когда он оказался прикован к постели, жена приняла его обязанности и со временем стала управлять всеми делами прихода.
Миссис Луиза Фельда, дородная темпераментная особа, казалась великаншей рядом со своим усохшим от старости супругом. Все то время, которое оставалось от забот о его нуждах, она употребляла на то, чтобы нести обитателям Старого города свои представления о милости Кариса, — насколько позволяли ее средства. Это были постели для больных и отчаявшихся, помощники для тех, кто уже не в состоянии сам обиходить себя, и горячая пища для всех, на кого хватало провизии. Расиния часто думала о том, что городу жилось бы гораздо лучше, будь в нем больше таких священнослужителей, как миссис Фельда.
Кора выросла здесь — замурзанной крошкой ее приютили в церкви и приставили помогать хозяйке, стирать постельное белье и менять повязки. Став постарше, она пошла работать внештатным посыльным на Бирже, за гроши разносила десятки писем, прислушиваясь и присматриваясь к тому, как бурлит вокруг деловая жизнь страны. Там–то и отыскала ее Расиния в те далекие дни, когда все только начиналось, когда у нее самой не было четкого плана — только смутные идеи да жгучее желание сделать хоть что–нибудь…
Она покачала головой и шагнула через порог. Внутри церковь представляла собой одно громадное помещение — все дощатые внутренние перегородки давным–давно выломали, обнажив массивные несущие балки, подпиравшие крышу. Тут и там занавесками были выгорожены небольшие закутки, чтобы создать некое подобие уединения. Спальные тюфяки тянулись вдоль боковых стен и занимали почти половину свободного места в одном конце здания; в другом располагались громадный очаг с котлом и стол, за которым без труда уместились бы два десятка едоков, уставленный грудами немытой разномастной утвари. Перед очагом стояло несколько человек, они–то и устроили импровизированный концерт. Сейчас церковный гимн во славу Кариса уже сменился скабрезной песенкой о юнце, что никак не мог отыскать свою поясную пряжку. Слов песни — хвала Карису — было не разобрать.
Народу в церкви было больше, чем в прошлый раз. Внушительная толпа собралась на открытом пространстве между столом и рядами тюфяков; разделившись на группки, люди что–то обсуждали вполголоса. Выглядели они куда крепче всегдашних подопечных миссис Фельда: калек, дряхлых стариков и душевнобольных (причем иногда все три свойства сочетались в одном человеке). Те, кто пришел сюда сегодня, выглядели небогато, но по большей части это были молодые мужчины и женщины — и даже несколько детей застенчиво цеплялись за юбки матерей.
Кора на краю этого сборища оживленно беседовала с компанией женщин в цветастых юбках и платках. Она перехватила взгляд Расинии и поспешила к ней. Вид у нее был взбудораженный.
— Рас! — выдохнула она. — Я и не заметила, что ты здесь.
— Ничего страшного, — отозвалась Расиния.
— И ты принесла… — Кора не договорила, и взгляд ее красноречиво метнулся к кожаной сумке.
— Принесла все, что нам понадобится. — Расиния обвела испытующим взглядом толпу. — Ты уверена, что стоит втягивать всех этих людей в нашу затею?
— Ни один из них знать не знает, кто мы, — сказала Кора. — Даже если кто–то и проговорится Орланко, нам ничто не угрожает.
— Я беспокоюсь не за нас, а за них, — с досадой возразила Расиния. — Если завтра что–то пойдет не так, по нашей вине может вспыхнуть бунт.
— Рас, это была твоя идея. — Кора опустила глаза, сверля взглядом пол. — Наилучший способ нанести чувствительный удар, да так, что при этом никто не пострадает.
— Я знаю, знаю.
Именно Расиния, если уж на то пошло, и уговорила остальных принять этот план. Вот только она почему–то не ожидала, что столкнется лицом к лицу с теми, кто станет их орудием. Рисковать собственной жизнью — «хотя на самом деле ты ею вовсе не рискуешь», издевательски прошептал внутренний голос — это одно дело, но сейчас им предстоит пересечь черту, за которой нет возврата.
— Все будет хорошо, — пообещала Кора. — Скажем Дантону, чтобы попросил всех сохранять спокойствие. Ты же знаешь, как он умеет убеждать.
Расиния кивнула. И подумала, что глаза Коры горят непривычным, фанатичным блеском. Именно финансовый гений девочки сделал дерзкий замысел Расинии осуществимым, и сейчас Коре явно не терпелось увидеть, как этот замысел воплотится в жизнь.
— Что ж, — произнесла Расиния, — полагаю, пора заняться нашими векселями. Ты ручаешься, что все пройдет гладко?
— О да! Половину этих людей я знаю лично, а другую половину знают они. Здесь в основном друзья и родственники наших прихожан.
— Где миссис Фельда?
— У себя наверху. — На лице Коры отразилось некоторое смущение. — Я не стала посвящать ее в подробности. Не думаю, что ей нужно знать, что к чему. Тем лучше для нее, если кто–то явится сюда с расспросами.
— Что ж, ладно. Приступим к делу.
— Внимание! — крикнула Кора.
Люди, собравшиеся в церкви, тотчас перестали шептаться и обернулись к ней. Расиния подбежала к большому столу перед очагом, вскарабкалась на него, чтобы казаться повыше, и остро пожалела, что для этой части их плана нельзя использовать Дантона. Беда не в том, что на нее смотрят десятки глаз — живя в Онлее, неизбежно привыкаешь быть на виду, — просто Расиния знала, что выглядит не слишком внушительно.
— Кхм, — начала она и стиснула зубы, собираясь с духом. — Здравствуйте. Меня зовут Расиния Смит. Думаю, самое основное Кора вам уже рассказала.
— Только что нам надобно завтра отправиться на Остров! — выкрикнул кто–то из толпы. — И что нам дадут денег!
— Сейчас я объясню вам, как именно это произойдет, — сказала Расиния.
Положив кожаный мешок на стол у своих ног, она распустила завязки и извлекла наружу один–единственный листок тонкой бумаги.
— Это — залоговое письмо Второго доходного банка на сумму в сто орлов. Если вы завтра явитесь в банк и предъявите его, вам выдадут сотню орлов.
— А вот и нет! — отозвался кто–то. — Растреклятые борелгайские банкиры на такую рвань, как я, даже плюнуть не соизволят!
Если ты покажешь им это, они заплатят. Не смогут не заплатить. Это все равно что контракт. Если банкир нарушит свое слово, ни в одном другом банке больше не поверят его письменному обязательству.
Расиния выразительно помахала залоговым письмом. Вряд ли все эти люди умели читать, но письмо и само по себе выглядело весьма впечатляюще — золотой обрез, тисненая печать в цветах Бореля.
— Ну так что же? — спросил один из тех, что стояли ближе к столу. — Нам, значит, взять такую бумажку да пойти в тот самый банк? Больно уж простое дельце за сотню–то орлов!
— Вместе, — сказала Расиния. — Надо идти всем вместе. Это важно. Завтра перед открытием банка мы соберемся на Триумфальной, и Дантон скажет речь, а потом мы все двинемся в банк.
При упоминании Дантона в толпе оживились, загомонили. Расинию это удивило. Она не думала, что лозунг о созыве Генеральных штатов найдет такой отклик в Старом городе, где даже цена в орел за буханку хлеба была бы недосягаемо высока. И тем не менее можно не сомневаться, что эти люди — не все, но некоторые — слышали речи Дантона и были околдованы силой его голоса, даже если смысл сказанного остался за пределами их понимания.
Боже милостивый! Этот человек мог бы стать королем, если б только у него хватило ума потребовать корону. «Хвала Карису, что он достался именно нам!» При этой мысли Расиния ощутила укол совести, но тут же взяла себя в руки.
— С чего это вы раздаете деньги задарма? — визгливо осведомился уже другой голос. — Вам–то с этого какая корысть?
Расиния быстро глянула на Кору, но та лишь беспомощно пожала плечами. Глядя на толпу, принцесса лихорадочно искала слова для ответа, который эти люди могли бы понять и принять.
— Потому что каждое такое письмо вырвет золото из жадных рук Бореля, — наконец ответила она. — И ворданайские деньги вернутся к ворданаям!
Ответом ей стали нестройные выкрики одобрения. Конечно, Расинии далеко до красноречия Дантона, но какая речь не будет иметь успех, если к ней прилагается раздача звонкой монеты?
— А теперь, — подала голос Кора, — встаньте, пожалуйста, в очередь. И помните: чтобы получить деньги, вам нужно будет предъявить письмо, так что постарайтесь сохранить его в целости и последите, чтобы оно не намокло…

* * *

Расиния вошла на Триумфальную площадь с запада, избрав обходной путь через мост Святого Валлакса. Сот настояла, чтобы заговорщики явились на место встречи поодиночке и держались на приличном расстоянии от Дантона — разве что дела пойдут совсем худо. Расиния понимала, что Сот права — соглядатаи Орланко могут оказаться повсюду, — но сейчас ее мучило навязчивое чувство бессилия, как будто задуманная ими акция, не успев начаться, уже вышла из–под контроля.
«Хотя, по сути, так оно и есть».
Расиния могла бы помешать Дантону произнести речь, но что учинила бы в таком случае толпа — бог весть.
Триумфальная площадь была одним из многих грандиозных сооружений (в том числе и самого Онлея), воздвигнутых Фарусом V в честь военных побед его отца. Воплощению этого замысла в немалой степени поспособствовали несметные сокровища, которые Фарус IV реквизировал у герцогов и прочей мятежной знати.
Громадная — четверть мили в поперечнике, — вымощенная плитами площадь была сооружена в самом центре Острова. Центральный фонтан — внушительную громаду из каменных статуй и пенящейся воды — окружали четыре дополнительных, с квадратными бассейнами. Главной фигурой сего эпического творения являлось изваяние Фаруса IV, верхом на вздыбленном коне, с высоко занесенным мечом. Ниже, почти у самой земли, кружком размещались статуи святых, с обожанием взиравших на монарха, а разнообразные нимфы и водяные духи, среди которых кое–где затесались и лебеди, исторгали струи воды в широкий сверкающий водоем.
С северной стороны скульптуры этот водоем рассекала каменная лестница, ведущая к плоскому диску, что горизонтально опоясывал всю колонну — выше резвящихся нимф, но значительно ниже покойного монарха. Первоначально это была трибуна, откуда Фарус V обожал держать речи перед толпами подданных, во всяком случае, пока его дорогостоящие затеи едва не разорили страну, настроив простолюдинов против него. С тех самых пор традиция сделала трибуну доступной для всякого, кто желал высказаться публично. Конечно, считалось недопустимым открыто предлагать какие–либо товары и услуги, а также произносить изменнические, антиправительственные речи — под страхом недовольства жандармерии и Последнего Герцога. Сегодняшняя речь Дантона неизбежно нарушит этот запрет, думала Расиния, а впрочем, у Орланко в любом случае будет более чем достаточно причин быть недовольным.
Стоя в северо–западной части Триумфальной, она видела, что площадь понемногу заполняется народом, хотя издалека трудно было разобрать, сколько там «друзей и родственников», собранных вчера Корой, и сколько недоумевающих зевак. Хватало, само собой, и жандармов — их сразу можно было отличить по длинным шестам и темно–зеленым мундирам.
Расиния полукругом прошлась по площади, старательно избегая зазывал и уличных торговцев. Помимо тех, кто продавал нехитрую снедь и напитки, сегодня здесь было особенно много газетчиков. Расиния приметила несколько памфлетов, написанных ею собственноручно, — вкупе со множеством других листовок того же толка. «Орел и Генеральные штаты!» — кричали аршинные буквы со страниц почти половины газет. Встречались и другие лозунги: «Долой Истинных!», «Нет — сговору с Элизиумом!», «Хватит с нас чужеземных кровососов!» — а также изрядное количество гневных антиборелгайских тирад.
Последнее обстоятельство нешуточно беспокоило Расинию. Борелгаи, мало того что чужаки, были еще и заносчивы, чванливы, а кроме того, следовали Истинной церкви и держали в своих руках банки и сбор налогов — все это делало их легкой мишенью для политического красноречия. Не избежали этого приема и некоторые речи Дантона, хотя Расиния старалась обличать именно церковь и банкиров, не выпячивая их национальной принадлежности. К несчастью, ее усилий было недостаточно, чтобы накал народного гнева, на который они рассчитывали, не сопровождался неукротимой ненавистью к борелгаям и Борелю. В особенности грешило этим молодое поколение: юноши Вордана выросли на удручающих рассказах о Войне принцев и все чаще называли наилучшим выходом развязать новую бойню и поквитаться с врагом.
Неподалеку от северо–восточной части площади размещалось уличное кафе — кованые столики и стулья на ревностно охраняемом участке мостовой. За одним из столиков, непринужденно задрав ноги на соседний стул, уже устроился Бен с чашкой кофе. Расиния неспешно направилась к нему, как если бы только сейчас заметила знакомое лицо; Бен приветливо улыбнулся ей и жестом пригласил присесть на свободное место.
— Здесь становится людно, — заметил он. — За тобой кто–нибудь шел?
— Не думаю, — отозвалась Расиния.
На самом деле за ней шла Сот, а это означало, что шпику, которого мог приставить к ней Орланко, уже не поздоровилось.
— А за тобой?
Нет. По крайней мере, я никого не заметил. — Бен сверился с часами. — Пятнадцать минут до начала, если, конечно, Дантон, не запоздает.
— Это уж зависит от Фаро.
— Мауриск и Сартон засели на Бирже. Думаю, Мауриск до сих пор дуется, что ты убрала из речи тот пассаж о существенном неравенстве частичного банковского кредитования.
— Он хотел как лучше, — вздохнула Расиния.
Краем глаза она заметила знакомую фигуру:
— А вот и Кора.
Девочка явно изнывала от нетерпения. Она шла вприпрыжку, и казалось, что вот–вот оттолкнется от плиты и взлетит, хотя круги под глазами красноречиво говорили о бессонной ночи. Расиния не знала, задумываются ли другие заговорщики о том, как она сама ухитряется не спать ночами, а порой и сутками и сохранять свежесть и бодрость. «Может, в глубине души они считают, что я вампир?»
— По–моему, у нас все получится! — слишком громко заявила Кора. Расиния невольно вздрогнула, но шум толпы наверняка заглушал все разговоры. — Глядите, сколько народу собралось! Пройдет как по маслу!
— Поглядим, когда выступит Дантон, — сказала Расиния. — Ты не спала? Хорошо себя чувствуешь?
— Немного устала. — Кора плюхнулась на стул. — Когда все это закончится, я, наверное, просплю целую неделю.
— Когда все это закончится, — сказал Бен, — я напьюсь в стельку.
— Если только нас не арестуют, — трезво заметила Расиния. — Вряд ли в Вендре разрешено напиваться в стельку.
— Надо подойти ближе! — воскликнула Кора, вскочив со стула и жадно вглядываясь в фонтан. — Подойдем, а? Здесь мы ничегошеньки не услышим!
Расиния глянула на Бена.
— Думаю, сейчас уже можно смешаться с толпой.
Бен кивнул. Внутреннее кольцо зевак — на самом деле тех, кто хорошо знал, что именно здесь произойдет, — теперь окружала куда более многолюдная толпа случайных прохожих, привлеченных самым заурядным любопытством. Посетители уличных кафе выбирались со своих мест и целеустремленно двигались к фонтану, не желая упустить того, что вызвало такое скопление народа. Заговорщики последовали их примеру: Бен и Расиния шли неспешным прогулочным шагом, а Кора умчалась вперед.
Они нашли местечко на самом краю толпы, откуда хорошо была видна центральная колонна, и Расиния, пользуясь паузой, не спеша оценила настроение собравшихся. Люди были взбудоражены ожиданием, быть может, предвкушением неких событий, но агрессии было меньше, чем она ожидала увидеть. Ближе к середине толпу составляли по большей части бедняки–рабочие, студенты, женщины и бродяги, но дальше, на подступах, мелькали и более состоятельные — и даже знатные — горожане, желавшие выяснить, что тут происходит.
И это, считала Расиния, очень хорошо. Что угодно — только бы снизить вероятность вспышки насилия. Ее до сих пор страшил призрак бунта с его неизбежными арестами и жертвами. «Не говоря уж о том, что, если жандармы будут вынуждены закрыть Биржу, все эти усилия пойдут насмарку».
Волнение и нестройные выкрики впереди возвестили: ожидание закончилось. Вскоре на трибуну Фаруса V поднялась одинокая фигура в строгом темном сюртуке и респектабельной шляпе. Фаро совершил подлинное чудо: подстриг буйную бороду своего подопечного, зачесал и пригладил назад шевелюру, а затем отвел его к лучшим портным и галантерейщикам Острова, после чего тот стал как две капли воды похож на солидного и уважаемого коммерсанта. Он казался даже почти красивым — грубоватой, своеобразной красотой, — если только не вступать с ним в беседу, рискуя через минуту обнаружить в теле взрослого разум пятилетнего ребенка.
— Друзья мои! — начал Дантон, широко разводя руки и этим жестом словно обнимая толпу.
Расиния прекрасно знала, что сейчас произойдет, и все же ее помимо воли пробрала дрожь. Голос Дантона без малейших усилий разнесся по всей площади, рассекая нестройный гул сотен разговоров и прерывая их на полуслове. Зычный и властный, он эхом отразился от вымощенной плитами мостовой и волной ударил в тоненько задребезжавшие витрины лавок. Этот голос не имел ничего общего ни с надрывными выкриками уличного горлопана, ни с пронзительным визгом фанатика, ни даже с размеренным, отточенным годами практики рокотом церковной проповеди. То был ровный, рассудительный и веский голос умудренного жизнью человека, который рассказывает о неких данностях бытия своему близкому, но куда менее рассудительному другу. Расиния не удивилась бы, если при этих словах ее уверенно похлопала бы по плечу отечески снисходительная рука старшего товарища.
— Друзья мои! — повторил он, когда ропот и перешептывания толпы окончательно стихли. — Одни из вас знают меня. Другие, без сомнения, встречали мое имя в газетах. Для тех же, кому я совершенно неизвестен, прежде всего сообщу, что зовут меня Дантон Оренн, и поведаю о том, почему я вынужден был заговорить.
«Вынужден» — впечатляющая деталь, подумала Расиния. Эту речь написала она, целиком, за исключением некоторых специфических деталей; но одно дело — видеть слова, написанные твоей рукой на покрытом кляксами листке бумаги, и совсем другое — слышать, как они разносятся над тысячной толпой посреди Триумфальной площади. Дантон едва заметно усилил напор речи, и сердце Расинии забилось чаще. Казалось, он инстинктивно чувствовал текст — «Господь свидетель, он ведь не понимает ни слова!» — и сейчас постепенно, с каждым словом добавлял в свой размеренный тон силы и страсти.
Банковское дело, говорил Дантон, старинное и весьма уважаемое занятие. Банкиры были в Вордане с самых первых дней его существования: в худые времена помогали людям ссудами, в добрые предоставляли надежное хранилище сбережениям, с неизменным сочувствием и пониманием относились к должникам, преследуемым злосчастьем. Отец Дантона — воображаемый, само собой, персонаж — учил его вести дела именно таким образом, и когда сам он достиг взрослых лет, то исполнился твердой решимости следовать отцовскому завету.
На этих словах Дантон смолк, и на всей площади не раздалось ни единого звука, словно все, кто собрался здесь, разом затаили дыхание.
Но сейчас все изменилось, верно? — проговорил он.
Нестройный хор возгласов был ему ответом, и толпа не унималась до тех пор, пока Дантон взмахом руки не заставил ее умолкнуть. Затем он объяснил, как именно все изменилось. Банкиры стали другими, и вместе с ними стали другими банки. Банкиры сейчас — иноземцы, чуждые обществу, столпами которого они были когда–то. Озабоченные лишь тем, сколько прибыли — сколько пота и крови честных граждан! — можно выкачать из Вордана. Паразиты, сосущие кровь страны, точно свора пиявок. Именно банкиры и откупщики налогов — Расиния гордилась тем, как непринужденно и ловко объединила первых и вторых, — повинны во всех бедах Вордана. Если бы не они, всякий бедняк мог бы найти себе работу. И буханка хлеба снова стоила бы один орел.
Орел! — выкрикнул кто–то, и слушатели дружно подхватили, вновь и вновь повторяя нараспев: — Орел и Генеральные штаты! Орел и Генеральные штаты!
— Генеральные штаты, — задумчиво повторил Дантон, будто лишь сейчас услышав о такой возможности.
Да, это был бы выход. Представители народа в едином братском порыве трудятся над тем, как разрешить проблемы народа — с августейшего благословения монарха. Вот только этого не случится, пока они сами не приложат силы к тому, чтобы это случилось.
— Но, — продолжал Дантон, — бить надо там, где удар будет больнее. «Сожжем банки!» — твердят мне. — «Предадим огню Биржу!» Однако что в том проку? Работники банка — такие же ворданаи, как вы да я, и они лишатся работы. Селяне, что продают свой урожай на Бирже, — такие же ворданаи, как вы и я. Жандармы — тоже ворданаи. Неужто принудим их заключать под арест своих же собратьев? Нет! Наши враги — не здания, не средоточия камня, железа, сейфов и мраморных иолов. Наши враги — идеи.
— Так что же мы можем сделать?
Дантон сунул руку во внутренний карман сюртука и извлек на свет листок бумаги. Встряхнул — и на солнце ярко блеснули золоченые буквы.
— Это — залоговое письмо Второго доходного банка. Оно обещает выплатить подателю сего сто орлов. Обещания — вот что такое, по сути, есть любой банк. Обещания — и не более того.
Дантон вытянул руку, двумя пальцами сжимая листок, брезгливо, точно тухлую рыбу:
— И сделать мы можем вот что.
Другая рука его вынырнула из кармана сюртука со спичкой в пальцах. Он чиркнул спичкой о бок колонны, и тотчас полыхнул жаркий язычок пламени, отчего у толпы вырвался дружный вздох. Дантон поднес огонек к уголку письма, и плотная бумага неохотно занялась, скручиваясь и источая густой черный дым.
— Вот чего стоят в конечном счете все их обещания, — проговорил Дантон.
Когда огонь добрался почти до самых его пальцев, он уронил письмо, и листок, охваченный пламенем, невесомо опустился на камень.
— И мы должны заставить их это осознать.
С этими словами он повернулся спиной к догорающему письму и сошел с трибуны. На лестнице его должен ждать Фаро, чтобы не мешкая увести с площади. Между тем онемевшая от потрясения толпа ждала продолжения, не вполне осознав, что речь уже закончилась. Ожидание длилось несколько секунд — и вдруг, как по сигналу, скопище людей разразилось единым ревом, в котором слились хриплое торжество и неудержимая ярость.
В самом центре тесно сбившейся толпы расположились бродяжки из Третьей церкви Милости Кариса Спасителя, подопечные миссис Луизы Фельда. Как и было условлено, они дождались появления Дантона, но теперь, когда он ушел, им не терпелось получить обещанную награду. Плечом к плечу они принялись пробиваться через толпу — на восток, к мостам, соединявшим Остров с Биржей. Все прочие расступались перед ними, пропускали вперед — и тянулись следом, влекомые любопытством и силой Дантоновой речи. Это зрелище напоминало комету: нанятые Корой бродяжки составляли ее голову, остальные зеваки — громадный хвост, и все это внушительное явление направлялось прямиком к ворданайскому отделению Второго доходного банка.
— Б-бог ты мой, — проговорил Сартон, глядя вниз с балкона, — т-там, наверное, т-тысяча экипажей, н-не меньше.
Фаро, вопреки обыкновению, проявил предусмотрительность и снял номер с балконом в «Гранде», одной из лучших гостиниц Вордана. Номер выходил окнами на Биржу, и с балкона весьма удачно открывался превосходный вид на облицованный гранитом и мрамором фасад Второго доходного банка. Таким образом Расиния, опершись на балконные перила, могла, как из театральной ложи, любоваться примечательным зрелищем одной из классических катастроф цивилизованного общества — массовым паническим изъятием банковских вкладов.
На деле Биржа была много обширней Триумфальной площади, однако выглядела куда менее презентабельно. То был просто огромный, неправильной формы участок земли под открытым небом, густо изрезанный колеями от возов и телег. В обычные дни по всей территории Биржи были рассеяны группки людей, сидевших за столами или стоявших у переносных конторок; позади них па тонких шестах трепетали разноцветные флажки, словно вымпелы на старинном рыцарском турнире. Другие люди сновали вокруг, перебегая от одного стола к другому, что–то неразборчиво выкрикивали и получали в ответ такие же невнятные возгласы и жесты. Как–то Кора объяснила Расинии, что все это значит: каждый стол или конторка — место сбора тех, кто желает продать или купить некий товар, люди за столами — представители солидных фирм, а снующий люд — возможные покупатели. Ежедневно здесь переходили из рук в руки сотни миллионов орлов, неким неосязаемым способом, с помощью одного лишь рукопожатия. Возгласа, поднятого вверх большого пальца или кивка было достаточно, чтобы где–то, в сотне миль отсюда, торговое судно загрузили товарами и отправили в кругосветное плавание.
И ведь Биржа Вордана, по словам Коры, занимала лишь третье место в списке крупнейших биржевых центров, причем с большим отставанием. Борса в Хамвелте была значительно крупнее, а уж могущественный Общий рынок Виадра мог без труда вместить их обе, и еще осталось бы немало свободного места. Всякий раз, когда Кора упоминала Общий рынок, в ее голосе появлялись мечтательные нотки — так истово верующий проповедник мог бы грезить о царствии небесном.
Сегодня, однако, привычный порядок вещей был грубо нарушен: столы и конторки опрокинуты, маклеры разбежались, устрашенные толпой. Банки располагались по внешней границе Биржи, величавые, словно храмы, в своей архитектурной пышности, призванной подчеркнуть их незыблемость и мощь. Второй доходный — выходец из Бореля — появился в этом кругу совсем недавно, и его здание великолепием затмевало все прочие. Очередь — если только это воплощение хаоса можно было назвать очередью — начиналась от самых его дверей, извиваясь, текла через Биржу и наконец, потеряв всякое подобие упорядоченности, превращалась в море вопящих и толкающихся людей.
Экипажам въезд на территорию Биржи был, как правило, заказан, но сегодня никто не придерживался правил. Они начали прибывать вскоре после того, как Дантон произнес речь, и их тоненькая струйка через несколько часов превратилась в бурный поток. Более того, сами экипажи становились все импозантнее — с гербами, с ливрейными лакеями на запятках, так что в конце концов стало казаться, что площадь заполнила добрая половина ворданайской знати.
Где–то в самой голове очереди теснились бродяжки, которым Кора и Расиния прошлой ночью раздали залоговые письма. Они послужили булыжниками, которые, брошенные на покрытый снегом склон, срывают лавину льда и грязи, и та с неистовым ревом катится на беззащитные поселения в долине. Со смесью ужаса и благоговения Расиния смотрела, как порожденное ими чудовище неудержимо несется вперед, пожирая все на своем пути.
Все дело в страхе, объясняла ей Кора. Банки держатся на доверии, а противоположность доверию — страх. Даже со всей прибылью, какую заговорщики получили благодаря Коре, у них не хватило бы капитала своротить такую махину, как Второй доходный. Зато небольшой толчок вкупе с магией Дантонова красноречия сработал так, что им и не пришлось ничего делать.
Там, внутри, за дверями Второго доходного, злосчастный клерк с ужасом взирал на то, как обретают плоть худшие его кошмары. Теоретически всякий, кто владеет залоговым письмом, вправе когда угодно явиться в банк и потребовать звонкую монету в обмен на этот клочок бумаги. Само существование банка зиждется на его способности исполнить подобное требование. На практике, разумеется, так поступают немногие, но всякий банкир живет в страхе перед днем, когда люди, доверившие ему свои деньги, толпой явятся требовать их обратно. Для Второго доходного такой день настал. У каждого, кто сейчас толкался в очереди, было на руках залоговое письмо, и каждый желал обналичить его сейчас, из страха, что завтра банк будет не в состоянии выплатить деньги. Кассиры, бледные, с натянутыми застывшими улыбками, обязаны были выдать наличные предъявителю каждого письма. Вот только наличных в хранилище на всех не хватит — и толпа об этом знала.
Вскоре после открытия к собравшимся вышел один из служащих Второго доходного и, нервничая, объявил, что банк, дескать, совершенно надежен и им не о чем беспокоиться. Он даже позволил себе пошутить: мол, если кому приспичило сжигать залоговые письма, он ничуть не против такой причуды, поскольку в итоге положение банка лишь укрепится.
Шутка не сработала. Всякому было известно, что банковские служащие ведут себя так только в случае неприятностей; когда банку и в самом деле ничего не грозит, они преспокойно сидят в своих кабинетах и любые претензии встречают презрительным молчанием. Все, кто был на Триумфальной площади, слышали речь Дантона, а после видели, как колонна горожан решительно двинулась к Бирже, направляясь прямиком во Второй доходный, чтобы обналичить залоговые письма. Для многих этого оказалось достаточно, а решающим доводом стал вид очереди к его дверям. Корабль Второго доходного шел ко дну, и никто не хотел остаться без места в шлюпке.
— Смотри, — сказала Кора, — у Коронного тоже очередь. И еще одна у «Спенса и Джексона». Расходится, как зараза.
— Естественно, — отозвалась Расиния. — Если уж такое солидное учреждение терпит крах только потому, что кто–то там произнес какую–то речь, — разве то же самое не может случиться с любым другим банком? Лучше затолкать свои сбережения в чулок и спрятать под тюфяк.
— Надо было мне вложиться в чулки, — сказала Кора. — Или в тюфяки.
Расиния сочувственно похлопала ее по плечу.
— Прости. Тебе, должно быть, нелегко все это видеть.
— Э… не совсем. — Глаза Коры вдруг забегали. — На самом деле, все не так плохо.
Расиния вопросительно изогнула бровь. Кора вздохнула.
— Я хотела тебе рассказать, — пробормотала она, — да все к слову не приходилось.
— Что ты натворила?
Ничего особенного. Ты же знаешь, я должна была купить все эти письма, чтобы мы потом могли их раздать.
Расиния кивнула.
Мне нужно было как–то объяснить, чего ради я скупаю залоговые письма Второго доходного, иначе на Бирже сразу заподозрили бы неладное. И вот я одновременно заключила сделку на продажу этих же писем — как если бы мы просто перемещали свои вложения.
— Но если ты продала письма…
— Не продала, а заключила сделку о продаже писем на Бирже Виадра. И доставку там ждут не раньше, чем через три дня. До Бореля, знаешь ли, путь неблизкий.
— Но у тебя больше нет этих писем! Мы же их раздали!
— Верно, — улыбнулась Кора. — Но на самом деле, когда я увидела цены, то в конце концов продала гораздо больше писем, чем купила.
— То есть, — начала Расиния, изо всех сил пытаясь хоть что–то понять, — кто–то будет очень зол на тебя, когда выяснится, что ты продала товар, который не можешь доставить?
— Нет–нет! — воскликнула Кора, искренне изумившись такому предположению. — Ты не понимаешь. Как только банк рухнет, его залоговые письма потеряют почти всякую ценность. Я просто выкуплю у покупателей все их контракты по паре пенни на орел. Они, конечно, все равно будут злиться, но, думаю, как только новости о крахе дойдут до Виадра, там начнется нешуточная паника.
— То есть…
— Мы все равно получим деньги с продаж, — проговорила Кора таким тоном, словно объясняла что–то маленькому ребенку. — Но доставлять мы никому и ничего не обязаны. 
— Значит, ты заработала деньги.
Кора кивнула.
— Много денег?
Девочка вновь, с некоторой робостью, кивнула.
— Я не была уверена, что могу затевать все это, не спросив прежде твоего разрешения, но времени у нас было немного, и пока я искала бы тебя, Биржа могла закрыться…
— Кора, — перебила Расиния, крепко взяв ее за руку. — Пойдем со мной.
На лице девочки отразилась паника, но Расиния непреклонно увлекла ее с балкона в номер. Сартон все еще наблюдал за толпой, но зато появился Бен, и Фаро притащил плотно набитый холщовый мешок, в котором звякали бутылки. Увидев Расинию, он выразительно помахал узким бокалом — там пенилось белое игристое вино.
— Рас! — воскликнул он. — Присоединяйся! Мы празднуем!
Расиния приняла у Фаро бокал и торжественно вручила его Коре.
— Ты это заслужила, — сказала она. — После того как мы победим, я попрошу депутатов сделать тебя министром финансов.
«И это не шутка, — думала Расиния, глядя, как девочка осторожно отпивает шипучее вино. — Господь свидетель, она будет ничуть не хуже тех, кто ведал финансами в последние годы».
У ее отца было много прекрасных качеств, но он никогда не уделял внимания денежным вопросам, и очередной глава казначейства подбирался на должность исходя скорее из его политических связей, нежели из способности делать дело. Потом был Григ, один из приспешников Орланко, который последние пять лет кропотливо встраивал систему откупа налогов в свою частную империю. Для разнообразия было бы приятно увидеть на этой должности девочку–подростка.
Кстати, — заметил Фаро, — мне пришлось спрятать Дантона в передней спальне. Надо будет потом придумать, как незаметно вывести его оттуда.
Расиния круто развернулась к нему.
— Ты привел его сюда?
Фаро пожал плечами.
— После речи на Триумфальной его номер в «Королевской гостинице» был полон народу. Я не знал, куда еще его девать. Да брось, — добавил он, увидев лицо Расинии, — нас никто не видел.
«Тебе–то откуда знать?»
Фаро всегда был высокого мнения о своих талантах, но Расиния не разделяла его уверенности. До Сот ему уж верно далеко.
Бен похлопал ее по плечу:
— Успокойся, Рас, это же ненадолго, пока не стихнет шум. Выпьешь?
Расиния тяжело вздохнула, но все же взяла у него бокал и приличия ради отпила глоток вина.
Они до сих пор не воспринимают все это всерьез. Коре позволительно, она еще ребенок, но вот все остальные…
«И почему только я — единственная, кого хоть что–то тревожит?»

* * *

Прошло время, половина бутылок, принесенных Фаро, опустела, и толпа на Бирже начала рассеиваться под суровыми взглядами жандармских патрулей.
Второй доходный приостановил выплаты около полудня, признав перед всем миром, что неспособен выполнить свои обещания. То был поворотный момент, которого Расиния ждала со страхом, — момент, когда толпа обычных горожан могла превратиться в орду бунтовщиков, жаждущих скорой и жестокой расправы. По счастью для всех заинтересованных лиц, все утро к банку, постепенно заменяя бродяг и бедняков, стекались охваченные паникой состоятельные горожане, а значит, когда крах банка стал свершившимся фактом, очередь у его дверей состояла по большей части из представителей высшего сословия. Не обошлось, конечно же, без криков, небольшой толкотни, драматических обмороков или приступов истерики, однако эта толпа состояла уже не из тех, кто швыряет камнями в стекла. Опять же, к тому моменту на месте действия скопилось уже немало жандармов, и сегодня они действовали с непривычной расторопностью. Все утро Расиния наблюдала, как строятся шеренгами зеленые мундиры, как прибывают к ним все новые силы подкрепления, — и мысленно благодарила того, кто вдохнул это деятельное усердие в обыкновенно нерадивых защитников порядка.
Сартон и Мауриск убыли вскоре после того: первый вернулся к тому, чем занимался в свободное время (никто не знал, чем именно), второй отправился строчить памфлет о том, что банкротство Второго доходного подтверждает полную несостоятельность финансовой системы борелгайского типа. В номере Бен и Фаро погрузились в игру — ее неотъемлемыми элементами были кости и несметное количество бокалов с вином. Кора дремала на кушетке, свернувшись клубком, словно кошка. Расиния, не зная, чем себя занять, покинула гостиную и вышла в небольшую прихожую, за которой располагались две спальни и крохотная кухня.
Дверь одной из спален была приоткрыта, и в щель сеялся неяркий свет. Расиния заглянула туда и увидела Дантона; он сидел на безукоризненно застланной постели, до сих пор не сняв ни шляпы, ни сапог. Он поднял голову и расплылся в широкой детской улыбке:
— Привет, Принцесса!
Расиния скользнула в спальню и осторожно прикрыла за собой дверь.
— Привет, Дантон. Что ты здесь делаешь?
— Думаю, — ответил он.
— О чем?
Дантон моргнул с озадаченным видом, как будто ее вопрос не имел никакого смысла. Помолчав немного, он кивнул на полупустой узкий бокал, стоявший на столике у кровати.
— Фаро дал мне выпить, но мне не понравилось.
— Не понравилось?
— Слишком много пузыриков. Ударили в нос. — Он вытер нос тыльной стороной ладони. — А пиво есть?
Боже всемогущий! Чувство вины захлестнуло Расинию, на миг накрыв с головой.
«Посмотри на него. Он не понимает, что происходит. Он не присоединился к нам сознательно, по собственной воле. Мы просто используем его — и знаем, что в конце концов это приведет его к гибели».
«Ты всех их используешь, — насмешливо ответила ей совесть. — Дантон ничем не отличается от Бена, Фаро или Коры. Все они лишь орудия для достижения твоей цели. И если одно из орудий сломается — что с того?»
«Но ведь они сами выбрали этот путь. Мауриск, Сартон, Бен, даже Фаро. И у каждого для выбора есть своя причина».
«А Кора? Она–то не представляет, во что ввязалась».
Расиния судорожно сглотнула. Дантон все так же улыбался ей. Нелегко было увязать эту детскую улыбку с человеком — человеком ли? — что еще недавно стоял на колонне Триумфальной площади. Понимает ли он, что творит?
— Дантон, — сказала она вслух, — сегодня ты произнес… рассказал очень хорошую историю.
Тебе понравилось, Принцесса? — Сердце ее болезненно сжалось от этого радостного голоса. — Было много народа, и все слушали.
— Да, много. — Расиния поколебалась. — А ты сам понял, что это за история? Понял, о чем она?
И снова все тот же озадаченный взгляд — как будто она спросила о чем–то уж вовсе несуразном.
— Принцесса, — сказал Дантон, — это история.
— Но тебя слушали люди! Что услышали они в этой истории?
— Люди любят истории. Они много кричат, но это хороший крик.
Демон Расинии, сущность, таившаяся в недрах ее души, беспокойно вздрогнула, словно шевельнулась во сне. Должно быть, избавляется от остатков спиртного, подумалось ей. Жаль. Было бы неплохо хоть на время уподобиться остальным и залить свой разум игристым белым вином. Или даже прилечь на кушетке и задремать.
— Я попрошу Фаро принести пива, — сказала она.
— Спасибо, Принцесса!
Расиния успела лишь приоткрыть дверь спальни, когда раздался стук. Стучали по наружной двери номера, всего в паре шагов отсюда. «Но ведь никто не должен знать, что мы здесь… Скорей всего, местная прислуга».
Расиния поборола зарождающийся страх и улыбнулась Дантону:
— Я скоро вернусь. Оставайся здесь и… думай, хорошо?
— Хорошо!
Дантон устроился на кровати, а Расиния вышла в прихожую и плотно прикрыла за собой дверь. Из гостиной, где все так же развлекались игрой Бен и Фаро, доносились их громкие голоса. Скорее всего, она единственная, кто слышал стук.
В наружной двери не было глазка — удобства, которое часто встречалось в гостиницах попроще. Расиния нахмурилась, затем всем весом навалилась на дверь и уперлась ногами в пол, приготовившись бороться с любыми попытками ворваться в номер силой.
— Кто там? — спросила она вполголоса — так, чтобы ее услышали по ту сторону двери. — Кто это?
— Расиния? Это ты?
— Сот?! — Камеристка, она же телохранитель принцессы, до сих пор твердо настаивала на том, что никто из заговорщиков не должен ее видеть. — Что ты здесь делаешь?
— Ты одна?
— Сейчас да. Остальные в гостиной, у балкона.
— Очень хорошо. Открой.
Расиния отодвинулась и большим пальцем поддела засов, позволив двери приотвориться на пару дюймов, не больше. При этом она подставила ногу, чтобы нельзя было толкнуть ее снаружи. В образовавшуюся щель она наконец разглядела Сот — и, вздохнув с облегчением, широко распахнула дверь.
— Очень хорошо, — сказала Сот. — Голос легко подделать. А теперь помоги мне с ней управиться.
Теперь стало видно, что рядом с Сот стоит девушка в щегольской черно–серой униформе горничной. Ее голова покоилась на плече Сот, и было очевидно, что лишь рука камеристки, обхватившая талию девушки, удерживает ту на ногах. Вначале Расиния решила, что горничная пьяна, но, когда Сот втащила в номер ее безвольные ноги, стало ясно, что она без сознания.
Расиния отступила в сторону и закрыла за ними дверь.
Сот, обшарила взглядом номер, кивком указала на двери спален:
— Там кто–то есть?
В одной спальне Дантон. — Сот неодобрительно нахмурилась. — В другой никого.
— Очень хорошо. Бери ее за ноги.
Расиния обхватила странную горничную за лодыжки и приподняла ее ноги от пола. Вдвоем они занесли девушку в пустую спальню, и Сот, втащив ее на кровать, разжала руки. Голова горничной тяжело упала на покрывало.
— Сот, — сказала Расиния, — кто она такая? И что с ней случилось?
Сот выглянула наружу и захлопнула дверь спальни.
— Что с ней случилось? Она мертва.
Сот ткнула пальцем в деталь, которую упустила из виду Расиния, — обмотанную кожей рукоять длинного стилета, которая торчала в левом боку девушки, прямо под мышкой.
Кто она такая, не знаю. — В руке Сот, как по волшебству, появился еще один стилет. — Но при жизни совершенно точно была агентом Конкордата.
Расиния смолкла, не найдясь, что сказать, а Сот не мешкая принялась за работу: разрезала корсаж юбки на мертвой девушке, затем рассекла юбку от талии до лодыжки, снимая с покойницы одежду, как университетский ученый снимает кожу с подопытного экземпляра.
Ты уверена, что она… — начала Расиния.
Сот тяжело вздохнула и с треском разорвала юбку. Бедро мертвой обхватывал кожаный ремень, и на нем в ножнах были закреплены несколько тонких кинжалов хитроумной конструкции. Сот выдернула один и метнула через комнату. Кинжал просвистел в воздухе и со стуком воткнулся в стену в паре дюймов от уха Расинии.
— Горничные не носят метательных ножей, — сказала Сот, — даже в Старом городе, а уж тем более в «Гранде». Она работала на Конкордат.
— Ладно, — пробормотала Расиния. Кинжал, вонзившийся в стену, все еще чуть слышно вибрировал. — Ты убила ее?
— Разумеется, я ее убила.
— Могу я спросить, чего ради ты раздеваешь ее догола?
Сот уже распарывала блузу до самого ворота.
Потому что кое–что ищу, а времени у нас мало. — Сот рывком, как нетерпеливый любовник, задрала нижнюю сорочку покойницы, ощупала ее груди и торжествующе ухмыльнулась. — Нашла! Приятно видеть такое постоянство.
— Сот…
Та предостерегающе вскинула руку и склонилась над трупом. И, выпрямившись, показала Расинии длинный плоский пакетик, изогнутый там, где он был прижат к телу агента.
— Карманы слишком ненадежны, — сказала Сот, — и приходится прятать это на себе. Иные устраивали тайник в заднем проходе, но я всегда предпочитала укромное местечко на груди и театральный клей. — Нахмурясь, она окинула взглядом тело горничной. — Интересно, кто сейчас обучает их этому трюку.
— Что это такое?
Шифр. Одноразовый, на пару сотен слов. Единственная копия хранится у какого–нибудь писца под Паутиной. — Сот развернула пакетик, оглядела квадратный листок прозрачной тонкой бумаги, вновь свернула его и спрятала подальше. — Так и составляются донесения.
— Понимаю. Значит, ты хочешь отправлять донесения от ее имени?
— Только одно. После использования шифр сжигают. Для надежности. — Сот покачала головой. — Что ж, постараюсь как–нибудь спасти дело.
— Спасти дело? О чем ты? Сот, ты видела эту толпу снаружи? — К Расинии отчасти вернулось недавнее воодушевление. — Мы победили! Мы свалили банк! Борель получит удар в самое уязвимое место…
— Я не про банки, — перебила Сот. — Вы привели Дантона сюда. Ты знаешь, сколько агентов следит за ним после сегодняшней речи? Теперь им известно, что он отправился в гостиницу, и остается только разузнать, кто еще был с ним в номере. Больше ничего и не нужно.
Она сердито тряхнула головой:
— Сколько раз я твердила тебе держаться от него подальше? Нельзя допустить, чтобы Орланко связал ваши имена!
— Дантона привел Фаро, а не я, — возразила Расиния, пытаясь оправдаться. — Его просто некуда было деть. Мне следовало раньше сообразить, что ему нельзя возвращаться в «Королевскую гостиницу». Мы могли бы продумать другие…
— О том, как исправить ошибку, подумаем позже. Сейчас нужно вывести тебя отсюда.
Расиния кивнула, стараясь сосредоточиться.
— Кто–нибудь еще из людей Орланко следит за этой гостиницей?
— Двое в куртках конюхов, под стогом сена в конюшнях, — мрачно отозвалась Сот. — Думаю, сейчас слежки за нами нет, но это ненадолго. Ты пойдешь со мной.
— А остальные?
— Предупреди их, если хочешь, — пожала плечами Сот. — Только не затягивай. Потом пускай выбираются, как хотят. Нам так или иначе нужно будет разделиться.
— Если Конкордат свяжет их с Дантоном…
— Если Орланко узнает, что ты вовсе не чахлая тихоня, которую так долго изображала, он закует тебя в кандалы до самой смерти отца, а потом благополучно выдаст замуж, и весь этот замечательный план пойдет прахом, — фыркнула Сот. — А теперь идем. Выведу тебя из гостиницы, а потом уж вернусь сюда прибраться.
— Хорошо, пробормотала Расиния и покосилась на мертвую девушку. — Тебе не кажется, что нужно бы… прикрыть ее, что ли?
Сот закатила глаза и, ухватившись за свисающий уголок одеяла, натянула его на полуобнаженный труп. Расиния поспешила в гостиную, всем сердцем надеясь, что Фаро и Бен не настолько пьяны, чтобы разучиться ходить.

Глава восьмая

Маркус

Маркуса не покидало отчетливое ощущение, что все это с ним когда–то уже было.
Изменилось окружение: вместо обширного, разоренного мятежниками тронного зала принцев Хандара — кабинет, отведенный Маркусу в Министерстве юстиции. Вместо несокрушимо чопорных хандараев разъяренные ворданаи, а вместо позолоченных, искусно завитых париков на них широкополые шляпы, с одной стороны подвязанные вверх согласно веянию нынешней моды. И лишь настрой все тот же: негодование привилегированных особ, чей привычный уютный мирок дал трещину, и кто–то должен немедленно все исправить.
— Я требую проучить этого негодяя, слышите? — надрывался граф средних лет с багровым лицом, перед встречей явно подкрепившийся полудюжиной бутылок вина. — Какой–то там купец,  — он выплюнул это слово как грязное ругательство, — считает себя вправе изгаляться над уважаемыми людьми! Так вот, я этого не потерплю!
Граф размахивал листком бумаги — так неистово, что Маркус, как ни пытался, не мог прочесть ни слова, но по золотому обрезу узнал сертификат Второго доходного.
Будь его величество здоров, он бы не допустил такого безобразия!
Прочие знатные господа (коих в кабинет набилось больше десятка) поддержали это заявление гулом согласия. Все они заметно походили друг на друга, отчасти потому, что были почти одинаково одеты, отчасти по причине родства: троюродные дядья, внучатые братья — словом, седьмая вода на киселе. Пьяный толстяк самолично взялся выступать от лица всех собравшихся, ибо горел желанием высказать вслух то, что у всех прочих было на уме.
— Милорд, — начал Маркус, — как я уже говорил, мы расследуем случившееся, и могу вас уверить, что…
— Расследуете? Расследуете?! Черт подери, я требую, чтобы мерзавец еще до заката болтался на виселице!
— Вы позволите, Гарри?
Молодой человек, куда более сдержанный, деликатно тронул краснолицего графа за плечо. Толстяк слегка присмирел и с тяжелым шарканьем отошел в сторону, уступая тому позицию перед письменным столом Маркуса. Новый собеседник был хорош собой, с аккуратно подстриженной бородкой и темными, безупречно уложенными волосами. Модный стиль, на других смотревшийся скорее нелепо, ему придавал продуманно–небрежной дерзости.
— Капитан, — произнес он, — рад, что наше знакомство наконец состоялось. Позвольте представиться: граф Алан Д’Ильфин Вертю.
— Капитан Маркус Д’Ивуар, — нс без настороженности представился Маркус.
Он не выходил из–за стола, дабы не очутиться нос к носу с негодующими посетителями; кроме того, под столом можно было бы укрыться, если б им вздумалось швыряться чем–нибудь тяжелым.
— Простите, что не предлагаю вам сесть, милорд, но…
Вертю снисходительно махнул рукой:
— И я. капитан, в свою очередь прошу прощения за манеры некоторых моих спутников. Очевидно, вчерашние события многих вывели из равновесия.
— Их можно понять, — согласился Маркус. — Надеюсь, и вы понимаете, что жандармерия делает все возможное.
— Безусловно.
Вертю холодно улыбнулся:
— При обычных обстоятельствах, капитан, я бы и сам решительно настаивал на том, чтобы событиям, естественным для коммерции, предоставили идти своим чередом. Это, в конце концов, Вордан, а не Мурнская империя, и нельзя ожидать высочайшего вмешательства всякий раз, когда превратности рынка вызовут небольшой катаклизм.
Краем глаза он быстро, едва заметно глянул на краснолицего толстяка, который уже перешептывался с парой товарищей по несчастью.
— И тем не менее…
— Тем не менее?
— Капитан, данный случай выходит за рамки обычной коммерческой деятельности. Этот человек… Дантон… вступил в злонамеренный сговор, чтобы подорвать устои безусловно солидного финансового учреждения. Он посеял панику, прибегнув к злокозненным уловкам и подстрекательским речам. Рынки сейчас охвачены тревогой, и вполне оправданной, ибо кто знает, каковы мотивы Дантона и куда он нанесет следующий удар? Если бы жандармерия взяла дело в свои руки, уверяю вас, все вздохнули бы спокойно.
— Говоря «взяла дело в свои руки», вы, милорд, по всей видимости, имеете в виду «арестовала Дантона»?
— Это, на мой взгляд, наиболее уместный шаг. По крайней мере, следует взять его под стражу до тех пор, пока не будут выяснены его подлинные намерения.
Маркус пожал плечами, всем видом показывая, что и рад бы, но…
— К сожалению, милорд, мы обязаны действовать согласно требованиям закона, а закон требует производить арест только после выяснения подлинных намерений и никак не наоборот. Если мы сочтем Дантона виновным в некоем преступлении, мы, безусловно, тотчас же арестуем его — но до тех пор…
Вертю улыбнулся, но так натянуто, что, казалось, его улыбка вот–вот затрещит по швам. Интересно, подумал Маркус, сколько он потерял на крахе Второго доходного?
— Надеюсь, — проговорил граф, — вы согласитесь, что при таких  обстоятельствах невозможно не прибегнуть к чрезвычайным мерам? Особенно если учесть неопределенность нынешней политической обстановки…
«Проще говоря — никому не известно, когда его величество отдаст богу душу». Маркус изобразил равнодушно–льстивую улыбку.
Увы, милорд, я не вправе самолично прибегать к чрезвычайным мерам. Я советовал бы вам обратиться к министру юстиции и прочим членам кабинета. Если милорд министр изволит отдать мне все необходимые распоряжения, я, безусловно, исполню их со всей возможной быстротой.
Наступила долгая тишина, которую нарушал лишь шепот в дальних рядах знатных посетителей. Вертю впился взглядом в Маркуса, словно прикидывал, не найдется ли иных средств воздействия на упрямого жандарма. Наконец он коротко, сухо кивнул:
— Как пожелаете, капитан. Я последую вашему совету.
— Желаю вам всяческих успехов, милорд.
Вертю развернулся и вышел из кабинета, прихватив с собой — не без пререканий — всех прочих аристократов. Издалека донесся выкрик толстяка: «Вздернуть негодяя!» — и тут же стих, оборванный хлопнувшей дверью. Маркус шумно выдохнул и сосчитал до трех. Не успел он направиться к двери, как раздался стук.
— Эйзен?
— Так точно, сэр!
— Заходи.
Шестовой Эйзен вошел в кабинет, здоровой рукой прижимая к себе внушительную пачку бумаг, перетянутую бечевкой. Она мешала по всей форме отдать честь, и шестовой неловко топтался на месте. Маркус, едва заметно улыбнувшись, жестом подозвал его.
— Полагаю, ты почти все слышал, — сказал он.
— Невольно, сэр. — Эйзен с усилием водрузил пачку бумаг на стол, выпрямился и запоздало откозырял. — Прошу прощения, что подслушал.
— Они так надрывались, что нас, пожалуй, «подслушивала» добрая половина министерства. И каковы твои впечатления?
— Сэр, это было нечто. Где вы научились так разговаривать со знатью?
— В военной академии, — ответил Маркус. — Курс входил в учебную программу. Боюсь, я слегка подзабыл предмет. Чувствую себя, будто прополаскивал рот мылом.
— А разве Вертю не отправится прямиком к министру?
— Да и пусть. Сегодня он с министром не увидится, это уж точно. — Маркус похлопал ладонью по листку бумаги на столе. — Граф Вальних собирается на заседание кабинета и желает, чтобы я тоже там присутствовал. Вряд ли у него будет возможность принимать визитеров, а уж я постараюсь сообщить ему о намерениях Вертю.
Эйзен кивнул.
Он не рассердится, что вы отделались от всей этой братии?
— Вряд ли.
Янус способен на многое, но не станет делать подчиненного козлом отпущения — разве что па то будет крайне веская причина.
Кстати, я никогда раньше не слышал о графе Вертю, но мне почему–то кажется, что это имя должно быть мне знакомо. По крайней мере, держался он так, будто я обязан сразу его узнать. Интересно почему?
Вовсе не обязаны, сэр. Их семья не имеет отношения к армии.
— Но это влиятельный род?
— Чертовски богатый, что, в общем–то, то же самое. Их земли в Транспале, на северном побережье. Севернее них уже Борель. Молодой Вертю наполовину борелгай но материнской липни и сам женат на борелгайке.
— И, как понимаю, у них прочные связи с банками.
— Так я слыхал, сэр.
— Кто бы сомневался, — заметил Маркус и пододвинул к себе стопку бумаг, принесенную Эйзеном. — Итак, что ты раскопал?
— Послужные списки, сэр, и доклады о происшествиях. По тем, кто был в ту ночь на пожаре, и… кхм… вице–капитану.
Эйзен неуютно поежился. Подобно большинству жандармов, он питал глубочайшее почтение к Гифорту и испытывал явную неловкость от того, что вынужден действовать за его спиной. Просмотрев уже отчеты за несколько лет, Маркус прекрасно понимал его чувства. В докладах, составленных Гифортом, наблюдались внимание к деталям и расположение к людям, служившим иод его началом, и все эти годы он твердой рукой вел жандармерию через хаос придворной политики и сменявших друг друга на капитанской должности временщиков. «Черт побери, я и сам был бы счастлив, если бы он служил у меня в Первом колониальном».
Впрочем, Маркуса интересовал вовсе не характер вице–капитана. Он нуждался в зацепке, в прямом объяснении, что подвигло Гифорта закрыть расследование, или в любом факте, который позволит ему в будущем надавить на капитана и вынудить того к откровенности. Такая необходимость ничуть не радовала, но другой путь был еще хуже. Порой Маркусу казалось, что сквозь три этажа каменного здания он чувствует на себе неотступный взгляд Адама Ионково, терпеливо ждущего, когда Д’Ивуар согласится на сделку.
— Сэр? — осторожно окликнул Эйзен.
Да? — Он уже развязал тесемку и сейчас бездумно перелистывал верхние документы.
— Я уверен, что если б вы просто спросили  вице–капитана…
Маркус покачал головой.
— Рано.
— А вдруг он заметит, что кто–то копается в архивах?
— Если спросит в лоб, говори все как есть, — сказал Маркус. — Если нет — ты выполняешь частное поручение по моему прямому приказу. Ничего плохого в этом нет.
— Так точно, сэр, — пробормотал Эйзен с несчастным видом.
Маркус искренне сочувствовал ему: нет для солдата кошмара хуже, чем выполнять приказ одного начальника в обход другого. «Но я должен узнать правду! И раз уж Янус не спешит прийти мне на помощь, — полковник до сих пор не нашел времени лично поговорить с Ионково или хотя бы прислать Маркусу хоть какие–то указания, — я буду добиваться своего всеми доступными средствами».
Он сгреб бумаги в стопку и отпер ящик старинного дубового стола, где хранились добытые ранее документы. Добавив к ним сегодняшнюю добычу, Маркус отряхнул руки от пыли и встал.
Просмотрю их позже. Сейчас мне пора к его превосходительству, узнать, что за неотложное дело у него ко мне. Смотри в оба и постарайся не упустить ничего важного.
— Есть, сэр.
Эйзен замялся, но все же добавил:
— Удачи, сэр.

* * *

У Януса, разумеется, был собственный кабинет в Министерстве юстиции, но использовался он прежде всего для официальных случаев. Министерством Янус управлял из летнего домика в дворцовом парке, где разместил своих слуг и охрану, и обеденный стол в столовой уже служил ему импровизированным рабочим. Там крест–накрест были разложены стопки почтовой бумаги, и Янус раз за разом перебирал их, прежде чем добавить к уже написанному очередное слово. Серебряный поднос слева от него постепенно наполнялся запечатанной воском корреспонденцией, и то и дело в столовой появлялся слуга и заменял его пустым.
Солдаты в мундирах графства Миеран — красное на синем — охраняли домик: стояли на часах у входа и патрулями по четверо обходили окрестности. С тех пор как Маркус был тут в последний раз, их заметно прибавилось. Впрочем, он увидел и знакомое лицо — на входе в столовую ему четко откозырял лейтенант Улан.
— Сэр? — окликнул Маркус.
Янус прервался и аккуратно отложил перо на забрызганный чернилами стальной подносик, предназначенный именно для этой цели. Вытянул правую руку, растопырил пальцы и пощелкал суставами. Только после этого он поднял взгляд на вошедшего. К удивлению Маркуса, вид он имел изнуренный. Даже в Хандаре, в пустынном храме Янус не проявлял ни малейших признаков утомления, но сейчас его большие серые глаза были обведены красным, а верхняя губа и подбородок явно нуждались в бритве.
— В чем дело, капитан?
— Сэр, вы хотели меня видеть. Заседание кабинета.
— Ах да, действительно. — Янус потер переносицу. Он улыбнулся, но в глазах не мелькнули привычные искорки.
Маркус кашлянул.
— Прошу прощения, сэр, но вы выглядите… уставшим.
— Собственно, так и есть, — отозвался Янус. — Не могу припомнить, когда я в последний раз спал.
— Две ночи назад, — неожиданно для всех вставил лейтенант Улан. — И то всего три часа.
Маркус поднял голову и встретился с невозмутимым взглядом лейтенанта. На миг они ощутили себя почти сообщниками, связанными одним чувством — заботой о командире, который не думает о собственном благополучии. Маркус сдержал улыбку.
— Две ночи, — задумчиво проговорил Янус. — Что ж, отдохну после того, как закончится заседание кабинета, а пока у меня еще уйма дел.
— Можно задать вопрос, сэр?
Безусловно, капитан, хотя я оставляю за собой право не давать ответа. Разве Последний Герцог не читает всю вашу переписку?
Еще одна монография, которую я напишу, если когда–нибудь найдется время. Вероятно, она будет называться «О методах шифрованной связи».
Янус полюбовался недоумением на лице Маркуса и вновь улыбнулся: Пустое, капитан. Достаточно сказать, что способы обвести вокруг пальца наших шустрых друзей из Министерства информации имеются. Влияние герцога вездесуще, и клерки его весьма усердны, но вот приемы, мягко говоря, незамысловаты. Подозреваю, что власть избаловала его. — Он мельком глянул на стол и вздохнул. — К сожалению, эти приемы требуют значительных усилий с моей стороны.
Ответ мало что прояснял, но Маркус все равно кивнул. Янус поднялся из–за стола, всем телом потянулся и надел китель — с виду такой же помятый, как его хозяин.
Едва они вышли из дома, а охранники тактично отстали на несколько шагов, Маркус подался к полковнику и, понизив голос, проговорил:
— Сэр, я хотел спросить насчет нашего арестанта.
— Нашего… ах да. Арестант.
Я подумал, что вы, быть может, захотите поговорить с ним.
Янус глубоко вздохнул.
— Как–нибудь позже, капитан. Сейчас благодаря пресловутому Дантону события развиваются гораздо быстрее, чем я ожидал. Мы идем по чрезвычайно узкому мосту, и оступиться нельзя. У нас будет время заняться тайнами Черных священников, когда положение станет более… устойчивым.
«Ты уверен?» — привычной насмешкой отозвался из глубины сознания голос Джен. Маркусу захотелось возразить, но он успешно поборол свой порыв.
— Так точно, сэр. Кстати о Дантоне: я должен сообщить вам, что произошло сегодня утром.
Пока Маркус пересказывал разговор с Вертю, через боковой вход они вошли во дворец и двинулись но, казалось, бесконечным коридорам, в убранстве которых сверкающее изящество стекла и зеркал чередовалось с вычурным уродством позолоченного дерева. Отовсюду глядели лики покойных монархов, в основном Фаруса IV, увенчанного славой и благожелательно взиравшего на великие деяния своего сына, Фаруса V. Позднейшие короли, впрочем, также отметились в этом пантеоне, и с каждой стены на Маркуса глазело множество младших сыновей, дочерей, жен и прочих родственников правителей Вордана. Здесь имелось даже изображение хандарайского двора, правда, довольно далекое от реальности. Насколько Маркус помнил, трон Вермильона не окружали вставшие на дыбы жеребцы и ревущие львы, не говоря уж о драконах и гиппогрифах.
У величественной арки, что отмечала вход в крыло кабинета министров, они встретили девушку, которую сопровождали камеристка в форменном платье и взвод стражников. Девушка остановилась, Янус отвесил ей глубокий поклон. Маркус последовал его примеру.
— Принцесса, — произнес Вальних. — Какая честь.
Маркус резко поднял голову и выпрямился, окинув девушку быстрым взглядом. Она была невысокого роста, худенькая, круглое лицо слегка сбрызнуто веснушками, курчавые темно–русые волосы собраны узлом на затылке. Свободного покроя многослойное платье из зеленого шелка у точеной шеи было стянуто пенным кружевом воротника, но оставляло обнаженными плечи и руки. На запястьях блестели драгоценные браслеты.
Так это принцесса Расиния?! На первый взгляд Маркус мог бы счесть ее подростком, хотя знал, что, когда король занемог, принцессе как раз должно было исполниться двадцать. Она казалась тонкой, словно стеклянная нить, и макушкой едва доставала Маркусу до подбородка. Он не мог представить это хрупкое дитя правящей королевой. Неудивительно, что Орланко забрал такую власть.
— Граф Миеран. — Голос принцессы оказался неожиданно сильным. Какое утешение ваше присутствие при дворе. Мой отец весьма высокого мнения о вас.
Его величество наградил меня своим доверием. — Серые глаза Януса перехватили и с легкостью удержали взгляд Расинии. — Надеюсь, я окажусь способен исполнить то, чего он от меня ждет.
Принцесса едва заметно дрогнула и кивнула. Нечто невысказанное, тайное промелькнуло между нею и Янусом, но Маркусу эта тайна осталась недоступна.
После недолгого молчания полковник жестом указал на своего спутника:
— С разрешения вашего величества — мой капитан жандармерии, Маркус Д’Ивуар.
Расиния наклонила голову, невесомо прошуршал шелк.
— Капитан, — сказала она, — до меня дошло немало слухов о ваших подвигах во время хандарайской кампании.
— Уверен, все эти слухи сильно преувеличены, — отозвался Маркус, подражая манере Януса. — Что до меня, я почитаю за честь служить милорду Миерану.
— Полагаю, в последнее время у вас было немало хлопот.
Маркус не нашелся, что на это ответить, и отпил глоток кофе, чтобы скрыть замешательство.
— Беспорядки на Бирже едва не переросли в бунт, — продолжала принцесса, — нелады с банками… — Перехватив взгляд Маркуса, она одарила его быстрой улыбкой. — Принцессы могут читать газеты, капитан. А молва проникает порой и в мою башню из слоновой кости.
— Разумеется, ваше величество. И на ваши слова я отвечу: да, в последнее время мы сбиваемся с ног, сохраняя порядок. Мир в столице особенно важен сейчас, при болезни вашего отца… — Маркус опустил глаза. — Мы все молимся о его скорейшем выздоровлении.
— Да правит он долго, — пробормотал Янус, и телохранители принцессы негромким хором повторили его слова.
— Да правит он долго, — подхватила Расиния. — Что ж, нс буду отвлекать вас, господа, от важного дела. С вашего позволения…
Она снова кивнула, принимая глубокие поклоны Януса и Маркуса, и величаво удалилась.
— Она очаровательна, — проговорил Маркус, когда принцесса скрылась из виду. По крайней мере, эти слова показались ему наиболее безопасными.
— Пожалуй, — кивнул Янус. — И к тому же…
Он осекся, покачал головой:
Позже. Идем, нас уже ждут.

* * *

— Не понимаю, из–за чего весь этот переполох, — заявил граф Торан.
Маркус подозревал, что он намеренно изображает непонятливость, чтобы подразнить Грига. Если так, это сработало. Министр финансов явственно закипал, багровея под тугим высоким воротничком.
— В конце концов, — продолжал Торан, — это всего лишь банк. С банками такое случается, верно ведь? Рынок переживает подъемы и спады. Всякий знает, что правильнее всего — не совать нос в чужие дела и предоставить их тем, кто в этом разбирается.
Григ с видимым трудом старался взять себя в руки.
Будучи одним из тех, «кто в этом разбирается», я был бы только счастлив, если бы больше людей следовало вашему совету. Тем не менее в данных обстоятельствах Второй доходный не просто «всего лишь банк». Это…
— …борелгайский банк, вставил за него Орланко. — И дело приобретает политический оттенок.
Именно! — воскликнул Григ. — Платежеспособность правительства зависит от нашей способности выбить из заправил Виадра кредиты под залог будущих поступлений. В свою очередь, это зависит от убежденности борелгаев в том, что мы готовы любым  способом обезопасить их вложения. Таким образом, дело, о котором идет речь, представляет собой серьезную угрозу монаршей власти.
Он отвернулся от Торана, обращаясь уже к Янусу, который до сих пор не произнес ни слова:
И я призываю министра юстиции принять подобающие меры!
Мимолетная тень мелькнула по лицу Орланко и тотчас исчезла, подобно беглым улыбкам Януса. Прочесть выражение глаз за огромными толстыми линзами было невозможно, однако Маркус заметил, что Последний Герцог едва уловимо качнул головой, глядя на Грига. «Что, марионетка неверно исполняет свою роль? Ниточки запутались?»
— Я решительно не советовал бы прибегать к каким бы то ни было… поспешным действиям, — проговорил Орланко. — Дантон Оренн с недавних пор приобрел исключительную известность. Чернь может повести себя непредсказуемо.
Откуда он вообще взялся? — высказал недовольство Торан. — Я о нем и не слышал, пока газетки не принялись вопить обо всей этой чуши с Генеральными штатами. Может, он шпион?
— Если и так, то чрезвычайно бездарный. — В голосе Орланко появилось легкое раздражение. — Судя по тому, как основательно ухитрился привлечь наше внимание. Расследование его прошлого пока не завершено.
— Плевать на его прошлое! — отрезал Григ. — Меня волнуют его планы на будущее! Я уже слышу раскаты грома по ту сторону проливов! Высокочтимый лорд посол Бореля уже нанес мне визит и недвусмысленно выразил свое отношение к этому делу!
— Я не говорю, что мы не должны предпринимать ничего, — возразил Орланко. — Я говорю, что мы должны проявить осторожность и не вызвать ответной реакции, которая может оказаться гораздо хуже изначальной проблемы. С Дантоном можно управиться, и не бросая его в тюрьму.
«Или в реку», — мысленно прибавил Маркус.
— Как, например? — сварливо поинтересовался Григ.
— Купить, — отрубил Последний Герцог. — У каждого есть цена. Узнайте цену Дантона и сделайте предложение, от которого он не сможет отказаться.
Григ пренебрежительно фыркнул.
— Он раздавал  залоговые письма Второго доходного, чтобы вызвать панику! Вряд ли ему вскружит голову солидный куш.
— Не все цены измеряются в монетах, — возразил Орланко. — Возможно, он жаждет почестей из рук его величества. Или представления ко двору. Или… — он сделал многозначительную паузу, — места в кабинете министров.
Григ побелел от злобы.
Наступило долгое молчание. Его нарушил Торан, шумно прочистив горло: Я бы предложил сделать его министром государственных дел. Альмир годами не изволил являться на заседания, а это прибавляет работы всем нам.
Ни Григ, ни Орланко не обратили на него ни малейшего внимания, предпочитая сверлить друг друга свирепыми взглядами. И отвлеклись, лишь когда Янус деликатно кашлянул.
— Безусловно, — проговорил он, — проблема в том, совершил Дантон преступление  или нет.
Григ и Орланко, услышав это, остолбенели, и Маркус подавил смешок.
— В конце концов, — продолжал полковник, — Вордан — правовое государство. Свобода от произвольного ареста была одним из прав, за которые сражался Фарус Четвертый при Великом Очищении.
— Верно, но… — начал Орланко.
Янус повысил голос, заглушив его реплику:
— Дантон произнес речь на Триумфальной площади. Это, насколько мне известно, не преступление. К подобным выходкам давно принято относиться снисходительно, если только речь не идет о прямом призыве к государственной измене. Уверен, вы согласитесь со мной, что речь против иностранного банка вряд ли можно счесть государственной изменой.
— Можно, — сказал Григ, — если она противоречит интересам правительства и…
Янус пропустил мимо ушей и его слова.
— Кроме того, Дантон раздал большое количество залоговых писем Второго доходного неимущим жителям столицы, выступив тем самым в похвальной роли благотворителя. Это также не является преступлением. Надлежит неизменно поощрять желание более удачливых и зажиточных граждан оказывать помощь тем, кого преследуют нищета и злосчастья.
Орланко уже улыбался, а Григ скрежетал зубами. Полковник принял глубокомысленный вид.
— И тем не менее, — продолжил он, — сочетание двух этих поступков и содержания речей Дантона безусловно показывают, что он виновен в намеренной попытке опорочить коммерческое предприятие, именуемое Вторым доходным банком, либо же нанести указанному банку непоправимый вред. И вот это, боюсь, уже является преступлением.  Его, разумеется, надобно еще доказать, однако все основания для ареста Дантона у нас, без сомнения, уже есть, и я уверен, что тайная подоплека его поступков будет изобличена на суде…
— Не мелите чушь! — рявкнул Орланко. — Арест Дантона сам по себе сулит немало неприятностей, но, если вы вздумаете судить его, чернь обезумеет от ярости.
— У меня нет выбора, ваша милость, — ответил Янус. — Мой долг состоит в том, чтобы обеспечить неукоснительное соблюдение законов Вордана, в чем я и присягал его величеству.
Теперь улыбался уже Григ. Орланко переводил взгляд с него на Януса, и Маркус почти видел, как за толстыми линзами очков с лихорадочной скоростью вертятся колесики и шестеренки.
— Капитан, — начал Янус.
— Есть, сэр!
Маркус вскочил с места и молодцевато козырнул. Он сразу понял, чего ждет от него командир, и не прочь был подыграть, изобразив исполнительного служаку.
Вам надлежит как можно скорее взять под арест Дантона Оренна вместе с любыми другими лицами, которые могут быть причастны к данному делу. Арестованному должны быть обеспечены все положенные по закону права и процедуры. Вы меня поняли?
— Так точно, сэр!
— Не делайте глупостей! — предостерег Орланко, обращаясь уже напрямую к Маркусу. — Капитан, вы должны знать, что произойдет, если Дантона арестуют. В случае бунта первыми на линии огня окажутся ваши жандармы. Я настоятельно рекомендую обдумать это решение.
Сделав над собой усилие, Маркус сохранил бесстрастный вид, хотя внутренне ухмылялся до ушей.
— Со всем почтением к вашей светлости, — сказал он, — я подчиняюсь не вам, а министру юстиции. Кроме того, я принес присягу его величеству королю. Если вы желали бы изменить эти обстоятельства, советую обратиться к милорду графу Миерану.
У герцога дернулся уголок рта, но толстые линзы очков все так же надежно скрывали выражение его глаз.
— Что ж, — ответил он, — если министр юстиции утвердился в своем решении, мне необходимо кое о чем распорядиться. Всего хорошего, господа.
С этими словами он поднялся и покинул комнату, провожаемый взглядами. На пороге он едва не столкнулся с лакеем, собиравшимся постучать в дверь, протиснулся мимо него и, не говоря ни слова, удалился. Запыхавшийся лакей отступил в сторону и явно опешил, обнаружив, что на него устремлены взгляды самых могущественных персон Вордана.
— Вы хотели нам что–то сообщить? — пришел на помощь Янус.
— Да, милорд, — с глубоким поклоном отозвался тот. — Профессор медицины Индергаст просит аудиенции кабинета министров.
Взгляд его метнулся вслед ушедшему Орланко.
— Мне надлежит сообщить ему, что заседание закончилось?
Григ начал что–то говорить, по Янус опередил его:
— Его светлость покинул нас, но все прочие еще здесь. Пригласите профессора войти.
Лакей поклонился, вышел и через несколько секунд вернулся в обществе старика в черной с серебряным шитьем мантии университетского профессора. Лысину Индергаста окружал редкий венчик седых волос, спина его была сгорблена, словно под тяжелым грузом, но, когда он поднял голову, чтобы обвести взглядом комнату, стало видно, что в этих запавших глазах светится живой острый ум.
— Милости просим, профессор, — сказал Янус. — Сожалею, что нам до сих пор не выдалось случая встретиться.
— Граф Миеран, — отозвался Индергаст с легким хамвелтайским акцентом и приветственно наклонил голову. — Прошу прощения, что не кланяюсь, но в таком случае я бы вряд ли смог распрямиться.
— Пустяки. Садитесь, прошу вас.
— Благодарю, милорд, но не стоит. Я не задержу вас надолго.
Янус кивнул.
— Так вы хотите что–то сообщить?
— Совершенно верно.
Надеюсь, новости хорошие? — осторожно осведомился Торан.
— Боюсь, что нет, милорды. — Индергаст откашлялся. — Опухоль в левой подмышке его величества разрослась и вот–вот затронет главный кровеносный сосуд рядом. Если ее не удалить, она убьет короля через две, от силы три недели, и большую часть времени он будет испытывать чудовищную боль. Чтобы избежать этого, я должен оперировать его не позднее чем в течение суток.
Янус поглядел через стол на Торана и Грига — первый пожал плечами, второй отвел глаза, предпочтя не встречаться с ним взглядом.
— Тогда, разумеется, вы должны провести операцию, — сказал полковник. Вам потребуется какая–нибудь помощь?
— Все не так просто, — отозвался Индергаст. — Его величество уже не молод, а кроме того, сильно изнурен этой опухолью. Есть вероятность — и, боюсь, весьма значительная, — что он может не выдержать самой операции или же у него не хватит сил после нее восстановиться.
Наступило долгое молчание. Торан кашлянул.
— Что ж, — сказал он, — все предельно ясно. Если короля оперировать, он может выжить. Если нет — он совершенно точно умрет. Быть может, лучше рискнуть?
Его величество выразил свое мнение об операции? — спросил Янус.
— К сожалению, — ответил Индергаст, — он уже некоторое время пребывает в бессознательном состоянии. Я ждал, насколько хватало смелости, надеясь испросить его решения, но сейчас полагаю, что очнется он только после операции — если вообще очнется. Поэтому, милорды, я пришел за решением к вам.
— Его величество никогда не соглашался пустить дело на самотек, если была хоть малейшая возможность его исправить, — торжественно заявил Торан. — Он непременно захотел бы рискнуть!
— Я согласен с министром военных дел. — Янус покосился на Грига. Тот отрывисто кивнул. — Отлично. Приступайте к операции, профессор. Всем сердцем желаю вам успеха.
— Благодарю, милорд, — отозвался Индергаст. — Как я уже сказал, шансы невелики, но, если мы сохраним веру в лучшее, господь, быть может, смилостивится.
— И вот что, профессор, — продолжал Янус. — Положение в столице сейчас весьма непростое. Я настаиваю, чтобы эта новость осталась между нами и чтобы ни одна живая душа не покидала королевских покоев после начала операции.
— О да! — пылко согласился Григ. — Только нелепых слухов нам сейчас и недоставало.
— Понимаю, — сказал Индергаст. — Я начну приготовления.
Заметно хромая, старик направился к выходу, и министры проводили его взглядами. Когда дверь закрылась, Торан проговорил:
Принцессу, по крайней мере, следует известить. И подготовиться, просто на всякий случай.
— Не глупите! — буркнул Григ. — Думаете, если мы примемся натирать лаком катафалк, это  не вызовет никаких слухов?
— Но ведь есть же правила приличия, сострадание и прочее. Она имеет право знать, что может произойти с ее отцом.
— Согласен, — подхватил Янус. — Однако это нельзя поручать слугам. Милорд Торан, не будете ли вы так любезны лично посетить ее высочество? И внушить ей крайнюю необходимость строжайшей секретности.
— А? — Торан пожал плечами. — Почему бы и нет. Как скажете.
— В таком случае, — продолжил Янус, — предлагаю разойтись. Уверен, что всем нам, как выразился его светлость, необходимо кое о чем распорядиться.
Маркус помалкивал, пока они не вышли из дворца и не двинулись неспешным шагом по парковым лужайкам — в неизменном сопровождении деликатно отставших на шаг миерантайских телохранителей Януса. Наконец, не выдержав, Маркус наклонился к полковнику и прошептал:
— Вы уверены?
— В чем?
— Орланко может быть прав. Я знаю город хуже, чем он, но арест Дантона и впрямь может кончиться бедой.
Вполне вероятно. — Янус быстро взглянул на капитана. — Мы живем в опасные времена. Боюсь, я сейчас требую от вас слишком многого.
Маркус выпрямился и расправил плечи:
— Сэр, я сделаю все, что в моих силах!
— Знаю, — сказал Янус, — и, поверьте, безмерно вам благодарен. Если же порой вы понимаете не все, что происходит вокруг… — Знакомая улыбка промелькнула на его губах и в тот же миг исчезла, словно вспышка молнии. — Рано или поздно всем нам приходится что–то принимать на веру.

* * *

— Сэр? — безо всякого выражения произнес Гифорт, стоя навытяжку перед рабочим столом Маркуса.
Капитан задумчиво разглядывал его, изо всех сил стараясь не допустить и следа подозрительности во взгляде. Впрочем, он сомневался, что вице–капитан сейчас был бы способен заметить что–то неладное. Гифорт явно боролся с неким сильным чувством, и каменная маска, которую обыкновенно являло собой его лицо, уже давала первые трещины.
— Да, вице–капитан, вслух отозвался Маркус. — Вы хотите что–то сказать касательно полученного приказа?
Гифорт обеими руками ухватился за предложение высказаться, и слова вырвались из его рта, словно струйка пара из кипящего чайника:
— Да, сэр! Это ошибка, сэр. Смертельная ошибка!
— Приказ отдан самим министром, — заметил Маркус.
— Быть может, министр еще не до конца уяснил обстановку, — упорствовал вице–капитан. — Если бы он поговорил со мной…
— Министр крайне занят, — отрезал Маркус. — И я полагаю, что он понимает гораздо больше, чем вы думаете. Таков его приказ, и мы его выполним.
— Если мы арестуем Дантона, город взорвется. У нас не хватит людей, чтобы сохранить порядок на улицах.
— Полагаю, министр об этом знает.
— Тогда почему вы не поговорите с ним?
— Я высказал ему свое мнение. — Маркус покачал головой. — Он ответил, что мне надо иметь веру.
— Веру,  сэр?
— Он любит шутить.
Маркус вздохнул:
— Послушайте, вице–капитан. У нас нет выбора. Возьмите людей и снаряжение, какое понадобится, и приложите все усилия, чтобы обеспечить их безопасность, — но Дантон должен оказаться за решеткой, и чем скорее, тем лучше. Вам ясно?
— Так точно, сэр! — Гифорт откозырял по–уставному безупречно. — Разрешите идти, сэр? Мне нужно кое о чем распорядиться.
— Пришлите донесение, когда он будет взят под стражу.
Гифорт вновь козырнул и вышел из кабинета. Маркус откинулся на спинку кресла и потер лоб.
«Все было бы гораздо проще, если бы я мог ему доверять».
Гифорт — опытный и добросовестный офицер. Но, копаясь в папках, которые принес Эйзен, Маркус обнаружил по меньшей мере неявный след того, что искал. Другие происшествия, другие «несчастные случаи», что расследовались жандармерией лишь формально. Ничем не примечательные случаи — в городе такое происходит каждый день, — но всякий раз, когда ведущий следствие жандарм пытался копнуть поглубже, его усилия завершались невзрачной папкой на рабочем столе Гифорта. Насколько мог понять Маркус, никто из предыдущих капитанов этого даже не заметил.
И сейчас, не желая арестовывать Дантона, на самом ли деле он опасается вспышки беспорядков? Или же кто–то невидимый подталкивает его в другом направлении?
С минуту Маркус бездумно постукивал пальцем по столу. Затем тряхнул головой, достал из шкафчика стопку папок и вновь углубился в мучительное копание в архивных документах.

Глава девятая

Винтер

Утром Джейн предстояло обсудить с Мин и другими помощниками кое–какие дела, которые, как она без обиняков заявила, Винтер будут вовсе не интересны. Так что сопроводить ее на завтрак она отрядила Абби. Что–то за этим таилось, но что именно, уловить было невозможно — однако Абби приняла приказ без возражений и повела Винтер вниз, к импровизированной трапезной.
— Когда мы познакомились, — начала по пути Винтер, — ты рассказывала, как пришла сюда. Так и было на самом деле?
Что? — Абби оглянулась через плечо, и на лице ее появилось задумчивое выражение. — А, ты об этом. Да, пожалуй, что так и было.
— Значит, ты не из «Тюрьмы миссис Уилмор»?
— Ага. Стало быть, она тебе рассказала?
Абби остановилась у полуоткрытой двери, за которой, проснувшись, выбирались из постелей полдюжины девочек–подростков. Жизнь в доме была организована отчасти по образцу заведения миссис Уилмор: девичье население примерно разделялось но возрасту, и сверстницы разбивались по «спальням», хотя общих спален как таковых в доме не было — лишь разгороженные коридоры и лестничные площадки. Старшими были девушки, которых Винтер определила как помощников, — те, что но возрасту приближались к ней и Джейн; они исполняли роль надзирателей и кураторов. Кто–то явно заботился о том, чтобы придать жизни сообщества организованный вид: на дверь спальни был приколот список имен, и напротив каждого имени выставлено время — точь–в–точь расписание дежурств или нарядов.
— Рассказала, — ответила Винтер, — и мне до сих пор трудно поверить, что это случилось на самом деле.
Абби рассмеялась.
— То же самое сказала и я, когда только сюда попала. Касаемо твоего вопроса — нет, я никогда не бывала в «тюрьме» и достаточно наслышана об этом заведении, чтобы этому радоваться. После того как Джейн обосновалась здесь, в городе, она начала принимать в свою коммуну бродяжек. Глядя на нее, не поверишь, но она без ума от душещипательных историй. Беглянки из дома, сироты, бывшие проститутки — кто только сюда не являлся. Правда, только девчонки, и в основном слишком юные, чтобы самим позаботиться о себе. Думаю, теперь у нас примерно половина на половину — местные приемыши и те, кто сбежал из «Тюрьмы миссис Уилмор».
С этими словами Абби двинулась дальше, и Винтер последовала за ней. Они проходили мимо других дверей, открытых и закрытых, несколько раз их обгоняли стайки оживленно болтавших девчонок, спешивших на завтрак.
«Я должна задать этот вопрос», — думала Винтер. Не шпионства ради, поскольку она пока не решила, что именно будет докладывать Янусу. Если он вообще когда–нибудь потребует доклада. Ей просто любопытно, вот и все. Да это и не шпионство, если Абби сама, по сути, устроила ей экскурсию по дому.
— Одного я не понимаю, — сказала она, отступив к стене и пропуская буйную толпу двенадцатилетних девчонок. — Как вы ухитряетесь содержать такое хозяйство. Кто за все это платит?
— Дом был заброшен. Мы отремонтировали его сами…
— Джейн об этом говорила, но как же еда? Одежда? Вас тут по меньшей мере четыре сотни…
— Триста шестьдесят восемь, — поправила Абби и пожала плечами. Следить за такими вещами — моя обязанность. Джейн не в ладу с цифрами.
— Значит, триста шестьдесят восемь. Прокормить такую ораву недешево, особенно если вы всегда едите так, как вчера вечером.
— Это верно. Джейн все твердит, что малышам надо нарастить мяса на костях. — Абби улыбнулась, отчего–то печально, но тут же быстро тряхнула головой. — Большинство девчонок, едва подрастут, подрабатывают в округе.
— Подрабатывают… — Винтер не договорила.
— На поденных работах. — Абби метнула на нее взгляд, показавший, что она прекрасно поняла, о чем именно промолчала Винтер. — Мы отправляем их группами по несколько человек — так безопасней. Местные лавочники и ремесленники хорошо нас знают.
— И знают, что, если хоть пальцем тронешь девчонку из коммуны, к тебе непременно наведается Чокнутая Джейн.
— И все равно мне не верится, что на содержание коммуны хватает денег с поденных работ.
— Да, не хватает. Основной доход поступает из… других источников.
— Винтер не успела уточнить, что это за источники, — они дошли до трапезной. Со всех сторон Абби приветственно махали, окликали, приглашая в компанию, но она направилась к девушкам постарше, на конце столов, и Винтер волей–неволей последовала за ней. Они уселись рядом с несколькими девушками — те склонились над столом и пытались все разом читать газету.
— Привет, Абби, — бросила одна из них, низенькая, пухлая, в каштановых кудряшках. — Ты это уже видела?
— Еще нет, — ответила та. — Опять Дантон? Что он устроил на этот раз?
— Всего лишь разорил банк, — сообщила девушка помладше, светловолосая и с кривыми зубами.
— Борелгайский банк, — прибавила третья.
— На Бирже едва не случился бунт, — продолжала первая. — Вся знать сбежалась вызволять свои денежки, и подъезд к Бирже был так забит каретами, что затор расчистили только после полуночи!
Винтер, вытянув шею, ухитрилась разглядеть газету. Огромные буквы кричали: «ВТОРОЙ ДОХОДНЫЙ ПРЕКРАЩАЕТ ПЛАТЕЖИ ПОСЛЕ ОБЛИЧЕНИЙ ДАНТОНА!» Рядом красовался памфлет с примитивной гравюрой, по всей видимости, изображавшей Дантона, и заголовком «ОРЕЛ И ГЕНЕРАЛЬНЫЕ ШТАТЫ! ДОЛОЙ ИСТИННУЮ ЦЕРКОВЬ И БОРЕЛГАЙСКИХ НАХЛЕБНИКОВ!».
— Позвольте мне вас познакомить, — сказала Абби. — Вот это — Молли, Энди, Бекс и Нел. Девочки, это Винтер.
Все четверо тотчас оторвались от газеты, похоже, лишь сейчас заметив, что Абби не одна. Винтер внезапно смутилась и слабо помахала рукой.
— Пишется «Винтер» или «Уинтер»? — уточнила Нел, блондинка с кривыми зубами.
— Солдат  Винтер? — вскинулась Энди. Она была постарше прочих, с бледным лицом и красивыми черными кудрями.
— Понятия не имею, — лучезарно улыбнулась Абби. — Может, сами у нее спросите? А я пока схожу за едой.
И она удалилась. Винтер осталась торчать перед четверкой девиц, что таращились на нее, словно на диковинную глубоководную рыбу, вытащенную рыбаками на причал.
— Ну так что? — первой очнулась Молли. — Это ты или нет?
— Что — я? — переспросила Винтер.
— Солдат Винтер, — пояснила Энди. — Та самая, про которую все говорили.
И тут Винтер осенило. Уж не эту ли историю помянула когда–то Бобби? «Рассказ, который передавался из уст в уста после моего побега…»
— Вы все из «Тюрьмы миссис Уилмор»? — спросила она.
Трое кивнули. Бекс — коротышка с каштановыми кудрями, — пользуясь удобным случаем, набросилась на газеты.
— Все рассказывали про Винтер, — повторила Энди. — Как она сбежала из «тюрьмы» и вступила в армию.
Молли строго глянула на нее:
— Джейн не любит, когда поминают эту историю.
— Потому что она не нашла Винтер, когда вернулась, — подхватила Нел. — После пожара.
«Пожара?»
Она открыла было рот, но задать вопрос не успела — девушки продолжали.
— Но если Винтер здесь, — говорила Молли, — значит, Джейн опять ее нашла, верно?
— Если это та самая Винтер, — возразила Энди. — Мало ли на свете девушек с таким именем!
— Не знаю, что там у вас болтали, — вмешалась Винтер, — но бьюсь об заклад, что все это — полная чушь. Хотя я и правда та самая Винтер, что была в «Тюрьме миссис Уилмор» вместе с Джейн.
Девушки дружно ахнули.
— Так ты не сбежала и не вступила в армию? — спросила Энди.
— Сбежала, — призналась Винтер, — но и только. Все прочее — вранье. «Пора придумывать легенду для прикрытия», — мрачно подумала она.
— Мне всегда нравилась та история, где Винтер стала королевой бандитов, — заявила Нел. — Так ты стала королевой бандитов?
Винтер рассмеялась.
— Нет, — сказала она, — и это вранье.
— Слушайте! — воскликнула, оторвавшись от чтения, Бекс. На носу ее сидели очки. Одна из проволочных дужек давно сломалась, и ее заменили веточкой с бечевкой. — Здесь написано, что Дантон сегодня тоже выступает с речью! На Триумфальной, как в прошлый раз.
Всеобщий интерес к Винтер тотчас схлынул, и это ее вполне устроило. Через минуту вернулась Абби с двумя тарелками и стаканами. На тарелках красовались обильные порции картошки, изжаренной ломтиками в свином жире, с парой толстых лоснящихся сарделек по краям. В Хандаре, на марше Винтер душу продала бы за такую плотную трапезу, и на время еда полностью завладела ее вниманием. Краем уха она слышала, как девушки обсуждают политическую позицию Дантона и спорят, есть ли прок от твердой цены на хлеб и сумеют ли добиться чего–то стоящего Генеральные штаты.
— Мы должны пойти на это выступление, — сказала Бекс, когда Винтер ломтиком картошки уже подбирала остатки жира на тарелке. Я хочу услышать, что он скажет.
— Непременно! — поддержала Нел.
На лице Молли выразилось сомнение.
— Думаете, это безопасно?
— А, брось! — сказала Нел. — Это же Остров  при свете дня, а не Канавы ночью. И уж после такого, — она постучала пальцем по газете, — там повсюду будет полно жандармов.
— На Бирже едва не начался бунт, — возразила Молли. — В этот раз люди могут разозлиться еще сильнее.
— Тогда они злились только потому, что не могли забрать свои деньги из банка, — заметила Бекс. — И на Биржу нам соваться будет вовсе ни к чему.
Энди решила воззвать к начальству:
— Что скажешь, Абби? Можно нам будет пойти послушать Дантона? Это же безопасно?
Абби, как раз подчищавшая собственную тарелку, приняла глубокомысленный вид, чтобы без помех прожевать последний кусок.
— Возможно, — наконец ответила она. — Давайте–ка я поговорю с Джейн. Может, мне и самой захочется с вами пойти.
И тут, словно имя Джейн было заклинанием вызова, рядом с ними, запыхавшись от быстрого бега, возникла еще одна девушка.
— У меня… дело! — пропыхтела она. — Джейн хочет вас видеть!
— Нас? — переспросила Абби.
— Тебя и Винтер! — выпалила посланница. — Она наверху. — И поколебавшись, добавила: — Прямо чокнулась от злости.
«Чокнутая Джейн». Винтер подавила смешок. Ее давняя подруга держит в страхе даже своих подопечных!
— Ну что ж. — Абби отодвинула тарелку. — Похоже, Джейн решила принять тебя в наши ряды. Пойдем. По дороге объясню, что к чему.
— А ты спросишь, можно ли нам послушать Дантона? — напомнила Энди.
— Спрошу.

* * *

Что ты знаешь про откупщиков? — спросила Абби, пока они пробирались через толпу шагавших на завтрак девчонок.
— Ничего, — ответила Винтер. В ее «легенде» упоминался откупщик, но краткому изложению полковника недоставало подробностей. — Разве только, что Дантон их не одобряет.
Их никто не одобряет. Видишь, до войны с налогами все было просто и ясно. В каждом округе был королевский сборщик налогов, и, если кто–то не хотел платить, достаточно было дать сборщику взятку или провезти свой товар тайком, под покровом ночи. Это всех устраивало.
— Кроме казначейства, полагаю, — сухо заметила Винтер.
Абби пожала плечами, показывая, что уж на это ей плевать.
— После войны властям понадобились деньги, чтобы выплачивать долг борелгаям. Тогда Орланко протолкнул на пост министра финансов Грига. Вместо того чтобы назначить в налоговое ведомство какого–нибудь знатного тупицу, Григ выдвинул гениальную идею: не платить борелгаям наличными, а в счет долга продавать им ордера на сбор налогов по округам.
— А борелгаи не берут взяток?
— Дело не только в этом. Прежние сборщики не оставляли себе то, что выбивали из налогоплательщиков. Они просто сдавали собранное в казну и за это получали жалованье. Поэтому выполняли свою работу без особого рвения. Зато откупщику нужно возместить расходы на ордер и вдобавок получить прибыль, чтобы удовлетворить своих вкладчиков.
— Вкладчиков?
— Именно, — с горечью подтвердила Абби. — Говорят, акции откупных компаний пользуются немалым спросом на рынках Виадра. Некоторые торгуют даже на нашей Бирже. Им нет дела до того, останутся ли у плательщиков деньги на еду или сколько голов нужно проломить, чтобы получить прибыль. Откупщикам пытались дать отпор, но те просто стали посылать со сборщиками наемных громил… и позаботились о том, чтобы жандармы закрывали на все это глаза.
Она выразительно потерла большой палец указательным, намекая на мзду.
— Общий смысл я уловила, — сказала Винтер, — но как все это касается вас?
— Дело было до того, как я сюда попала, но, говорят, Джейн как–то сидела в речной таверне, пила и прислушивалась к нытью рыбаков. Им, знаешь ли, приходится хуже всех. Они же должны платить налог с каждого груза рыбы, а в хорошую погоду лодку можно загрузить пять раз. Стало быть, откупщик требует плату за пять партий груза, а если рыбак говорит, что взял за день всего три, откупщик отвечает: «Ага, ты, видно, решил провезти два груза контрабандой, так что все равно плати за пять!» Так что если рыба не ловится или вовсе пришлось остаться дома, потому что у детей горячка, или…
Абби перехватила взгляд Винтер, осеклась и вздохнула.
— Извини, — сказала она. — Меня это так злит. Собственно, потому я и здесь. Как бы то ни было, рыбаки ныли и сетовали на свою горькую участь, и тогда Джейн спросила, что же они сидят сложа руки и не попытаются за себя заступиться. Короче, они еще выпили, а потом всей толпой отправились к ближайшей откупной конторе и подожгли ее. — Абби усмехнулась. — Тут–то откупщики и обнаружили, что жандармы с удовольствием берут взятки за то, чтобы не совать носа в Доки, но заставить их пойти туда встанет гораздо дороже.
— Значит, Джейн начала воевать с откупщиками?
— Не сама по себе, — сказала Абби. — Она подняла на войну население Доков — не хуже какого–нибудь генерала. В конце концов все уладилось. Мы позволяем откупщикам брать то, что им положено, они не гребут лишнего, и каждый остается цел и невредим. И местный люд нам, кхм, всячески благодарен. Она указала жестом в сторону трапезной. — Вот откуда по большей части и берутся все эти яства.
— Так это и есть Кожаны, о которых я столько слышала, — проговорила Винтер.
— Именно, — подтвердила Абби. — Не знаю, откуда взялось это название, но рыбаки обычно носят кожаные фартуки, и мы тоже со временем начали их надевать.
— Вы? Хочешь сказать, ваши девушки участвовали в потасовках?
— Не все, — уточнила Абби, ухмыляясь. — Только те, что постарше. И Джейн никогда никого не заставляла соваться в драки. Они просто не хотели отпускать ее одну.
«Кому–кому, а уж мне вряд ли пристало возмущаться тем, что девушек отправляли драться». Правда, сама Винтер, вступая в армию, вовсе не ожидала, что ей доведется побывать в настоящих сражениях. Все полагали, что Хандар — тихая, скучная и безопасная дыра на краю света. Все прочее вышло как–то… само собой.
— Просто диву даюсь, как вам это сошло с рук, — сказала она вслух.
Как я уже говорила, со временем большинство откупщиков сообразило, куда ветер дует. У них нашлись занятия получше, чем биться головой о стенку. И жандармы к нам сюда заглядывают редко.
— А как же Орланко? Я думала, от него ничто не укроется.
Абби едва уловимо замедлила шаг.
— С этим… сложнее, — проговорила она. — Агента, который ведает в Конкордате этой частью Доков, зовут Финеас Кальб. Между ним и Джейн заключено соглашение…
Абби глянула на Винтер и вздохнула:
— Он следит, чтобы о нас не упоминалось в донесениях, а взамен каждые две недели заглядывает сюда, и кто–нибудь из девушек его… развлекает.
Смысл ее слов доходил до Винтер постепенно — как ползет язычок огня по медленно горящему фитилю гранаты, — но, осознав, что к чему, она взорвалась:
— Что?!
Она не заметила, как повысила голос, и девушки, шедшие мимо по коридору, с любопытством оглянулись. Абби схватила ее за рукав и толкнула в ближайшую приоткрытую дверь, где оказалась кладовая, до половины забитая мешками с картошкой. Винтер яростно развернулась к ней.
— Хочешь сказать, Джейн посылает  девчонок… ублажать агента тайной полиции? — Винтер трясло от злости, хотя она и сама не знала, на кого злится. На Абби? На Джейн? Как она могла пойти на такое после всего, что сделали с ней самой? — Ушам не верю!
— Джейн говорила, что ты не поймешь, — сказала Абби. — Девочки ходят к нему добровольно.
— Еще бы, — процедила Винтер. — Еще бы не добровольно, если не хотят остаться голодными. Знакомая песня.
«И чем она лучше треклятой миссис Уилмор?»
— Нет! — отрезала Абби. — Дай мне договорить! До того как мы это обнаружили, Джейн ходила к нему сама. Мы едва ли не силой добились, чтобы вместо нее пошел кто–то другой. Она… до сих пор не может нам этого простить.
Сбитая с толку Винтер промолчала, медленно остывая. Пользуясь паузой, Абби пинком захлопнула дверь кладовки и повернулась к Винтер.
— Послушай. — Голос ее опасно зазвенел, и в глазах блеснули слезы. — Я знаю, что вы с Джейн старые друзья. Черт возьми, да она столько раз о тебе говорила, что я все это выучила наизусть! Но… год назад тебя здесь не было, верно? Ты смотришь на все это… — Абби с недюжинной силой стукнула кулачком но стене. — Видишь, как здесь опрятно и чисто, но ты понятия не имеешь, чего нам это стоило! Ты не знаешь, сколько довелось трудиться всем нам — и Джейн много больше, чем кому бы то ни было! Так что если она хочет принять тебя в этом доме как давно потерянную и вновь обретенную… сестру… никто не против, это ее выбор. Но не смей, черт бы тебя побрал, даже думать, что ты вправе ее осуждать!
Наступила долгая пауза. Винтер довелось противостоять многим опасностям — великан фин–катар,  охранявший Феор в плену, конная орда искупителей, с визгом несущаяся в атаку, сержант Дэвис, чья ухмылка до сих нор преследовала ее в кошмарных снах, — и на их фоне щуплая девчонка со сжатыми кулачками и горящими, покрасневшими от слез глазами не могла представлять собой никакой угрозы. Но…
«Она права. — Винтер закрыла глаза. — Меня здесь не было. Я не вернулась за Джейн. Она сделала то, что должна была, не для себя одной, но для всех, кто ей доверился, а я — убежала, забилась в щель и пряталась до тех пор, пока некто не выволок меня на свет».
Она протяжно, прерывисто выдохнула:
Извини.
И, открыв глаза, увидела, что Абби, все еще дрожа всем телом, вытирает краем рукава заплаканное лицо.
Прости меня, Абби, пожалуйста, прости. Я… была неправа.
Ничего страшного. — Абби сморгнула последние слезинки и вымученно улыбнулась. — Зря я так на тебя набросилась. В последнее время я сама не своя.

* * *

К удивлению Винтер, сцена в спальне Джейн напоминала совещание в палатке Януса под стенами Эш–Катариона, правда, тут все офицеры были в штатском. Джейн сидела за большим столом, половину которого занимала нарисованная от руки карта Доков — каждый кривой проулок был окружен аккуратными карандашными пометками и комментариями. С одной стороны стола расположились Бекка и Винн, с другой Мин и Крис. Еще два места, справа и слева от Джейн, пока пустовали.
— Долго же вы добирались, — проворчала Джейн.
— Извини, — ответила Абби. Она уже вполне овладела собой, и о недавней вспышке напоминали только покрасневшие глаза. — Нужно было доесть завтрак.
Она села по левую руку от Джейн, а Винтер опустилась на стул справа, который явно предназначался для нее, и опять, уже в который раз, почувствовала себя не в своей тарелке. С помощниками Джейн — если не считать Абби — она до сих пор обменялась едва ли парой слов. Сейчас они в большинстве не сводили глаз с Джейн, но время от времени то одна, то другая искоса поглядывали на Винтер. Откровенной неприязни, впрочем, в этих взглядах не было — скорее любопытство. Винтер их прекрасно понимала. У нее и впрямь не было никакого права здесь находиться.
— У нас неприятности, — объявила Джейн, как только все расселись по местам. — Точней говоря, одна неприятность, и звать ее достопочтенный сэр Сесил–мать–его-Фолстрод.
— Ублюдок Сесил, — проговорила Винн рослая, худощавая, с мускулистыми руками, испещренными бледными штрихами старых шрамов.
— Откупщик, — пояснила Абби, обращаясь к Винтер. — Один из худших.
— Я так понимаю, ты ее просветила? — осведомилась Джейн.
— В общих чертах. — Абби переглянулась с Винтер.
— Какое–то время он соблюдал уговор, — продолжала Джейн, — хотя так с ним и не смирился. Все мы помним, что произошло в последний раз, когда ему вздумалось покуражиться.
«Все, кроме меня», — едва не уточнила Винтер, но, заметив, как остальные опустили глаза, решила, что ей, пожалуй, и незачем знать подробности.
— К несчастью, — сказала Джейн, — Сесил, эта ублюдочная задница, с недавних пор играл на бирже деньгами компании в надежде отхватить жирные комиссионные для себя любимого. — Она постучала пальцем по сложенной записке, лежавшей перед ней на столе. — Во всяком случае, мы так предполагаем. Благодаря Дантону и его придуркам он сейчас на мели и должен как можно скорее поправить свое положение. Это значит, что сегодня ночью он собирается устроить налет на Доки и прихватить с собой всех головорезов, какие только подвернутся под руку.
— И это сущая правда, — подтвердила Мин, читая другую записку. Судя по всему, в коммуне она ведала бумажной работой. Трудно было представить, как она участвует в потасовках. — Дженни с Рынка плоти говорит, он нанял уже почти сотню громил.
Среди собравшихся пробежал шепоток. Лицо Джейн потемнело.
— Да хоть бы и две сотни! — буркнула она. — Если мы сейчас останемся в стороне, значит, мы не в состоянии защитить людей, когда дело доходит до крайности. Ублюдки вроде Сесила набросятся на Доки, словно коршуны. Мы должны остановить его.
— Если даже мы созовем всю возможную подмогу, едва ли наберется больше шести десятков тех, кто готов схватиться с ним, — заметила Абби. — Этого недостаточно.
— У нас есть пара мушкетов, — нерешительно проговорила Крис. — Если разместить кого–нибудь из девушек на крышах, мы…
Никаких мушкетов! — отрезала Джейн. — Одно дело — рукопашная, но если станет известно, что откупщиков в Доках обстреляли,  здесь будет не продохнуть от жандармов.
Наступило долгое подавленное молчание. Винтер осторожно откашлялась.
— Известно, каким маршрутом двинутся эти громилы?
Джейн наклонила голову к плечу.
Более или менее. При них будут фургоны, так что проулками им не протиснуться.
— И ты думаешь, Сесил сам отправится с ними?
— Наверняка. Ему нужно срочно раздобыть деньги, иначе конец. Он будет там.
Интересно, подумала Винтер, это ли было на уме у Януса, когда он отправлял ее к Кожанам? Скорее всего, нет… но с Янусом ни в чем нельзя быть уверенной.
— Тогда, — сказала она вслух, — я хочу предложить вот что…

* * *

Зыбкие пляшущие тени заполняли улицу, метались но мостовой в такт движению людей, несущих факелы, и фонарей, что покачивались на фургонах. Казалось, по обе стороны от нанятых откупщиком громил движется призрачное войско тьмы: зловещие силуэты плыли по фасадам домов, на миг растворялись в ночи и тут же возникали снова, не отставая ни на шаг.
Кроме наемников Ублюдка Сесила, на улице не было ни души. Джейн заранее позаботилась о том, чтобы слух о предстоящем налете разошелся по всей округе. Винтер оставалось лишь надеяться, что заодно не стали достоянием гласности их собственные приготовления. Вражеский караван составляли три пустых, запряженных четверками фургона для вывоза добычи, а за ними катил один–единственный двуконный экипаж; на подножках его маячили лакеи в темных ливреях. Вся эта колонна двигалась под неплотной охраной наемников — небольшими группами они сбились вокруг факельщиков. До слуха Винтер донеслись обрывки разговоров и вспышки хриплого смеха.
Ей невольно припомнились убогая рыбацкая деревушка близ реки Тсель и колонна хандараев в бурых мундирах, шагающая под адский перекрестный огонь. Впрочем, этим наемникам было далеко до выучки аскеров, да и вооружились они дубинками и шестами, а не мушкетами армейского образца. С другой стороны, соратники Винтер были вооружены ничуть не лучше. «Правда, тогда, на Тсели, в нашей роте не было девушек. Кроме меня, конечно. И Бобби, если уж на то пошло».
Сегодня на защиту Доков вышли не только бывшие подопечные миссис Уилмор. На призыв Джейн явилась толпа чумазых молодцев в длинных, закрывающих и грудь, и спину кожаных фартуках. Среди них был Орех, а также, к немалому удивлению Винтер, Кривой Сэл с парой крепких дубовых дубинок; ему явно не терпелось еще разок испытать на прочность свой многострадальный нос. Отряд самой Джейн включал десятка два девушек из ее коммуны, в том числе Крис, Бекку и Винн. Выглядели они крепче, да и держались гораздо уверенней, чем ожидала Винтер.
— Не нравится мне это, — пробормотала Джейн.
План не нравится? — отозвалась Винтер. — Поздновато уже об этом говорить.
— Да не в плане дело. Не понимаю, почему Абби до сих пор не вернулась.
Абби вместе с Молли, Нел, Бекс, Энди и стайкой девиц помладше отправилась послушать речь Дантона на Триумфальной. Джейн, хотя и не без опасений, дала согласие на этот поход, но строго–настрого приказала вернуться до темноты. Солнце давно уже зашло, а об Абби и ее спутницах до сих пор не было ни слуху ни духу.
— Мы справимся, — заверила Винтер. — На баррикаде только и надо, что пошуметь как следует, а потом затаиться.
— За нас я не беспокоюсь, но Абби… — Джейн выругалась и покачала головой. — Зря я разрешила им пойти!
Винтер положила руку ей на плечо.
— С Абби тоже ничего не случится. У нас есть дело, давай не будем от него отвлекаться.
Джейн принужденно усмехнулась.
И то верно. В глазах ее заплясали чертики. — Сидим с тобой в засаде, чтобы хорошенько проучить одну докучливую задницу. Точь-в-точь как в добрые старые времена.
— От души надеюсь, что не точь–в–точь, — если вспомнить, чем обычно заканчивались такие приключения.
— Не всегда же нас ловили на горячем, — возразила Джейн.
— Зато когда ловили, об этом было очень  больно вспоминать, — отозвалась Винтер. — Бьюсь об заклад, у меня до сих пор кое–где отметины на память.
— Надо будет как–нибудь проверить, — ухмыльнулась Джейн. И прежде, чем Винтер нашлась с ответом, выглянула за угол. — Они уже близко. Вот–вот увидят и…
— Яйца Зверя! Вы что это там затеяли?
В первых рядах наемников раздались отборные ругательства. При свете факелов обнаружилось, что улицу перегородила баррикада высотой по плечо — разбитые тележки, опрокинутые столы, доски из рыночных лотков и даже перевернутая лодка, при виде которой Винтер опять вспомнился Хандар. Десятка два защитников, засевших позади баррикады, грозно размахивали подручным оружием.
Винтер и Джейн укрывались в проулке не доходя квартала до баррикады и сейчас оказались позади экипажа, замыкавшего колонну откупщиков. Толпа взбешенных, орущих во все горло наемников перекрывала обзор, и разглядеть отсюда, что творится у баррикады, было затруднительно, зато расслышать — запросто. Чей–то факел взвился над головами, но тут же, описав дугу, канул во тьму под хриплый страдальческий вопль. Видимо, кто–то из наемников попытался вскарабкаться на баррикаду и получил дубинкой по голове. Наемники заорали громче, и противная сторона тоже не осталась в долгу.
Один из громил подбежал к экипажу и замолотил по дверце. Лакей приоткрыл дверцу — ненамного, самую малость, — и теплый свет, просочившись изнутри, полоской лег на лицо наемника.
— Хозяин, там какие–то местные. Засели на улице и не хотят нас пропустить.
Голос с сильным борелгайским акцентом хлестнул, словно плеть в руке облеченного наследственной властью господина:
— Конечно, не хотят! Зачем, по–твоему, я прихватил вас с собой? На прогулку?
— Э-э… ну да… — неуверенно промямлил наемник, — только они вроде как и не думают тронуться с места.
— Ну так троньте их да погоните взашей! И чтоб через десять минут фургоны катили дальше!
— Ладно.
Дверца закрылась. Наемник снял с пояса дубинку и дважды хлопнул ею по ладони, проверяя тяжесть удара. Винтер понимала его колебания. Будь вас хоть сто, хоть двести, но штурмовать баррикаду, когда противник ожидает атаки, не самое приятное занятие, особенно для того, кто окажется в первых рядах.
— Ладно! — громче повторил он. — Хозяин хочет, чтобы эту шваль немедля убрали с дороги. Стройся! Снесем их одним махом!
Отлично, подумала Винтер. Старая добрая тактика. Вперед, в атаку, и никаких сомнений. Никаких хитростей…
Отчего–то ее охватила странная легкость. Почти умиротворение. Эта улица — своего рода поле боя, и вот–вот начнется сражение. Что из того, что биться будут сотни две забияк, а их оружие — дубинки и пинки? Бой есть бой, даже если все пойдет как задумано и обойдется без серьезных жертв. Винтер никогда бы не подумала, что ей будет не хватать такого, но сейчас, сию минуту она была на своем месте,  и подобного ей не довелось испытывать с тех пор, как она поднялась на борт корабля в Хандаре.
«Жаль, правда, что здесь нет седьмой роты». Винтер представилось, как рядом встают Бобби и Графф, как Фолсом надсадно выкрикивает приказы и строй, сверкнув штыками в свете фонарей, мгновенно ощетинивается сотней мушкетов, направленных на толпу наемных костоломов. Да они бы тут же обделались со страху!
— Пора? — спросила Джейн.
«С каких это пор я сделалась командиром?»
План предложила Винтер, но бойцами все–таки заправляла Джейн. Она вгляделась в толпящихся перед баррикадой наемников.
— Еще нет, но скоро. Подождем, пока они не двинутся на штурм.
Через полминуты нестройный крик возвестил о начале атаки, и очень скоро за ним последовали треск, грохот, ругань и стоны.
— Пора, — сказала Винтер.
Джейн оглушительно свистнула в два пальца. На свист тут же отозвались воинственные крики из темноты соседних проулков. Мужчины и девушки вперемешку, по двое–трое, с дубинками и прочим оружием, выскочили оттуда и ринулись прямиком к экипажу, замыкавшему колонну. Джейн, едва пронзительный свист затих, рванула туда же, и Винтер поспешила за ней. На бегу она с сомнением глянула на дубинку, которую ей сунули перед началом предприятия и которая подозрительно смахивала на ножку от стола, и остро пожалела, что у нее нет при себе шпаги.
Основные силы наемников стянулись к голове колонны и были заняты противоборством с защитниками баррикады. Охранять экипаж осталось человек пять–шесть, а бойцов Джейн неслось на них добрых четыре десятка. Охранники стали звать на помощь, но крики их потонули в невыносимом гаме, сопровождавшем драку на баррикаде.
С той стороны, куда бежали Джейн и Винтер, экипаж охраняли трое громил, да еще на подножке торчал ливрейный лакей. Один из наемников дал деру, едва они выскочили из укрытия, но двое других, не раздумывая, прижались спиной к стенке экипажа и подняли дубинки. Первой добралась до них Винн, вооруженная длинным шестом. Видно было, что пользоваться этим оружием ей не внове; с пронзительным криком бросилась она на громилу, метя шестом в лицо, но, когда тот качнулся вперед, пытаясь ответить неуклюжим ударом сверху, Винн проворно скользнула вбок и с размаху врезала другим концом шеста по его лодыжкам. Завизжав от боли, наемник повалился наземь, и его дубинка, вырвавшись из руки, отлетела в грязь.
Джейн, возникшая на сцене вслед за Винн, устремилась прямиком к дверце экипажа, не обращая внимания на наемников. Второй громила взмахнул дубинкой, целя ей в спину, но на него тут же обрушился Орех. Здоровяк перехватил дубинку в движении, выдернул из руки наемника, а затем ударом увесистого кулака припечатал того к стенке экипажа.
Когда Винтер добежала до места событий, Джейн уже рывком распахнула дверцу. Знакомое, едва уловимое движение кисти — и в руке ее блеснуло лезвие. Сжимая нож, она нырнула внутрь экипажа, и возмущенный окрик оттуда тотчас сменился душераздирающим визгом. Винтер глянула на лакея — тот зажмурился, вцепился обеими руками в поручень и не выказывал ни малейшего намерения ввязываться в драку. Кто–то из Кожанов уже стащил кучера с козел и, перехватив вожжи, успокаивал напуганных лошадей. Вверх по улице, у баррикады, по–прежнему царили гам и толчея, хотя крики заметно утихли, зато прибавилось грохота и треска. По плану защитники баррикады, едва заслышав свист Джейн, должны были пуститься наутек.
В проеме дверцы появился тощий долговязый человек в щегольском черном фраке, расшитом серебром, и просторном меховом жакете. Шляпу с него сбили, и волосы на непокрытой голове торчали дыбом; у горла блестело серебристое жало ножа. Рядом с ним возникло кровожадно ухмыляющееся лицо Джейн.
— Проходите, достопочтеннейший сэр, — проговорила она. — Только не спешите, уж будьте так любезны.
Кожаны разразились воплями ликования. Винтер заметила, что кое-кто из наемников двинулся от баррикады в хвост колонны, чтобы выяснить, что там происходит. Она бегом вернулась к Джейн, которая выталкивала Ублюдка Сесила из экипажа.
— Живей! — выдохнула Винтер. — Их надо остановить, иначе вот–вот начнется бойня.
— Вас всех повесят! — заявил Сесил, который явно еще не до совсем осознал свое положение. — Я — признанный законом сборщик королевских налогов! Это бунт против его величества!
— Заткнись, мать твою! — одернула Джейн, ткнув свободной рукой ему под ребра. Сесил тотчас сник. — Ты даже представить не можешь, как мне охота вот здесь, прямо сейчас перерезать тебе глотку. А теперь пошли, и говорить будешь только то, что я тебе скажу, понял?
Винтер двинулась вслед за Джейн к голове колонны. Кожаны заняли позицию меж двух повозок, а наемники стягивались напротив, образуя неровный строй. Стороны щедро обменивались криками и руганью, но до рукоприкладства пока не доходило. У громил было численное превосходство, но идти стенка на стенку они не нанимались. Тем более что Орех в первых рядах Кожанов выразительно взвешивал в руке палку размером с заборный столб.
Джейн, толкая перед собой Сесила, протиснулась вперед. Справа и слева ее прикрывали Орех и Винн, замыкающей шла Винтер. Увидав своего нанимателя в таком бедственном положении, наемники зашептались, загомонили. Ухмылка Джейн стала шире.
— Эй, вы! — крикнула она, обращаясь к наемникам. — Даю вам четверть часа, чтобы убраться отсюда подобру–поздорову. Поход окончен. Сесил, подтверди.
Не слушайте ее! — взвизгнул откупщик. — Я борелгайский дворянин, кавалер! Это отребье не посмеет меня тронуть! Бейте их!
Джейн глянула на Винтер и выразительно закатила глаза.
Вам известно, кто я такая? — осведомилась она. Несколько голосов вразнобой подтвердили, что да, известно, но большинство промолчало. — Вот эти люди — Кожаны, а я — Чокнутая Джейн. Кто еще станет мне указывать, что посметь, а что не посметь?
Среди наемников вновь пробежал шепоток, а Сесил надолго прикусил язык. Дожидаясь, пока к нему вернется дар речи, Орех непринужденно сгибал обеими руками свою здоровенную дубину, и дерево зловеще потрескивало.
— Думаю, — наконец сказал Сесил, — нам лучше сделать, как она говорит. Это все–таки известная и весьма опасная преступница. Я счита… ай!
— Хватит! — бросила Джейн. — Заткнись и помалкивай.
Наемники не преминули последовать совету Сесила. Одно дело — избивать беспомощных обывателей или даже ввязаться в драку с пьяными докерами, и совсем другое — стать на пути у вооруженной банды, не намеренной шутить. К тому же, как трезво заметил один из громил, они уж точно не получат платы, если их нанимателю перережут горло. Лучше смириться с неизбежным и унести ноги, пока целы. В считаные минуты толпа наемников растаяла, и на опустевшей улице остались стонать лишь несколько ранних жертв противостояния у баррикады.
С минуту ошеломленные Кожаны безмолвно переглядывались, не веря, что им так легко удалось одержать победу. Затем чей–то одинокий голос робко крикнул: «Ура!» За ним последовали другие, более бодрые возгласы, и вот уже над улицей взмыл ликующий рев. Винтер оказалась окружена шумной смеющейся толпой, и всяк норовил пожать ей руку или похлопать по плечу.
— Кто–то должен заняться пострадавшими, — сказала Винтер. — И наверное, стоит убедиться, что все эти наемники действительно ушли, а не затаились в укромном уголке.
Голос ее потонул во всеобщем гаме. Винтер попятилась, уходя от назойливых восторгов, но и позади тоже были взбудораженные победой Кожаны; они хватали ее за плечи и ликующе орали ей в ухо. Винтер до крови прикусила губу, комкая край блузки судорожно стиснутыми пальцами.
Спасла ее Джейн.
— Не знаю, как вам, — повысила она голос, перекрыв галдеж и шум, а мне до зарезу нужно выпить!

* * *

Один из Кожанов, по прозвищу Крапчатый — в честь лилового родимого пятна чуть ли не на пол–лица, — оказался владельцем ближайшего питейного заведения. Из кладовой выкатили бочонки с пивом и вином, откуда–то извлекли множество разнокалиберных кружек и стаканов и веселье развернулось вовсю.
К удивлению Винтер, девушки из отряда Джейн налегали на спиртное не менее рьяно, чем любой докер. Кое–кто несколько оторопел от такой удали одетых по–мужски девиц, но большинство, судя по всему, считало их поведение вполне нормальным. Крис, чье бледное лицо разрумянилось от выпитого, уже окружили поклонники, тщетно пытавшиеся ее перепить, а еще раньше Винтер заметила, как Винн увлекает краснеющего юнца из Кожанов к лестнице, ведущей наверх, в номера, — явно в поисках уединения. Бекка в углу залы развлекалась метанием ножей, и, судя по звону монет и разочарованным стонам зрителей, ей сопутствовала удача.
Правду говоря, Винтер и самой не помешало бы выпить. Ей пришлось не на шутку напрячься, чтобы вспомнить, когда она в последний раз напивалась допьяна — в Эш–Катарионе, с Бобби и Феор, в ночь перед тем, как в городе случился пожар. Она с радостью распила бы бутылочку вдвоем с Джейн, но здесь было слишком людно, и это мешало расслабиться. Поэтому она ограничилась глотком пива — по правде говоря, дрянного.
Джейн и сама едва прикоснулась к выпивке. Она сидела недалеко от двери, принимала поздравления и восторженные, с битьем по столу, заверения в вечной благодарности, но при этом все время посматривала то наружу, на улицу, то на дверь чулана. В чулан затолкали Ублюдка Сесила, связанного и с кляпом во рту. Что до улицы, она давно уже отправила одну из девушек к Мин, узнать, нет ли новостей про Абби. Та до сих пор не вернулась, и Джейн это явно беспокоило.
Винтер тоже получила свою долю поздравлений — по ее мнению, больше, чем заслуживала. Джейн утверждала, что именно она придумала весь план действий, хотя на самом деле Винтер предложила лишь устроить обманный ход с баррикадой и захватить самого Сесила, чтобы быстрей покончить с делом. И то нельзя сказать, что это была гениальная идея. Связать противника боем и нанести удар с тыла — чуть ли не древнейшая уловка в учебнике тактики. Будь тут Янус, он наверняка сумел бы одной прочувствованной речью убедить наемников не только сложить оружие, но и вывернуть карманы.
Несмотря на ее протесты, восхваления продолжались, становясь все менее связными. Летняя ночь выдалась теплой, и скоро в зале стало душно. Дым очага смешивался со свечным чадом и теплом взвинченной нетрезвой толпы. Запахи пролитого пива, немытых тел, копоти и мочи пропитали воздух, сгустившись в почти видимые глазу испарения. Странное оцепенение охватило Винтер; недавнее возбуждение схлынуло, оставив ее опустошенной и вялой. Она бездумно пожимала протянутые руки, равнодушно принимала фамильярные похлопывания по плечу, кивала, улыбалась и притворялась, будто не слышит вопросов о том, откуда она взялась или откуда знает Джейн.
Краем глаза она уловила движение у двери и встрепенулась, отгоняя сонную одурь. Народу в зале поубавилось, одни нетвердой походкой отправились по домам, другие поднялись в комнаты наверху. Самые стойкие выпивохи сдвинули вместе несколько столов, и вскоре дело дошло до кабацких песен. Винн и Крис, тоже в этой компании, горланили непотребные строчки так же беззастенчиво, как их собутыльники. В углу залы пристроился Орех, он жадно целовался с девицей, восседавшей у него на коленях, и огромной лапищей шарил у нее под блузкой. Рядом с этим великаном девица казалась маленькой, точно кукла.
Наконец Джейн, сидевшая у самой двери, поднялась с места и направилась к чулану. Минуту спустя она вышла, таща Сесила с кляпом во рту за связанные руки, и решительно поволокла его к выходу. Кое–кто из гуляк, приметив это, одобрительно заулюлюкал вслед. Никто, кроме Винтер, не видел, что на лице Джейн нет ни малейших признаков веселья — только ярость и ледяная, недобрая решимость. Когда Джейн направилась к двери, Винтер не без труда поднялась на ноги и двинулась за ней.
Ночной воздух пах бодрящей свежестью, вдвойне живительной после душного зловония таверны. Джейн задержалась, чтобы поудобнее перехватить пленника за ворот камзола, и быстро оглянулась через плечо — в тот самый миг, когда Винтер вышла из таверны. Глаза Джейн сузились, но она ничего не сказала. Толкнула откупщика, и тот поплелся вперед. Винтер последовала за ними.
Несколько минут они шли в полной тишине, лишь Сесил время от времени поскуливал и стонал. Джейн отвечала ему безжалостными пинками, и в конце концов он притих, приноровился идти ровно, не сбиваясь с шага. Вскоре они вышли к широкой, изрытой копытами и колесами полосе Речного тракта. Здесь уже пришлось держать ухо востро, лавируя между глубокими лужами и кучками навоза.
По другую сторону тракта безмятежно простирались вдаль темные воды реки Вор. Прямо перед ними виднелась западная оконечность Острова, залитая сиянием ночных огней, которое струилось высоко к темному небу. В россыпи огней Винтер не сразу различила угрюмый абрис, но, распознав его, внутренне содрогнулась: то был обветшалый шпиль Вендра, где нынче ночью, во исполнение какой–то зловещей цели Последнего Герцога, горел яркий свет.
Вверх по течению от больших пирсов, где разгружали товарные баржи, тянулись десятки причалов поменьше, наскоро сколоченных из разномастных досок. Обычно здесь стояли пассажирские ялики, небольшие рыбацкие суденышки и прочая речная мелочь, и именно сюда Джейн тычком направила Сесила. Кое–как спустившись по вязкому глинистому берегу, они выбрались на один из таких причалов. В дальнем конце его были пришвартованы три гребных бота. Здесь Джейн наконец остановилась и заставила Сесила опуститься на колени.
До сих пор Винтер молча наблюдала за происходящим, но, когда в руке подруги из ниоткуда возник знакомый нож, она порывисто шагнула вперед.
— Джейн…
Тихо! — бросила та. Таким ее голос Винтер еще никогда не слышала. Больше всего он походил на рычание. Нагнувшись, Джейн срезала у Сесила кляп, но руки развязывать не стала.
— Ублюдок Сесил, — проговорила она. — У тебя было довольно времени, чтобы припомнить, что же ты натворил. Верно?
Сесил хрипло задышал, хватая ртом воздух, и развернулся на коленях, чтобы видеть ее лицо.
— Что тебе нужно от меня? Денег? Я заплачу, сколько ни запросишь, только не… — Нож стремительно скользнул к его горлу, и он зажмурился, судорожно сглотнул, отчего кадык на шее так и заходил ходуном. — Только не убивай.
— Джейн, — сказала Винтер. — Что ты задумала?
Ради бога, Винтер, заткнись и слушай. Сесил, помнишь ту ночь в феврале, когда твои громилы пришли выбивать налог на соль? Они явились в консервную лавку Вейла и стали крушить все, что подвернется под руку.
Затравленный взгляд Сесила метнулся к Винтер и снова остановился на Джейн.
Я не… не помню такого! Мало ли лавок мы разносили за неуплату? С чего ты взяла, что я должен помнить каждый…
До откупщика вдруг дошло, что это не самый уместный способ оправдаться, и он поспешно захлопнул рот.
Кое–кто из моих решил вмешаться, — продолжала Джейн. — Думаю, их подбила на это Бекка. Вейл, видишь ли, женат на ее старшей сестре. Звать на помощь докеров было некогда, так что они отправились в лавку сами — десяток с небольшим девчонок. Скорее всего, Бекка и не подозревала, что в лавке орудуют твои  подручные. Другие пошли бы на попятный, едва услышав имя Чокнутой Джейн, но твоим ублюдкам все было нипочем. По крайней мере, тогда. Что ж… случилась небольшая размолвка, — Джейн невесело ухмыльнулась, блеснув белыми зубами, — разборка, можно сказать. Бекке сломали руку. Прочие получили синяки и царапины. Вейлу это нисколечко не помогло, но, с другой стороны, так сказать, дешево отделались. Вот только одной из девчонок не удалось уйти. Ее, видно, схватили, и, когда наши разбежались, никто не заметил, что ее нет. Мы обнаружили ее утром, когда пришли наводить порядок. Судя по всему, твои подручные полночи по очереди развлекались с ней. Потом, натешившись всласть, перерезали ей горло, как свинье, и бросили тело на куче гниющей рыбы.
Винтер только сейчас осознала, что с силой стискивает кулаки. Голос Джейн был обманчиво спокоен, но под этим спокойствием билось напряжение — так жильная струна, размеренно наматываясь на барабан, постепенно натягивается так, что вот–вот лопнет.
— Я… — Сесил замялся. — Не хочешь же ты сказать, что… Я здесь ни при чем! Я не приказывал им убивать!
— Ее звали Сара, — зловеще ровно проговорила Джейн. — Ей было семнадцать. Она была одной из наших. Хранила у себя томик Писания и перечитывала его каждый день, пока не зачитала почти до дыр. Любила есть брокколи сырой, чтобы хрустело на зубах. Тайно вздыхала по одному пареньку, рыбацкому сыну, но он, думаю, вряд ли подозревал о ее существовании. Она хотела… — Голос Джейн дрогнул, сорвался. Она была одной из наших. Вы надругались над ней, перерезали ей горло и бросили ее в куче гниющей рыбы! 
— Меня  там не было! — выпалил Сесил вне себя от страха. Борелгайский акцент его заметно усилился. — Я не… бош мидвики…  ты не смеешь обвинять меня в том, что натворили какие–то галиан  ворданайские бандиты!
Откупщик шумно, с силой втянул воздух:
Ты же знаешь, с кем мне приходится иметь дело. Шваль, подонки, отбросы общества. Выбирать не приходится!
— Их бы не было в лавке, если б ты их туда не послал! — отрезала Джейн. — Если б ты был благоразумен, как все прочие чертовы откупщики!
— А твоя Сара не оказалась бы там, если бы не ты! — парировал Сесил. Лицо его побагровело. — Блани  Чокнутая Джейн! Шастаешь по Докам, точно принцесса–воин из детской сказки, а эти дурочки слепо следуют твоему примеру! Тебе когда–нибудь приходило в голову, что им жилось бы гораздо лучше, если б ты перестала вмешиваться в их жизнь?
— Я помогаю им.
— Так, как помогла Саре? Вместо того чтобы скромно жить в родительском доме и вести себя, как подобает добропорядочной девушке, она шлялась по улицам и ввязывалась в драки с мужчинами. И посмотри только, к чему это привело! — Узкое лицо Сесила скривилось в хищном оскале. — Блани га таэрбон мидвики.  Знаю, ты хочешь меня убить. Пусть, но я не дам тебе при этом притворяться чистенькой и невинной!
— Ты прав в одном, — процедила Джейн. — Я убью тебя…
— Джейн! — не выдержала Винтер.
Та, уже занеся нож, замерла, словно лишь сейчас вспомнила о присутствии подруги. И, не оборачиваясь, проговорила:
— Я позволила тебе пойти за мной, потому что хотела, чтобы ты услышала, почему я так поступаю. И зря. Уходи, Винтер. Тебе ни к чему видеть то, что здесь произойдет.
«Поздно спохватилась».
— Ты его не убьешь.
— Почему это? Или ты собираешься меня остановить?
— Да, если придется.
Джейн наконец развернулась к ней, выставив перед собой нож. И бессознательно пригнулась, приняв боевую стойку.
— Не шути так. Просто уйди.
Не уйду. — Винтер развела руки, показывая, что в них нет оружия. — Его смерть ничего не исправит, и ты это знаешь.
— Нет, исправит. Для Сары.
— Сара мертва. Ну же, Джейн, опомнись. Будь умницей.
Джейн глядела на нее как затравленный зверь, лихорадочно ищущий путь к спасению.
— Он это заслужил.
— А ты  — нет.
Ты ничего не понимаешь. Я… — Она яростно тряхнула головой. — Да и кто ты такая, чтобы мне указывать? Или ты никого не убивала, когда была в…
— Убивала, — поспешно перебила Винтер. — Но только в бою. Я… не помню, скольких мне довелось убить, но все они были вооружены и хотели убить меня. А этот человек — пленный.
— Разве это важно?
— Должно быть важно! — Винтер прикусила губу. — Кроме того, он неправ. И ты знаешь, что он неправ.
— Ясное дело, неправ! При чем тут…
Сара сама вызвалась пойти в ту лавку. Так говорила Абби: все, кто помогает тебе, кто участвует в твоих делах, действуют по собственной воле. Думаешь, они не знали, что с ними может случиться беда?
— Я…
— Тебе не нужно убивать его, чтобы доказать свою правоту. Пойми, Джейн, — не нужно.
Винтер осторожно сделала шаг вперед и схватила Джейн за руку, отведя вбок подрагивающее острие ножа.
Та что–то пробормотала — так тихо, что Винтер не разобрала ни слова. Прежде чем она успела переспросить, Джейн стремительно развернулась, стряхнув ее руку, и от души пнула Сесила по ребрам. Борелгай, хрюкнув, завалился назад и навзничь простерся на самом краю причала. От следующего пинка он перекатился и, не удержавшись на краю, с глухим стуком упал на дно одного из ботов. От толчка суденышко закачалось на воде, удерживаемое лишь туго натянутым швартовом. Джейн принялась ожесточенно пилить канат ножом и, когда он с треском лопнул, уперлась ногой в планшир и с силой оттолкнула лодку от причала.
— Еще раз увижу тебя в Доках, — процедила она, — убью. Медленно. Понял? Найди себе корабль и возвращайся в свой гребаный Борель или прыгни с моста в реку — мне все едино. Твоя работа в Вордане закончена.
В ответ Сесил разразился потоком борелгайской брани. Бот неспешно удалялся от причала, следуя ленивому течению реки.
— Блани фи’мидвики!  Куда я, мать твою, доплыву, если у меня руки связаны за спиной?
Джейн замахнулась, помедлила секунду, оценивая расстояние, — и метнула нож в лодку, быстро растворявшуюся во тьме. Слышно было, как лезвие со стуком вонзилось в дерево, и тут же пронзительно заверещал Сесил.
— Я пришлю тебе счет за эту чертову посудину! — прокричала Джейн, и бот с единственным пассажиром окончательно скрылся в темноте.
Она долгое время неотрывно глядела ему вслед, стиснув кулаки и дрожа, как туго натянутая струна. Винтер, не зная, как поступить, осторожно подошла сзади и попыталась тронуть за плечо — но Джейн резко увернулась и отступила от края причала. Усевшись на швартовную тумбу, она обхватила себя руками и скрючилась так, словно хотела укрыться внутри себя самой.
— Прости, — проговорила Винтер.
Джейн пробормотала что–то неразборчивое.
Винтер помедлила.
— Джейн?..
— Я сказала — вали отсюда.
Она вскинула голову:
— Уходи. Возвращайся домой. Убирайся, откуда явилась. Оставь меня здесь, с прочим отребьем, и убирайся. 
— Нет. — Сердце Винтер колотилось часто и гулко, в глазах закипали слезы.
— Уходи. 
— Не уйду. Никогда больше от тебя не уйду.
— Твою мать, — пробормотала Джейн и снова сжалась в комок. — Никто не хочет меня слушаться.
Винтер села рядом на отсыревшие доски причала. Когда–то, в «Тюрьме миссис Уилмор», Джейн частенько впадала в паршивое настроение. Винтер по опыту знала, что наилучшее средство в таком случае — молчать. Рано или поздно подруга опять становилась собой.
Ночной город был непривычно тих — ни шума людской толпы, ни цокота копыт и перестука колес. До слуха доносились лишь негромкий плеск реки да мерное поскрипывание рыбацких суденышек у причалов. Издалека донесся свист — жандармский патруль вызывал подкрепление. Где–то залаяла собака.
— Она была одной из нас, — сказала Джейн. — Она пошла за мной, потому что верила, что я смогу ее защитить. Я ей это обещала.  И привела ее сюда, и она… погибла.
— Знаю.
— Ничего ты не знаешь! — вспылила Джейн. — Тебе не понять, каково это. Я в ответе за них, и…
Винтер придвинулась ближе. Джейн не отшатнулась, и тогда она бережно обвила рукой ее плечи.
Ошибаешься, — сказала она. — Я тебя понимаю. Здесь, наверное, только я и способна тебя понять.
Винтер вспомнились засада у реки, атака вверх по склону, под пушечным огнем аскеров, долгий изнурительный поход через пустынное сердце Большого Десола. И видение, которое сама она предпочла бы считать кошмарным сном: обреченное каре в темноте подземелья под храмом, гнилостно–зеленые огоньки мертвых глаз, когти мертвецов, тянущиеся к живым со всех сторон. И лица солдат, увидевших ее. Облегчение — вот что было написано на этих лицах. «Как будто теперь, когда я с ними, все непременно пойдет на лад». Одно воспоминание об этих лицах было как удар под дых. Она все–таки сумела вывести их оттуда, но…
Но не всех.
Еще глубже, в самых недрах сознания шевельнулось нечто.  Легкое, едва уловимое подрагивание хвоста, слабый, крохотный отблеск света на изжелта–белых клыках — образ змеи, все так же свернувшейся кольцами в своем логове. То, что она обрела той же ночью, помимо кошмарных видений. Инфернивор. 
Джейн уже расслабилась, обмякла, безвольно уронив руки вдоль тела, опустила голову на ее плечо. Так они просидели довольно долго.
— Пора возвращаться, — наконец сказала Винтер. — Иначе все будут голову ломать, куда это мы подевались.
— И как пить дать придут к неверному выводу, — отозвалась Джейн.
Она вновь улыбалась, и улыбка ее была прежней, безумной и заразительной. Она ловко спрыгнула с тумбы, схватила Винтер за руку и рывком подняла на ноги, закружив, как в танце. На миг лица их оказались совсем близко, и Джейн, подавшись вперед, коснулась губ Винтер быстрым легким поцелуем.
— Пойдем, — сказала она. — Уже, наверное, скоро начнет светать.
К тому времени, как они добрались до таверны Крапчатого, горизонт на востоке и впрямь осветился первыми лучами солнца, и они полагали, что не застанут в таверне ни души. Вопреки ожиданиям, в зале оказалось полно народу: и Кожаны, и те из девушек Джейн, кто решил заночевать в таверне. Вид у всех был взъерошенный, словно они собирались впопыхах; одну из них явно вытащили из постели в чем мать родила, поскольку щеголяла она в одной простыне, завернувшись в нее, точно в кокон.
Общее внимание было приковано к молоденькой девушке, почти девочке, которую окружила толпа. Это была Нел. Очки ее съехали набок, испачканная сажей одежда кое–где порвана. Казалось, она вот–вот расплачется, но, когда в таверну вошла Джейн, девушка просияла.
— Джейн!
Все разом обернулись к вошедшим, и под этими взглядами они замерли на пороге как вкопанные. Джейн ошарашенно моргнула.
— Что такое? — резко спросила она. — Что, черт возьми, стряслось?
— Ее схватили! — выпалила Нел, сдерживая слезы. — Их всех схватили! Я хотела помочь, но что я могла сделать? Только спрятаться. Потом жандармы перекрыли мосты, и я никак не могла пробраться сюда. Я хотела…
Она осеклась, горестно шмыгая носом.
Джейн шагнула к ней:
— Успокойся. Кто схватил и кого?
— Абби, — всхлипнула Нел. — Они схватили Абби, и Молли, и Бекс, и всех остальных.
— Жандармы арестовали Дантона, — объяснил Кривой Сэл, — и Конкордат устроил облаву на всех, кто хоть как–то причастен к его делам. Говорят, почти сотню человек загребли прямо там, где он выступал, а теперь агенты Конкордата рыщут по всему городу и хватают кого ни попадя и невесть за что. Все засели по домам и заперлись на все замки от греха подальше.
— Их повезли прямиком в Вендр! — прорыдала Нел. — Все так говорили!
Джейн молчала, пытаясь переварить услышанное. Винтер шагнула вперед и встала рядом.
— Нельзя же арестовывать людей только за то, что они слушают речи, — проговорила она и запнулась, окинув взглядом мрачно–встревоженные лица. — Или все–таки можно?
— Чертов Последний Герцог может делать все, что пожелает, — отозвалась Крис и сплюнула на пол. — Кто его остановит, ежели король помирает?
— Всем известно: кто попал в Вендр, назад уже не выйдет, — вставила Винн.
— Разве что ночью, — уточнила Бекка, — разрезанным на куски.
— Король болен, — сказал Орех, — а принцесса совсем еще ребенок, да притом хиленькая. Если кто и правит Ворданом, так это герцог — а он на побегушках у Бореля и Истинной церкви. Бьюсь об заклад, после того как Дантон разорил борелгайский банк, хозяева устроили герцогу недурную трепку. Неудивительно, что он так взбеленился.
Винтер прикусила губу. Мысль, которая пришла ей в голову, не вызывала воодушевления. «Если кто сумел бы вызволить Абби и всех остальных — это Янус». Он министр юстиции, в конце концов, да и враг Орланко. Правда, вполне вероятно, что он не сможет этого сделать. Или сможет, но не захочет. Одному богу известно, какое решение примет Янус. И даже если бы он взялся помочь, Винтер неизбежно пришлось бы сознаться Джейн и всем прочим, что ее заслали шпионить за Кожанами.
— Винтер! — окликнула Джейн. — Пошли.
С этими словами она круто развернулась и направилась к выходу. Поглощенная своими мыслями Винтер на секунду замешкалась, но тут же бросилась следом.
— Эй, погоди! — крикнул Кривой Сэл. — Куда это ты направилась? Джейн обернулась, и глаза ее хищно блеснули в чадном свете очага.
— Куда же еще, по–твоему, я могу направиться?
Орех поднялся, выпрямившись во весь свой немалый рост — словно развернули гигантский складной мольберт.
Тогда я иду с тобой. Там схватили не только твоих девчонок.
Джейн глянула на Ореха, затем на Винтер, снова перевела взгляд на великана — и коротко кивнула. Когда она направилась к выходу, за ней бросились все, кто был в таверне.

Маркус

— Здравствуйте, капитан, — проговорил Ионково. — Это ведь вы, полагаю?
В камере под кордегардией горела одна–единственная свеча, еле раздвигая тьму жалким кругом золотистого света; на дальнюю стену падали длинные угловатые тени решеток. Койку, где лежал Адам Ионково, скрывала темнота, и видно было лишь, как мерцают, отражаясь в его глазах, зыбкие недужные отблески свечного пламени.
Маркус постоял на пороге, борясь с желанием хлопнуть дверью и уйти восвояси. Вместо этого он бесшумно шагнул в камеру и плотно прикрыл дверь за собой.
Прошло уже несколько часов с тех пор, как Гифорт с усиленным отрядом жандармов двинулся исполнять его приказ. Синее дневное небо налилось исчерна–лиловым, а о вице–капитане по–прежнему не было ни слуху ни духу. Маркус, насколько хватило сил, занимал себя просмотром архивных документов. Потирая уставшие глаза, читал и перечитывал сводки, отчеты, донесения, сопоставлял, исследовал, изучал. Выискивал хоть что–то, хоть малейший ключ к разгадке, с каждым часом утверждаясь во мнении, что так ничего и не найдет. Гифорт был слишком осторожен, а отчеты чересчур расплывчаты, неопределенны. Янус, возможно, и сумел бы сделать блестящий логический вывод из бессвязного набора странностей и несоответствий, но Маркусу такой подвиг был не по плечу.
Осознав, что на сегодня с него хватит, он запер архивные папки в ящике стола и отправился бродить по коридорам. С наступлением вечера огромное старое здание почти опустело — большинство дежурных жандармов патрулировало город, и лишь кое–где за столами трудились немногочисленные клерки и писари ночной смены. Верхний этаж был совершенно пуст; Маркус обошел его, то и дело поглядывая в окна, забранные помутневшим от старости стеклом. На западе еще ослепительно ярко пылал закат, но на востоке набрякли непогодой темные тучи, которые разрастались на глазах, приближаясь к городу.
Наконец он оказался здесь, в единственном месте, где ему быть не следовало, в обществе того, с кем ему запрещено было говорить. С тем, кто — возможно — имел ответы на терзавшие Маркуса вопросы.
— Это я, — вслух ответил Маркус.
— Я по–прежнему жду встречи с вашим полковником Вальнихом, — заметил Ионково. — Но пока он не соизволил оправдать мои ожидания.
— У него много дел, — сказал Маркус. — Король назначил его министром юстиции. Боюсь, ему некогда заниматься тобой.
— Или вами? — отозвался Ионково. Он сел на койке, и зыбкий неверный свет упал на его худое лицо.
«Он пытается меня поддеть, вот и все». Как может узник, запертый в камере, знать о том, что происходит снаружи?
— Я пришел узнать, склонен ли ты говорить.
— Капитан, я буду счастлив поболтать  с вами, но если вы имеете в виду, склонен ли я рассказать то, что вам так нс терпится узнать… Ионково пожал плечами, — мое предложение остается в силе.
— Я не намерен заключать с тобой сделку, — отрезал Маркус.
— Отчего же? Кому вы на самом деле служите, капитан?
— Своей стране. Королю.
Понимаю. Как думаете, сообщил ли полковник Вальних его величеству о том, что произошло с Джен Алхундт?
Маркус неловко шевельнулся, на миг замявшись.
— Король болен.
— В таком случае министру военных дел. Или министру информации. Или кому бы то ни было. — Ионково улыбнулся. Игра теней превратила его лицо в подобие черепа. — Мы оба знаем, что он этого не сделал. Он отправился в Хандар за сокровищами Короля–демона. Полагаете, это входило в его служебные инструкции?
Маркус ничего не сказал. Свеча оплывала, в камере становилось темнее. Казалось, что тени густеют, текут, собираясь вокруг обитателя камеры.
Улыбка Ионково стала шире.
— Так кому же вы служите, капитан, сохраняя его тайны? Короне? Или Янусу бет Вальниху? Что сделал он, чтобы заслужить такую преданность?
— Спас мне жизнь, — пробормотал Маркус. — И не однажды. И тогда, в пустыне, он спас всех нас.
— Стало быть, он хороший солдат. Однако же вам, как и всякому другому, известно, что и хорошие солдаты могут сбиться с правильного пути.
«Адрехт».
Маркус завороженно смотрел на неясный силуэт собеседника. Разумеется, он знает про Адрехта. И мятеж, и его последствия наверняка были подробно описаны в донесениях.
— Капитан, — продолжал Ионково, — позвольте сказать вам вот что. Вы знаете, кто я такой и на кого работаю. Знаете, каковы их цели. И, в отличие от всех остальных — там, снаружи, — он очертил жестом широкий полукруг, — вы знаете правду. Демоны не выдумка из страшных сказок — они существуют на самом деле. Магия также не выдумка она существует и может быть смертельно опасна. Теперь возьмем наш орден. Люди больше не верят в демонов, и мы вынуждены действовать тайно. Наши враги могущественны и абсолютно безжалостны, и мы вынуждены прибегать к любым методам, какие нам только доступны. Однако можете ли вы сказать, что мы неправы, а Вальних прав? Зачем ему искать обладания Тысячей Имен, если не для того, чтобы их использовать — как некогда Король–демон?
— Он мой командир, — прошептал Маркус. — Он назначен Короной.
— Короной, которая ведать не ведает о его планах, — гладко отозвался Ионково. — Если бы вы, капитан, обнаружили, что Вальних замышляет убить короля, ваш долг — будь он даже ваш командир — состоял бы в том, чтобы остановить его. Разве не то же самое происходит сейчас? Он предает не только свою страну, но все человечество — нашему извечному и всеобщему врагу!
«Рано или поздно, капитан, всем нам приходится что–то принимать на веру».
Маркус открыл рот, чтобы заговорить, но заколебался и передумал. «Почему я пришел сюда? Потому что и сам думал о том же?»
— Я… — начал он и вновь осекся. — Я не…
В наружную дверь громко и часто застучали. Маркус заранее приказал, чтобы его не беспокоили, и от этого стука сердце в его груди подпрыгнуло, словно мячик. Повернувшись спиной к Ионково, он рывком распахнул дверь и увидел, что на пороге стоит, тяжело дыша, шестовой Эйзен.
— Нарочный из города, сэр! — выдохнул он.
— Что случилось?
— Беспорядки, сэр! После того как вице–капитан арестовал Дантона, люди начали собираться на улицах. Конкордат приступил к задержанию зачинщиков, но это лишь ухудшает положение.
Еще бы не ухудшало! О чем только думает Орланко?
— Гифорт вернулся?
— Он доставил Дантона в Вендр…
— В Вендр?! Зачем?
— Решил, что так будет безопасней, сэр. Вендр — это крепость. С отрядом вице–капитана и местным гарнизоном там можно отбиться от целой армии.
Маркус воззрился на него, холодея от неприятного предчувствия. Вендр! Да, безусловно, это крепость — но крепость на оконечности Острова, куда без помех доберется разъяренная толпа. «И притом в ведении людей Орланко. Не нравится мне это, совсем не нравится».
— Может он привезти Дантона сюда?
Кордегардия, конечно, куда слабее укреплена, но она, по крайней мере, далеко от центра города.
— Никак нет, сэр. Именно поэтому он отправил нарочного. На улицах столько народу, что он не рискует покидать Вендр.
— Яйца Зверя! — выругался Маркус. — Собери всех, кого сможешь найти, кто способен держать мушкет. Мы отправляемся в Вендр.
— Так точно, сэр!
Капитан решительно зашагал прочь, предоставив Эйзену запереть за ним дверь камеры. Вопреки дурным новостям, шагалось ему легко. Хотя почему вопреки? Сообщение Эйзена враз изгнало из его головы все мысли об Ионково и Янусе, и мир сузился до привычных рамок. Его солдаты попали в беду — и сейчас капитан Маркус Д’Ивуар совершенно точно знал, в чем состоит его долг.

Часть третья

Орланко

Паутина всегда была ярко освещена изнутри, но сегодня ночью пылал огнями даже фасад здания.
Повинуясь слову Последнего Герцога, в город хлынула армия теней. Поодиночке и группами, верхом и в обшитых броней фургонах, следуя полученным предписаниям, они образовали поток горящих фонарей, сверкающей стали и черных шинелей, плещущих полами на ветру. Широкий поток, вытекая из ворот Онлея, устремлялся к городу.
Вот оно — еще одно преимущество единообразной формы, черной шинели, так прочно запечатленной в сознании толпы. В Конкордате на каждого шпиона и убийцу приходилось по два письмоводителя и счетовода, а потому в ночи, подобные этой, остро ощущалась нехватка рабочих рук. Однако возьмите тишайшего младшего аналитика, полоумного малого, кому в жизни не доверяли дела серьезнее, чем складывать числа в столбик, обрядите его в зловещую черную кожу — и вот уже перед вами агент Конкордата, наводящий ужас исполнитель воли всезнающего и всесильного Орланко. И неважно, что, дай ему меч или шпагу, он сумеет только порезаться. Обыватели беспрекословно подчинятся, подгоняемые жуткими призраками, что породило их собственное воображение. Разве не замечательно?
Разумеется, всегда оставались поручения, которые нельзя было доверить переодетым писарям. Орланко пролистал первые донесения — они уже непрерывно поступали ему на стол — и поднял выжидающий взгляд на ступившего в кабинет Андреаса.
— Вы меня вызывали, сэр.
Вызывал. Согласно твоему отчету, ты установил, кто стоит за Дантоном.
— Лишь частично, сэр. У меня есть источник среди заговорщиков, но его осведомленность ограниченна.
— Но тебе известно, где они проводят собрания.
— Полагаю, что да, сэр.
— И ты думаешь, они соберутся сегодня?
Почти наверняка, сэр. Арест Дантона по приказу министра юстиции взбудоражил всю столицу.
— Вальних, — с горечью проговорил Орланко. — Предполагалось, что это… препятствие будет устранено еще в Хандаре.
— Так точно, сэр, — ровным голосом подтвердил Андреас.
— В своем отчете, — продолжал герцог, — ты рекомендуешь не предпринимать немедленных действий против этой… группы заговорщиков.
Именно так, сэр. Подозреваю, существует некий ближний круг, куда имеют доступ только старшие члены группы. Мой источник утверждает, что денежные средства для поддержания заговора получены от спекуляций на бирже, но это очевидная чушь. Наверняка за этими щенками стоят солидные толстосумы. Если дать заговорщикам повариться в собственном соку, мы рано или поздно обнаружим этих благотворителей.
Орланко побарабанил пальцами по столу. Обычно они именно так и поступали. После того как подцепишь добычу на крючок, наилучшее решение — позволить ей еще какое–то время потрепыхаться на свободе, особенно если объект уже ощутил на затылке дыхание облеченных властью преследователей. Всегда занятно наблюдать, как эти господа мечутся, пытаясь ускользнуть от возмездия.
К сожалению, нынешняя ситуация далека от обычной. «Корабль подходит к рифам, — подумал герцог. — Если сумеем провести его узким безопасным проходом, дальше можно будет идти без опаски, под всеми парусами, и тогда уж найдется время избавиться от корабельных крыс».
— Арестуй их, — сказал он вслух. — Сегодня же. Возьми столько людей, сколько сочтешь нужным. Я хочу, чтобы как можно больше заговорщиков осталось в живых для последующих допросов. Прихвати также своего осведомителя и помести его с другими. Пускай послушает их разговоры — вдруг скажут что–то стоящее.
Андреас едва заметно поклонился.
— Слушаюсь, сэр, — сказал он. И, помявшись, добавил: — Возможны затруднения.
— Вот как?
Вам известно, что несколько агентов следили за этими заговорщиками — и они были найдены мертвыми в тот день, когда банк обанкротился.
Очевидно, они позволили себе проявить беспечность. Заговорщики — отчаянная братия.
— Точно так, сэр. Один из тех агентов прислал мне заключительный отчет с весьма многообещающими сведениями, которые в итоге привели нас в тупик. Когда наши люди подвергли отчет анализу, в тексте обнаружились несоответствия. Сейчас я уверен, что это дело рук…
— Серой Розы, — перебил Орланко, не трудясь убрать из своего голоса скучающие нотки. — Андреас, у тебя навязчивая идея.
— Но, сэр, это единственное здравое объяснение! И наводит оно на тревожные мысли. Если наши шифры рассекречены…
— Наши шифры составлены лично мной, — опять прервал его герцог. — И составлены так, что, если чей–нибудь личный шифр попадет в руки противника, это никоим образом не затронет нашу безопасность.
— Я знаю, сэр, но если это и впрямь Серая Роза, то она знает наши методы и приемы, и ей не составит труда нанести чувствительный удар. Я думаю, что…
— А вот это так или иначе неважно! — отрезал герцог. — Ты знаешь, где собираются заговорщики. Ступай и возьми их под арест. А если вдруг столкнешься с Серой Розой, даю тебе разрешение убить ее.
Мгновение казалось, что Андреасу не терпится возразить, однако он быстро справился с собой и обрел привычный бесстрастный вид. И низко поклонился, качнув полами потертой кожаной шинели.
Как прикажете, сэр. Я приступлю к делу немедля.
Андреас бесшумно удалился, и герцог вновь устремил взгляд на донесение, которое просматривал перед этим разговором, борясь с нарастающим раздражением и, что досадней всего, беспокойством. Так или иначе, можно не сомневаться, что решающий момент близок.
«Вальних. Все зависит от Вальниха».
Именно он решил арестовать Дантона — ход, безоговорочно ведущий к беспорядкам в городе. Орланко не понимал, какую игру ведет новый министр юстиции, что всесильному главе Конкордата казалось непривычным и в высшей степени неприятным. Времени, чтобы остановить Вальниха, не было, и Орланко принял наилучшее решение из доступных ему.
«Если Вальних хочет довести город до кипения, поглядим, что он скажет, когда кипящие страсти хлынут через край». Агенты Конкордата, рассыпавшись по городу, брали под стражу всех агитаторов, всех смутьянов, всех, кто печатал клеветнические газетенки и разнузданные памфлеты. Аресты начались на закате дня и продолжались до зари; отряды в черных шинелях рыскали по городу, выламывали двери домов, выволакивали на улицу перепуганных до смерти мужчин и женщин в ночных сорочках и свозили их к угрюмой громаде Вендра.
Стычки неизбежны, даже со смертельным исходом. Это лишь усилит воздействие на обывателей.
Улицы займутся огнем. Грянут бунты, грабежи, беспорядки. Потом не составит труда свалить вину на Вальниха. В конце концов, именно арест Дантона по его приказу стал той самой искрой, что подожгла пороховой погреб. К тому же поддержание общественного порядка суть обязанность жандармов и Министерства юстиции. Это им необходимо благоволение обывателей. Конкордату нужно лишь одно — страх.
Потом, когда король умрет — а аналитики Орланко утверждали, что, вопреки всем стараниям Индергаста, это произойдет уже сегодня ночью, в крайнем случае завтра, — у Вордана будет новый монарх. Именно то, чего герцогу отчаянно недоставало все эти годы, краеугольный камень его незыблемой власти. Ручной болванчик на троне, королева, которая сделает все, что ей скажут. Как только она сядет на трон, Вальниха можно будет сместить, а всех заключенных выпустить на свободу, чтобы народный гнев сменился народным же ликованием. Дантону придется умерить бунтарский пыл своих речей, иначе его тоже со временем можно будет заменить. Орланко получит громадное удовольствие, показав Рэкхилу Григу, к чему приводит отступничество.
Что до Вальниха, однажды темной ночью он попросту исчезнет. Его скрутят, как ягненка, подготовленного на убой, и передадут Черной Курии. Это ублажит понтифика, а кроме того, думал герцог, будет как нельзя более уместным и надежным способом навсегда избавиться от этого человека.
Он проведет корабль через рифы. Проход узок, и с обеих его сторон кипят буруны, но он, безусловно, есть. Там, в конце пути, королева и весь город восславят его имя, восславят того, кто сохранил Вордан в годину тяжких испытаний.
Медленная улыбка раздвинула губы герцога, грезившего о будущей славе.
А пока — да разгорится огонь смуты!

* * *

Если бы этим вечером над Йорданом парил не геральдический, а самый настоящий орел, он решил бы, что город и впрямь охвачен огнем, — и ему можно было бы простить это заблуждение.
В воздухе стоял влажный жар прачечной, и душные испарения сгустились настолько, что стали почти осязаемы, — каждый глоток этого воздуха давался с трудом. Жара лишила горожан сна и обычного благодушия, а взамен принесла сильнейшее раздражение. Ребятишки раздевались догола и плескались в реке у берега, прыгая в воду с причалов, а кто похрабрей, и с мостов. На Триумфальной площади собрались в ожидании речи Дантона тысячи обывателей. Уже начинались потасовки, когда прибыли жандармы, а вслед за ними явились и арестные команды Конкордата.
Улицы по всему городу панически пустели при виде фигур в черных кожаных шинелях, что плечом к плечу неуклонно двигались от одного обреченного жилища к другому. Дети плакали, когда агенты Конкордата кувалдами ломали двери, женщины причитали, видя, как бесцеремонно обыскивают их дома. Беда не заставила себя ждать. Печатник крамольных памфлетов, не желая угодить в Вендр, попытался бежать и, прыгнув из окна третьего этажа, разбился насмерть. Другой горожанин, всего лишь выступавший в таверне с речью против откупщиков, выстрелил из пистолета в агентов, которые пришли взять его под арест; он промахнулся, но взбешенные шпики нанесли ему больше десятка ножевых ран и бросили истекать кровью на пороге собственного дома. Женщин выволакивали из постелей и гнали по улицам в одних ночных сорочках. Черные бронированные фургоны неутомимо сновали туда и назад, доставляя рыдающий груз в чрево Вендра.
Вначале почти весь город оставался погружен в темноту: устрашенные ворданаи задули лампы и свечи в домах в надежде, что так их минует гнев Конкордата. Впрочем, даже и в этой темноте тут и там мелькали островки огней. Примыкавшее к Университету Дно представляло собой сплошную полосу света. В тавернах и питейных заведениях под доброй сотней разноцветных вымпелов студенты и богема всех мастей кричали и бранились, пили и разбивали стаканы о стены.
Они все сильнее расходились с каждой вестью о новых зверствах, подлинных и порожденных чьей–то фантазией. Больше дюжины женщин подверглось насилию в Старом городе. Два десятка священников Свободной церкви искалечены за богохульство (с точки зрения Элизиума). Полсотни хладнокровно застрелено в трущобах Канав. Еще несколько сот агентов Конкордата направляются в город… нет, на самом деле это борелгайские наемники, собранные банками и одетые в черные шинели, а в Вордан их тайно переправил Последний Герцог ради укрепления своих позиций… да нет же, это мурнскаи,  Черные священники, их послали изничтожить еретиков под корень.
В другом конце города, в Доках, горела еще россыпь огней. Вначале она была невелика, но как раскаляются угли, почуяв живительное дыхание кузнечных мехов, так и они разгорались все ярче. Их становилось все больше, и ручейки огня текли по лабиринту кривых улочек и проулков, огибая рыбные лавки и склады, тянулись вдоль реки и заполняли площади. Там были факелы — сотни факелов, свечи сальные и восковые, горящие головни и фонари с выпуклым стеклом. Ручейки слились в поток, и, придя в движение, он медленно, но неотвратимо двинулся к Речному тракту и далее на восток вдоль берега — туда, где поднимался Великий Мост.
Оказавшись на противоположном берегу, этот огненный поток повстречался с другими — из Нового города и Старого города, из Дна, и даже из процветающих и добропорядочных кварталов Северного берега. Огни факелов с разных сторон столкнулись друг с другом, закружились, словно колеблясь, на одном месте, и наконец решительно, все до единого, повернули на запад, чтобы хлынуть к подножию отвесных черных стен Вендра.

Глава десятая

Расиния

К тому времени, когда Расиния наконец выбралась из Онлея, она была почти вне себя от злости.
За стенами дворца, в городе, разворачивались невиданные события, на улицах бушевали страсти. Между тем она почти до рассвета шагу не могла ступить из дворцовых покоев, принимая непрерывный поток высокопоставленных посетителей. Каждый из них перед тем побывал у одра ее отца и счел своим долгом лично доставить принцессе весть о том, что в состоянии его величества пока не произошло никаких перемен. Разумеется, все они прекрасно знали, что король умирает, а потому графы и прочие носители благородных титулов спешили обеспечить себе благосклонность нового монарха. С каждым очередным посетителем вынужденная учтивость Расинии иссякала, и наконец ее терпение лопнуло. Сот объявила, что у принцессы случился приступ истерии и ее высочество, приняв снотворное, улеглась в постель, — а затем Расиния и ее камеристка улизнули из дворца.
Оставить отца было нелегко. С другой стороны, Индергаст и не позволил бы ей находиться при нем; и в любом случае Расиния считала, что, узнай отец все обстоятельства, он и сам безоговорочно одобрил бы ее решение. Благо страны и Короны превыше всего, даже семейных уз. Закрыв глаза, Расиния наскоро, без слов, помолилась. «Продержись еще хоть сутки, папа! Знаю, ты страдаешь от боли, но, пожалуйста, дай мне еще хоть один день!» Даже эта безмолвная просьба обожгла ее горьким раскаянием и стыдом.
Небо на востоке уже светлело, предвещая зарю, но во всех закоулках Дна так же жарко горели фонари и факелы. В кофейнях было не протолкнуться, разноцветные вымпелы обвисли в безветренной духоте, и на прохожих, что она видела в окно экипажа, красовались нарукавные повязки, ленты и прочие знаки политических пристрастий. Расиния сунула четки в карман и потрогала брошь, приколотую к ее плечу, — бабочку с синей, зеленой и золотистой полосами на крыльях. Она пока не заметила никого, кто носил бы те же цвета, и уже начинала беспокоиться.
Повсюду, куда ни глянь, мелькали газетные листки и памфлеты — свежеотпечатанные, влажно пахнущие дешевой типографской краской. Наверное, все щелкоперы и частные печатники трудились не покладая рук, а мальчишки, что обычно торговали их товаром по пенни за штуку, сейчас бесплатно раздавали охапки газет всем желающим приобщиться к последним новостям. Всякий листок, отпечатанный больше часа назад, уже считали устаревшим и безжалостно бросали ради более свежего чтива, так что мостовую, по которой с дребезгом и хрустом ехал экипаж, густо выстилали брошенные за ненадобностью газеты. Оставалось лишь гадать, насколько велики запасы бумаги на столичных складах и что будет, когда они окончательно иссякнут.
Наконец Расиния краем глаза заметила вывеску «Синей маски», но толпа, заполнявшая улицу, стала такой плотной, что экипаж не катился, а едва полз вперед. Терпение принцессы лопнуло, и, пинком распахнув дверцу, она нырнула в водоворот возбужденной, захваченной спорами молодежи. Обогнув пятачок, где буйная ватага утопистов ожесточенно дискутировала с под–под–подкомитетом рационалистов, она пересекла улицу и заняла позицию у витрин кофейни. Отсюда хорошо был виден сине–зелено–золотистый вымпел «Маски», вяло повисший в длинном ряду себе подобных.
Рядом из ниоткуда возникла Сот. Расинии подумалось, что ее спутница обладает приятнейшим свойством: в любой толчее можно не опасаться, что она отстанет.
— Настоящий бедлам, — сказала принцесса вслух. — Здесь, наверное, собралась добрая половина Университета.
— И не только Университета, — мрачно отозвалась Сот. — Здесь опасно. Мы должны вернуться.
— Сот, все это — дело наших рук. Обратно пути нет… да и экипаж вряд ли удастся развернуть, — прибавила она с нарочитой веселостью, хотя в этом гаме ее могли подслушать, только если бы она горланила что было сил. — Идем. Заглянем в «Маску», узнаем, есть ли там еще кто из наших.
И они двинулись дальше, шаг за шагом продираясь через толпу. Казалось, все университетские фракции и кружки в полном составе вышли на улицу, по мере сил пытаясь контролировать незаурядные события. Реюнионисты громко превозносили преимущества объединенной церкви, республиканцы вторили лозунгу Дантона о созыве Генеральных штатов, а утописты, расколотые на сотни непримиримых группировок, потрясали зачитанными до дыр экземплярами «Прав человека» Вуленна. Оравы феодалистов со старинными флагами осыпали бранью монархистов, по–своему продолжая сражения эпохи Фаруса IV, который скончался и был погребен задолго до рождения Расинии. И повсюду, куда ни глянь, — газетные листки и памфлеты: аршинные, вкривь и вкось набранные разномастными шрифтами заголовки, с кляксами типографской краски из–за неисправности станков, полные всевозможных ухищрений, на которые шли печатники, чтобы привлечь внимание к своей продукции. Тут и там торчали экипажи, точно так же застрявшие в толчее и брошенные пассажирами на произвол судьбы; кучеры, восседая на козлах, резались в карты и с философским спокойствием дожидались, пока схлынет толпа. Судя по явственной вони конского навоза, кое–кому приходилось ждать уже долго.
Минут десять Расиния кое–как продвигалась лишь благодаря энергичной работе локтями — и вдруг вырвалась на свободу. Улица перед «Маской» была совершенно пуста. Буйная толпа полукругом огибала вход, словно на это место были наложены злые чары. Внутри царила темнота, и она не сразу почувствовала неладное. Окна таверны — огромные, дорогие, из цельных кусков стекла — были разбиты вдребезги, и груды осколков блестели на мостовой.
— О господи! — Расиния невольно качнулась вперед, и тут же рука Сот стиснула ее плечо, удерживая на месте. — Что за чертовщина?
Она лихорадочно огляделась по сторонам и ухватила за руку подвернувшегося кстати индивидуалиста. Тот лишь протестующе пискнул, когда его выдернули в зловещий полукруг пустоты.
— Что случилось?
Наткнувшись на непонимающий взгляд, принцесса повысила голос:
— Что здесь, черт возьми, произошло?
Пойманный, веснушчатый парнишка с рыжеватыми локонами и ошарашенной физиономией, глянул на выбитые окна и помотал головой.
— Конкордат, — пробормотал он. — Агенты явились еще до того, как на улице стало полно народу, и разгромили порядочно заведений. Потом собралась толпа, и их погнали прочь.
— Разгромили? Но зачем?
— Откуда мне знать? Говорят, просто хватали всех, кто под руку подвернется, и волокли в Вендр.
Лицо паренька прояснилось:
Вот оно, неоспоримое доказательство изначальной незаконности коллективистских правящих структур: во время кризиса они неотвратимо вынуждены прибегать к принудительным мерам либо прямому насилию. Подлинно справедливое государство возникнет стихийно  путем…
Расиния оставила его лопотать и схватила за плечо Сот.
— Подручные Орланко были здесь! Они нашли нас!
— Это еще наверняка не известно, — трезво заметила ее камеристка. Разгромили не только «Маску». Впрочем, вполне вероятно, что и нашли.
Она нахмурилась:
— Говорила же я: мы не сможем вечно водить их за нос.
— Нужно разыскать наших, — твердо сказала Расиния.
— Не глупи, — отмахнулась Сот. — Если их и впрямь схватили, они уже на пути в Вендр.
— Мы должны  их найти. Ты же знаешь, что творится с теми, кто попадает в Вендр!
Сот смерила принцессу уничтожающим взглядом:
Разумеется. И мне хорошо известно, что сотворит Орланко с тобой,  если вдруг узнает, что ты замешана в этом деле.
— Но… — начала Расиния, и тут ее осенило. — Они знают меня, верно? Их начнут допрашивать, они опишут мою внешность, и уж тогда Орланко наверняка сообразит, что к чему!
— Может быть, они станут молчать, — возразила Сот, но заметно помрачнела.
Рано или поздно у всякого развязывается язык. Ты сама мне это говорила!
— Я помню.
— Так пойдем! Если на улицах всюду такие же толпы, далеко их не увели. Мы сможем…
— Освободить их? Может, ты тайно припрятала под юбкой мешок с гранатами? — Сот покачала головой, задумалась, что–то прикидывая. — Я пойду одна. Ты останешься здесь.
— Ты же понимаешь, что мне  ничего не грозит…
— Еще как грозит, — перебила Сот. — Пускай даже ты не можешь умереть, но, если тебя схватят, все пропало.
— А если схватят тебя  — и развяжут тебе язык?
Сот мрачно усмехнулась.
Поверь, на этот случай у меня кое–что припасено.
— Но…
— К тому же без тебя я буду передвигаться куда быстрее. Останься здесь, вот и все. Затеряйся в толпе, затаись, не лезь на рожон. Я найду способ с тобой связаться, как только появится что сообщить.
Она мельком глянула на разгромленную «Маску»:
— И не вздумай соваться в таверну. За ней могут следить.
— Сот…
— Некогда спорить.
Хорошо. — Расиния глубоко вздохнула. — Просто… верни их, ладно? И, конечно, вернись сама.
— Да уж постараюсь. На мгновенье Сот крепко, до боли стиснула ее руку и тут же разжала пальцы. — Помни, что я сказала. Держись в толпе и не привлекай внимания шпиков.
Расиния лишь молча кивнула в ответ — у нее вдруг перехватило горло. Сот развернулась на каблуках и шагнула в толпу, скользя сквозь шумную толчею, словно бестелесный призрак. Секунда, две — и она исчезла бесследно.
«Долбаный Зверь, — мысленно ругнулась Расиния, оставшись в одиночестве на булыжном полукруге мостовой. — Яйца долбаного Зверя!»
Разумеется, она всегда осознавала, что такое может случиться. Весь этот заговор сам по себе был весьма рискованным ходом. Как только стало очевидно, что отец не проживет и года, у нее просто не осталось иного выхода. Лишь всенародное восстание против Последнего Герцога могло избавить страну от его пагубного влияния, потому Расиния и взялась за подготовку восстания.
«Но кто же мог ожидать, что все произойдет именно так? Кой черт дернул Вальниха арестовать Дантона? Я думала, он умнее».
Она вздрогнула от неожиданности, услыхав свое имя. Звук голоса, звавшего ее, сопровождали треск дерева и отборная ругань. Стремительно обернувшись, Расиния увидела, что в недрах разоренной таверны мечется зыбкое пятно света.
— Рас! — повторился крик. В осипшем, сорванном голосе звенело отчаяние. Да это же Бен!
«Вот черт».
— Рас!
Расиния выругалась сквозь зубы и вбежала в «Синюю маску».
Общая зала была разгромлена начисто. Столы, все до единого, разбиты в щепки, стулья опрокинуты и разломаны ударами ног, а кофейный аппарат — хитроумный агрегат, всегда красовавшийся на барной стойке, — превращен в искореженные куски латуни. Повсюду были разбросаны бутылочные осколки, и от резкого запаха вина, разлитого по полу и впитавшегося в половики, у Расинии закружилась голова. Винный запах смешивался с вонью мочи из раздавленного ночного горшка и едким насыщенным запахом пороха.
Свет исходил из коридора в дальнем конце залы, где располагались столовые — именно там собирались заговорщики. Расиния миновала расколоченную дверь и пробежала по полу, истоптанному отпечатками мокрых от вина ног. Дверь в комнату, где проходили их собрания, также оказалась выломана, большой стол опрокинут. Бен осторожно выглядывал наружу из разбитого окна.
— Бен! — окликнула Расиния.
Он обернулся так стремительно, что остатками стекла едва не располосовал локоть.
— Рас!
Она не успела и глазом моргнуть, как Бен оказался рядом и бесцеремонно сгреб ее в медвежьи объятия. Фонарь, который он так и держал, неистово закачался и больно уперся в поясницу Расинии, но она чудом ухитрилась не издать ни звука. Ноги ее на краткий миг оторвались от пола, и жесткая небритая щека Бена прижалась к ее щеке.
— Слава богу, — бормотал он, — ох, слава богу! Я уж думал, тебя схватили… Нет, не схватили. Бен, отпусти меня. Пожалуйста. — Он не шелохнулся, и тогда Расиния, не без труда высвободив руку, резко оттолкнула его. — Бен! Ты же видишь, со мной ничего не случилось. Что произошло? Где остальные?
Его глаза, покрасневшие от слез, не сразу обрели осмысленное выражение, и он судорожно сглотнул.
— Сартона я не видел. Мауриск на собрании фракций. Они там решают, как действовать, но, когда я уходил, ни к чему так и не пришли. Фаро я потерял в толпе, но, думаю, с ним все в порядке. Кора…
Бен запнулся.
— Что с Корой? — быстро спросила Расиния, холодея от недоброго предчувствия.
— Ее схватили. Агенты Конкордата. Я был на другой стороне улицы, когда они ворвались сюда — человек десять, не меньше. Выломали дверь, разбили окна и принялись всех выгонять. Наверное, искали нас. Всем остальным просто позволили уйти. Пара агентов обыскивала таверну, громила все подряд, а потом Кору вывели и затолкали в фургон. Я хотел… — Он стиснул кулаки. — Я хотел помочь ей, правда, но на улице тогда уже не было ни души. А мне нужно было предостеречь тебя и всех остальных…
— Ничего, — проговорила Расиния.
Ее мутило — давно забытое за эти годы ощущение, — но Бена, явно на грани нервного срыва, необходимо было поддержать.
— Мы найдем ее. Послушай, я кое–что придумала. Как только все успокоится…
На самом деле вы увидитесь со своей подружкой гораздо раньше.
На пороге разгромленной комнаты возникли двое мужчин в потертых штанах и картузах с широкими козырьками. Выглядели они как обычные студенты, но тот, кто выступил вперед, пригнулся в бойцовской стойке, а его товарищ держал заряженный и взведенный пистолет. Расиния застыла.
— Что? — Бен еще не сообразил, что происходит. — Вы кто такие?
— Агенты Конкордата, — ответила ему Расиния. — Полагаю, ждали нас.
— Превосходно. — Первый агент, очевидно, главный в этой паре, чуть заметно наклонил голову. — Мое имя Андреас, и я действительно служу его светлости министру информации. Вы, насколько я понимаю, Бенджамин Купер, а вы, сударыня — таинственная Расиния, неиссякаемый источник блестящих идей. Прошу вас, воздержитесь от опрометчивых поступков. Мой напарник очень метко стреляет.
Лицо шпика оставалось совершенно бесстрастным, однако в глубине глаз таился лихорадочный, азартный блеск — словно втайне он только и мечтал, чтобы они решились на «опрометчивый поступок». Расиния украдкой быстро глянула через плечо и увидела: снаружи, в проулке, маячат еще две фигуры.
— Что вам нужно? — спросил Бен.
Андреас пожал плечами.
— Его светлость желал бы услышать ответ на кое–какие вопросы. Если пойдете с нами добровольно, то, даю слово, с вами не случится ничего дурного.
«Черт!»
Расиния лихорадочно перебирала в голове варианты. Андреас явно не узнал ее с первого взгляда, но, если она угодит в Вендр, разоблачение неминуемо.
«Черт, черт, черт!»
Броситься наутек? Может сработать, по тогда придется оставить Бена. А Сот сейчас уже на полпути в Вендр. Расиния мысленно обругала себя за то, что не вняла совету камеристки.
«Орланко приставил шпиков наблюдать за таверной — кто бы сомневался! Ох, святые и мученики…»
Что же теперь?
Она бросила взгляд на Бена — и столкнулась с его ответным взглядом. С дрогнувшим сердцем Расиния поняла, что тот собирается совершить какую–то глупость.
«Нет–нет, не надо! Я что–нибудь придумаю! Не…»
— Рас, беги!
По–бычьи наклонив голову, Бен ринулся вперед. Расстояние до дверного порога он одолел с быстротой, удивительной для такого крупного сложения, — но все же недостаточно быстро, чтобы агент Конкордата не успел спустить курок. Расиния увидела, как из спины Бена фонтанчиком брызнула кровь, однако пуля не сумела его остановить, и со всего набранного разгона он врезался в стрелка и припечатал того к стене напротив. Пистолет с металлическим стуком упал на пол.
Андреас, верткий, как угорь, крутнулся вбок, по–прежнему перекрывая коридор, ведущий в общую залу. Расиния стремглав бросилась за Беном. Она оттолкнулась от стены коридора, притворилась, будто направляется в одну сторону, и тут же прянула в другую, чтобы проскользнуть мимо широко расставленных рук шпика. Андреас легко повторил ее маневр и, как только Расиния попыталась проскочить вперед, поймал ее запястье и рывком притянул к себе. Другой рукой он ухватил девушку за локоть и жестко, ладонью вверх заломил ее руку за спину, пригибая жертву к полу.
Во всяком случае, именно так этот прием подействовал бы на любого обычного человека. Принцесса же, даже не пытаясь избавиться от грубой хватки, стиснула зубы и развернулась к противнику. Что–то хрустнуло в локте, затем с отчетливым треском переломились кости предплечья. Секундного замешательства, которое этот звук вызвал у Андреаса, ей хватило, чтобы проворно пнуть шпика под коленный сгиб, отчего его нога сама собой сложилась пополам, и он повалился на пол. Для верности Расиния успела встретить его подбородок согнутым коленом. Зубы агента звучно клацнули, и вцепившиеся в ее руку пальцы бессильно разжались.
Оглушенный столкновением второй агент обмяк и сполз по стене на пол. Бен стоял перед ним, едва держась на ногах. Сорочка его была спереди густо залита кровью, будто его окатили ведром красной краски. Здоровой рукой Расиния схватила его за плечо, потащила вперед, и он, шатаясь, покорно двинулся с ней, но при каждом шаге на сорочку толчком выплескивалась новая порция пугающе алой крови.
В разгромленной общей зале «Маски» было пусто. Когда они добрались до входной двери, Бен уже бессильно раскачивался из стороны в сторону, и, едва сделав пару шагов ио вымощенной булыжником мостовой, ноги окончательно отказались ему служить. Расиния начисто позабыла о том, что одна рука у нее сломана, и попыталась удержать его, но безуспешно, и они, сплетясь и обливаясь кровью, вместе рухнули на камни. Расиния приподнялась, опираясь на здоровую руку, и Бен перекатился на спину.
Он хватал ртом воздух, пытался что–то сказать, но голос был так тих и слаб, что ей пришлось наклониться ближе, чтобы расслышать хоть слово.
— Беги, — прошептал Бен. — Рас… беги…
Вместо этого Расиния закричала: «Помогите!» Несколько человек уже обернулись в их сторону, но смысл увиденного дошел до них не сразу. Затем какая–то женщина пронзительно завизжала, и охваченная любопытством толпа в едином порыве хлынула вперед. Оглянувшись на «Маску», Расиния заметила, что в дальнем дверном проеме общей залы возник неясный человеческий силуэт. Андреас?.. Силуэт мелькнул и исчез бесследно.
«Они не посмеют, — подумала Расиния. — Сегодня, в такую ночь, они не посмеют схватить нас на виду у толпы. Как же глупо все вышло, глупо, глупо! Надо было мне послушаться Сот. Ах, Бен, Бен…»
Врача! — крикнула она первому же юнцу, чей взгляд ей удалось поймать. — Найдите врача, скорее!
И тут же, вновь повернувшись к Бену, осознала, что никакие врачи ему уже не помогут. С каждым ударом сердца из зияющей в его груди раны выбивалась кровь, но струйка ее становилась все тоньше и скуднее. Губы Бена зашевелились, и Расиния ниже наклонилась к нему.
— Рас… — шепнул он, задыхаясь. — Я тебя… лю…
— Я знаю, Бен, знаю. — Глаза ее наполнились слезами. — Тебе никогда не удавалось это скрыть. Кого ты хотел обмануть…
Она прильнула к нему, к его залитой кровью груди, и поцеловала в губы. У поцелуя был теплый медный привкус крови.
Когда Расиния выпрямилась, из раны больше не текло. Она медленно поднялась на ноги. Блузка ее была густо измазана красным, на лице засыхали кровавые потеки. Выпрямив сломанную руку, она ощутила, как обитавшая внутри сущность принялась за дело, как обломки костей соединяются с неслышными щелчками, словно пары магнитов, и мышцы вновь оплетают возрождающийся сустав.
Ее окружало кольцо перепуганных зевак; они не решались подойти слишком близко, однако не могли противостоять натиску жаждущей зрелища толпы. Расиния коснулась броши–бабочки, приколотой к ее плечу, и на разноцветных крыльях остался кровавый след.
— Этого человека только что убил агент Конкордата, — проговорила она тихо и тут же повторила громче, с нажимом: — Этого человека только что убил  агент Конкордата!
«Прости меня, Бен». Расиния не любила его, но он был ее другом, по сути, одним из немногих настоящих друзей. Впрочем, ей отчего–то казалось: сам Бен не станет противиться тому, чтобы его имя послужило символом грядущей борьбы. «Он бы понял, что нам нельзя мешкать — надо действовать. Я поплачу о нем после, наедине с собой».
— Кто здесь главный? — спросила Расиния вслух. Ей пришлось повысить голос, чтобы перекричать возбужденный гомон толпы. И подняла выше окровавленную руку, указующим пальцем обводя зевак. — Кто главный?
— Совет, наверное, — предположил кто–то. — Он заседает в «Золотом соверене».
— И вовсе они там не главные, — отозвался другой голос. — Просто любят подискутировать.
— В сущности, — вмешался третий, — сама идея «главного» в корне противозаконна и воплощает собой ошибочное представление о принципе управления повседневной деятельностью челове…
— Проведите меня туда! — приказала Расиния. Приказ не возымел эффекта, и тогда она взмахнула рукой, забрызгав ближний ряд зевак густеющими каплями крови Бена. — Живо!
Расинию проводили к месту заседания совета. Но сперва она приняла великодушное предложение дородной женщины средних лет, что оказалась владелицей расположенного по соседству пансиона, и отправилась туда — наскоро умыться и переодеться. В безупречный вид привести себя не удалось: прическа ее, вопреки стараниям, все так же наводила на мысли об огородном пугале, — но, по крайней мере, она уже не выглядела так, словно только что сбежала с бойни. Из подходящей по размеру одежды хозяйка сумела подыскать ей только девичье летнее платьице из светло–зеленого полотна, с пышными кружевными рукавами — впрочем, их Расиния немедля ободрала и выбросила. И приколола к плечу трехцветную брошь–бабочку, теперь покрытую засохшей кровью.
Название «Золотой соверен» носила вызывающе дорогая кофейня на углу Старого тракта и Второго проспекта, заведение с фасадом в стиле псевдобарокко, украшенным гипсовыми позолоченными колоннами. Сине–красно–серебряный вымпел над входом возвещал: здесь обосновались монархисты. Как слышала Расиния, именно тут собирались студенты из высших слоев общества — отпрыски графов и прочей знати, умеренно разбавленной семействами менее благородного происхождения (но те уже так долго числились в богачах, что могли тоже сойти за некое подобие аристократии). Даже при нынешнем чрезвычайном положении «Золотой соверен» сохранял присущий ему ореол респектабельности, и два привратника в длиннополых ливреях и белых перчатках все так же стояли у его дверей, преграждая вход уличной черни.
Тут же торчал и Фаро, нетерпеливо притопывая и нервно ощупывая рукоять рапиры. Толпа в этом месте была заметно реже, а потому он издалека увидел Расинию и почти бегом устремился к ней.
— Мой бог! — выдохнул он. — Как ты, Рас? Мне сказали, что в «Маске»…
— Кто из наших еще здесь? — перебила она.
Мауриск там, внутри. Саргона, говорят, задержали под дверью его квартиры, но правда ли это, наверняка неизвестно. Сам я его не видел. А Дантона арестовали еще вчера, но это ты и сама знаешь.
Кору схватили в «Маске», — сообщила Расиния, изо всех сил стараясь не выдать дрожи в голосе. — А Бен убит.
— Не может быть! Ты уверена?
«Да, черт возьми, уверена! — едва не выкрикнула принцесса ему в лицо. — Меня с ног до головы залило его кровью!» Усилием воли она сдержалась и так же ровно продолжила:
Я была с ним. Мы зашли в «Маску», проверить, не осталось ли кого внутри, и там нас поджидали агенты Орланко. Бен помог мне уйти, но его подстрелили.
— Яйца Зверя! — сдавленно ругнулся Фаро.
— Именно так.
Что же теперь делать? Им явно уже известно, кто мы такие. Может, выбраться из города и…
От такого подхода веяло некоторой черствостью, но Фаро и не относился к тем, кто печется о благе ближних, когда беда грозит его собственной шкуре. И все же Расинии было его жаль. Хотя он всегда утверждал, что относится к общему делу так же серьезно, как остальные, для него заговор был игрой — и вот теперь игра обернулась нешуточной опасностью.
— Не обманывай себя, — сказала она вслух. — Как бы далеко ты ни убежал, от Орланко тебе не скрыться.
— Так сдадимся добровольно и избавим его от лишних хлопот! — выпалил Фаро. — Как только волнения утихнут…
— Нам нельзя отступать, — оборвала его Расиния. — Да, мы полагали, что времени будет больше, но пойми, Фаро: час, который мы приближали, уже настал. Если мы не преуспеем сейчас, другого случая не представится.
Но… — Фаро осекся, уставясь на нее с открытым ртом. — Мы к этому не готовы, Рас. Все только началось! Мы собирались созвать Генеральные штаты, наладить связи с жандармами, выпустить Дантона с речью о… ну да ты знаешь…
Некогда этим заниматься. Некогда. — Расиния глубоко вздохнула. — Король вот–вот умрет. Может быть, даже сегодня ночью.
— Святые и мученики! Если на трон сядет эта девчонка все кончено! С тем же успехом Орланко мог бы короновать самого себя.
— Думаю, она к нам прислушается, — сухо отозвалась Расиния. — Если  мы сумеем показать ей, что народ не потерпит, чтобы в стране хозяйничали Орланко и его борелгайские пособники. И сделать это надо именно сегодня, пока люди еще не остыли. Не знаю, чего герцог думает добиться всеми этими арестами, но он ухитрился настроить против себя пол города.
— Ходят слухи, виной всему новый министр юстиции. Вроде бы герцог был против того, чтобы арестовать Дантона, но этот граф Миеран настоял на своем.
— Ложь! — возразила Расиния.
«Отец сказал, что Вальниху можно доверять».
Судя по тому, что я слыхала о графе Миеране, они с Орланко люто ненавидят друг друга. И те, кто устроил нам засаду в «Маске», были именно агентами Конкордата.
Фаро пожал плечами:
Я сегодня слыхал столько всяких россказней, что и не сосчитать. Да и какая, на самом–то деле, разница, кто все это устроил? Нам–то как быть? У нас ровным счетом ничего не подготовлено. Даже до собственных денег без Коры не доберемся. И что остается? Отправить Мауриска провести с герцогом политический диспут?
— Нам нужны они. — Расиния взмахом руки обвела улицу, уже залитую нежным светом поднимающегося солнца. С рассветом толпа заметно увеличилась в размерах — к тем, кто так и не сумел заснуть прошлой ночью, добавились те, кто проснулся ни свет ни заря. — Здесь от всех этих людей толку мало, но если привести их под стены Вендра…
Вендра?! Ты предлагаешь штурмовать тюрьму?
Хотя бы пригрозить штурмом. Вынудить Конкордат освободить Дантона.
— Рас, на них это не подействует.
— Представь себя на их месте. Как еще они могут избавиться от нас?
— Картечь, — не раздумывая, ответил Фаро. — Двойная картечь с тридцати шагов — и вся площадь завалена оторванными руками и ногами.
— Даже Орланко не посмеет так поступить. Против него поднимется весь город.
— И ты сама пойдешь в первых рядах?
— Пойду.
«Мне–то легко говорить».
Впрочем, надо признать, ей еще ни разу не доводилось лишаться конечностей. Интересно, что за этим последует? Руки и ноги отрастут заново или придется собрать их и приставить на место?
Фаро выразительно воздел руки к небу.
— Да что толку об этом болтать? Ты не слышала здешних дискуссий. Этих твердолобых не убедишь даже в том, что солнце встает на востоке, — а ведь восход был каких–то десять минут назад! — Он безнадежно покачал головой. — Рас, я тоже хочу помочь Коре… но мы не станем ради этого штурмовать стены Вендра.
— Дантон сумел бы подвигнуть этих людей на штурм.
— Дантон, — сказал Фаро, — подвигнул бы их соорудить под стеной живую пирамиду, чтобы съехать по ней в колеснице. Вот только его с нами нет. В том–то и беда.
— Тогда я поговорю с ними сама.
С этими словами Расиния обогнула приятеля и направилась ко входу в кофейню. Фаро двинулся следом. Он подал знак привратникам, и те распахнули двери «Золотого соверена».
— Рас…
— Что? — отозвалась она.
— Бен… и вправду погиб?
Она на миг зажмурилась. На губах до сих пор оставался слабый солоноватый привкус крови.
— Да. Погиб.
— Черт, — пробормотал Фаро и повторил, словно заклинание: — Черт, черт, черт…

* * *

Общая зала «Золотого соверена» выглядела так, что сделала бы честь любому замку. Геральдические гобелены (на почетном месте — орел династии Орбоан) перемежались с отполированными до блеска мечами, секирами и прочим оружием, имевшим, по всей вероятности, богатую историю. Здесь имелся даже полный набор рыцарского доспеха с алебардой — нес парадную стражу у лестницы в дальнем конце залы. Одну из стен целиком занимал огромный камин (сейчас по причине летней жары огонь в нем не горел), а вокруг гладких мраморных столиков были в вольном порядке расставлены стулья в старинном стиле, с высокими резными спинками. Словом, вошедшему могло показаться, что он перенесся на четыре века назад, в гостиную средневекового герцога. Единственной данью подлинному назначению залы была скромная стойка в углу, где в ряд выстроились бутылки спиртного и утварь для приготовления кофе.
При одном взгляде на то, что творилось сейчас в зале, Расиния от души понадеялась, что коллекция старинного оружия прочно прикреплена к стенам. «Совет» выглядел так, словно в его рядах вот–вот разразится потасовка. Разные фракции под давлением взаимной неприязни разделились на три большие группы и сдвинули стулья, стремясь оказаться как можно дальше друг от друга.
Политические пристрастия самой многочисленной группы, предусмотрительно расположившейся ближе всех к барной стойке, легко определялись но дорогим модным нарядам участников: монархисты и их союзники, защитники старого порядка. Они чувствовали себя в «Соверене» как рыба в воде и всем своим видом демонстрировали неприязнь к чужакам. Многие были вооружены, впрочем, в основном парадными шпагами вроде рапиры Фаро щедро изукрашенными позолотой и драгоценными камнями. Туалеты их скрупулезно подражали придворной моде, хотя Расинии, у которой была возможность наблюдать оригинальные образцы, здешние щеголи показались чрезмерно юными и недостаточно уверенными в себе — точь–в–точь ребятишки, что без спроса нацепили родительскую одежду. Расиния нисколько не удивилась, обнаружив, что среди них нет ни одной женщины.
Судя по тому, что вторую группу возглавлял Мауриск, в ней собрались реформаторы и другие близкие им по духу кружки — те, кто не прочь подправить нынешний общественный уклад, но не стремится разрушить его до основания. Они также выглядели прилично, но менее броско, в неярких тонах, подобающих отпрыскам банкиров и коммерсантов, каковыми в большинстве своем и являлись. Мауриск встретился взглядом с Расинией, и она рискнула улыбнуться, но его непреклонно мрачное лицо в ответ даже не дрогнуло.
Третью группу составляли радикалы — в том числе республиканцы, индивидуалисты и прочие вольнодумцы, обладатели безумных взоров и ярые поклонники Вуленна. Это объединение выглядело наиболее пестро; именно так художник мог бы изобразить вертикальный срез ворданайского общества — от аристократических шелков до нищенских лохмотьев. Были здесь и женщины, но большей части немногочисленные студентки Университета, чью манеру одеваться переняла в свое время Расиния. В отличие от прочих, радикалы и сейчас носили значки своих кофеен, таверн и других заведений, и в задних рядах этой группы, судя по невнятному ропоту, неустанно спорили о каких–то мелочах.
Словесная баталия была в самом разгаре, когда входная дверь распахнулась, пропуская в залу Фаро и Расинию, и все взгляды тотчас устремились на них. Расиния испытующе оглядела лица монархистов, лишь сейчас с беспокойством подумав, что кто–то из них мог видеть ее при дворе, и затаила дыхание в ожидании неминуемого разоблачения. Впрочем, ее опасения оказались напрасными.
У наших полоумных пополнение? — осведомился молодой человек, восседавший во главе монархистов. За его спиной послышались смешки.
— Она со мной, — бросил Мауриск, вызвав бурю оживления в рядах соратников. — Иди сюда, Расиния.
— Понимаю, — кивнул глава монархистов. — Стало быть, в новые Генеральные штаты будут допускать маленьких девочек?
Я пришла не затем, чтобы примкнуть к чьей–то фракции, — нарочито громко проговорила Расиния. — И не для политических дебатов.
— Тогда зачем же вы сюда пришли? — осведомился он. — Не для того же, чтоб выпить чашечку кофе?
Расиния дождалась, пока стихнет взрыв хохота.
— Могу я узнать ваше имя, сэр?
Монархист склонил голову:
— Альфред Педдок сюр Вольмир, к вашим услугам.
Расиния повернулась к радикалам, которых, судя по всему, возглавляли двое: юноша в слегка поношенном полотняном костюме и женщина в мешковатом и бесформенном черном наряде.
— А вы?..
— Роберт Дюморр, — представился юноша, мельком глянув на соратницу. — Ее все мы зовем Кит, но…
— Китомандиклея, — отчеканила женщина. Волосы ее были стянуты на затылке в тугой узел, глаза подведены темным. Из–за этого она казалась взрослее, но Расиния подозревала, что на самом деле Кит — ее ровесница.
— Мое имя, — сказала она вслух, — Расиния Смит. Полчаса назад меня пытался убить агент Конкордата. Один из моих ближайших друзей был застрелен в упор и умер у меня на руках. Быть может, его тело до сих пор лежит там, на улице.
По зале пробежал шепоток, и Расиния сделала глубокий вдох.
— Бьюсь об заклад, каждый из вас знает кого–то, кто был арестован прошлой ночью. Я пришла спросить, что вы собираетесь предпринять.
— Говори за себя, а не за всех! — раздраженно бросил Педдок. — Я, безусловно, всем сердцем сочувствую твоему горю, но, если твои друзья привлекли к себе внимание Министерства информации, полагаю, ты связалась с неподходящей компанией.
— То есть с теми, кто борется за правду, — вставила Кит. — С теми, кто…
— Она права, — перебил Мауриск. — Это не просто исчезновение пары-тройки отъявленных сумасбродов. Не знаю точно, сколько арестов произвел этой ночью Конкордат, но, должно быть, много, по меньшей мере несколько сотен. И хуже того, говорят, священников Свободной церкви…
Вздор! — фыркнул Педдок. — Его светлость прилагает все усилия, чтобы восстановить порядок.
— Он арестовал Дантона, — напомнила Кит.
Расиния заметила, что на лице Педдока отразилось беспокойство. При всех своих спесивых замашках глава монархистов и его друзья все же пришли сюда, и это уже говорило о многом. Расиния подозревала, что Педдок в глубине души встревожен куда сильнее, чем на словах.
— Дантон… провоцировал беспорядки, — наконец проговорил Педдок. — Уверен, он взят под стражу ради его же безопасности. В любом случае Дантона арестовали жандармы, а не его светлость. Если кого и винить в его аресте, так это графа Миерана.
— Не мели чушь! — фыркнула Кит. — Думаешь, какой–то граф, только прибывший из Хандара, может хоть пальцем шевельнуть в Онлее без ведома Орланко?
Это заявление вызвало одобрительный гул, даже среди монархистов. Расиния не была уверена, хочется ли ей поддерживать представление об инфернальном всемогуществе Орланко, — но сейчас любые средства были хороши. Она кивнула Кит и прибавила:
Видели бы вы, что творится снаружи. Эти люди только и ждут, когда их возглавят и поведут к цели.
— Именно это мы здесь и пытались сделать, — заметил Дюморр. У него был низкий повелительный голос трагического актера. — Если бы кое-кто из присутствующих перестал придираться к каждой незначительной мелочи…
Педдок огрызнулся:
В этом не было бы нужды, если б вы были в состоянии составить декларацию принципов, которая притом не подрывала бы основы общества!
И добавил, неприязненно глядя на Мауриска:
И если бы ваша братия наконец определилась, чего вам на самом деле хочется!
— Для начала — созыва Генеральных штатов, — ответил Мауриск, но эти слова почти мгновенно заглушили нестройные возгласы за его спиной.
Расиния успела различить «Сословное представительство!», «Умеренность бюджета!» и бурный спор о запретах и полномочиях, а затем Мауриск убийственным взглядом восстановил тишину.
— Сидя здесь, мы подобьемся ничего, — заявила Расиния. — Всем вам хорошо известно, что король при смерти и может скончаться с минуты на минуту. Если упустим шанс и позволим Орланко собраться с силами, его будет уже не остановить. Вы, — она глянула на Мауриска и его вздорных соратников, — лишитесь наилучшей возможности изменить существующий порядок вещей, а вы, — это относилось уже к Педдоку, — получите королеву–ворданайку, которую держат за горло борелгаи! Что до вас, — Расиния развернулась к Дюморру и Кит, — выбирайте: остаться здесь и до хрипоты спорить, чего хотел бы Вуленн, или попытаться хоть что–то сделать своими руками! Я знаю, что сказал бы вам Дантон, даже если бы арестовали не его!
Расиния знала, чувствовала, что ее выступление возымело эффект. В конце концов, именно она писала речи Дантону, а все эти люди слышали их, и не раз. Пускай она и не обладала таким же непревзойденным ораторским даром, по слова ее были созвучны тому, что говорил он, а потому пробуждали в памяти его красноречие. Во взгляде Педдока все еще сохранялась настороженность, но молодые дворяне позади него были куда менее сдержанны, и некоторые даже попытались зааплодировать.
— Все это прекрасно, — сказал Дюморр, — но пока у нас нет декларации о принципах, почем нам знать, за что именно мы боремся? Одно дело — заявлять, что мы хотим свергнуть Орланко…
— О свержении речи не было! — отрезал Педдок. — Возможно, его светлость необходимо убедить согласиться на более… скромную роль, хотя я не думаю, что…
— Орланко может подождать, — перебил Мауриск. — Как только мы добьемся созыва Генеральных штатов…
Дальнейшее превратилось в бурю бессвязных криков, захвативших всю залу.
Фаро тронул Расинию за плечо.
— Я же говорил, — прошептал он, наклонившись к ней.
— Мы так близко, — пробормотала Расиния. — Они знают, что должны что–то сделать.
— Они боятся остаться в дураках, — пояснил Фаро. — Все–таки рискованно браться за дело, не зная заранее, что с пего выгадаешь.
Расиния встретилась взглядом с Мауриском. Тот неловко пожал плечами, словно говоря: от меня–то ты чего хочешь?
В другой части залы Дюморр вскочил с места и наступал на Педдока, а кое–кто из монархистов уже положил руку на рукоять шпаги. Разобрать, о чем они спорят, в общем шуме и гаме не смог бы никто. Одна только Кит в упор смотрела на Расинию, и лицо ее было задумчиво.
— У меня есть мысль, — проговорила Расиния. — Фаро, здесь наверху найдется комната, где мы могли бы устроиться?
— Да, наверное. Но…
— Прихвати перо и бумагу и приходи туда. Скажи этой девушке, Кит, что я хочу узнать ее мнение кое о чем, и постарайся привести ее с собой.
Фаро поглядел на нее с сомнением:
— Хочешь сама сделать набросок декларации?
— Вроде того. Кажется, я знаю, что именно всех устроит.
Как скажешь. — Фаро окинул взглядом спорщиков — их дискуссия грозила вот–вот перерасти в потасовку — и покачал головой. — Думается мне, это будет чудо.
Весть постепенно распространилась за пределы «Золотого соверена». Снова вспыхнули споры — разнообразные компании разъясняли друг другу смысл Декларации, впадали в заблуждение, сравнивали самые противоречивые слухи и бесцельно кружили по улице. Кто–то находчивый побежал в печатную мастерскую, засучил рукава и подготовил набор лаконичного документа; и когда заработали печатные станки, споры, что бурлили тут и там по всему Старому тракту, стали заметно точней и осмысленней. По призыву Мауриска, Педдока, Кит и Дюморра их сторонники выстроились рядами; вначале их было немного, но с каждой минутой к строю примыкали все новые люди.
К моменту, когда солнце поднялось в зенит, толпа уже пришла в движение. Громадное шествие протянулось по Старому тракту и Мостовой улице, направляясь к мосту Святого Валлакса, чтобы перейти на Остров. Расиния, шагавшая во главе шумной колонны, уже различала за широкой полосой реки западную оконечность Острова, где зловеще маячили черные стены Вендра.
Фаро и Мауриск шли рядом с ней. Они уже рассказали Мауриску о гибели Бена и аресте Коры.
— Жаль, что ты не сообщила раньше, — ответил он. — Ты же знаешь, Рас, я всем сердцем хочу ее выручить. Вот только остальные…
Да, знаю. — Главам фракций далеко не всегда удавалось держать в узде своих сподвижников. — Все же мы их расшевелили, и это главное.
Фаро покачал головой. В руке он держал свежеотпечатанный, еще пахнущий краской экземпляр Декларации.
— Зато обеспечили себе крупные неприятности в будущем.
— С будущим разберемся, когда оно настанет. А теперь… — Расиния красноречиво пожала плечами.
— Откуда ты знала, что вот это  всех устроит? — осведомился Фаро, помахивая Декларацией.
Расиния отняла у него листок и, улыбаясь, пробежала его взглядом. Полный текст Декларации состоял из нескольких абзацев. В нем не было ни слова о принципах, праве вето, налогах или даже правах человека. Декларация выдвигала всего два простых требования: освобождение Дантона и всех тех, кто был брошен в Вендр прошлой ночью, и согласие короля на созыв предварительных Генеральных штатов, куда войдут лица, подписавшие Декларацию, и другие влиятельные горожане, — для обсуждения всех вопросов, которые возникнут.
— Что ж, — сказала Расиния вслух, — прежде всего, я показывала Декларацию каждому по отдельности. Каждый, таким образом, мог предположить, что все остальные непременно ее подпишут, а он, воздержавшись, останется на бобах.
— Ловкий ход, — согласился Фаро. — И все–таки…
— Ну же, подумай. Дано: компания студентов, которые целыми днями спорят друг с другом в кофейнях и питейных заведениях. Что их всех объединяет?
— Даже не представляю, — признался Фаро.
— То, что они любят спорить, — сказал Мауриск.
Расиния улыбнулась.
— Именно. Стало быть, если хочешь их объединить, предложи им возможность спорить с поистине грандиозным размахом.
Фаро издал сухой смешок. И как бы невзначай сбавил ход, пропустив Мауриска на шаг вперед и оставшись рядом с Расинией.
— Послушай, — прошептал он, наклоняясь к ней, — я знаю, ты вне себя из–за смерти Бена, ты хочешь помочь Коре, но… ведь того, что сейчас происходит, уже не остановишь. Ты же это понимаешь, правда?
— Понимаю, — негромко отозвалась Расиния. — Мы пойдем до конца.
— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.
Улыбка Расинии погасла.
— Я тоже, — сказала она. — Я тоже.

Глава одиннадцатая

Маркус

Тусклый свет зари сочился на улицу Святого Хастофа, разгоняя тени. С ними развеялась и надежда Маркуса на то, что огни, всю ночь пылавшие под стенами, окажутся отвлекающим маневром. Толпа, которая ночью, в отблесках бесчисленных факелов, казалась лишь сонмом призраков, в предутреннем свете обрела пугающую реальность. Многолюдное скопление протянулось поперек всего узкого острова и заполнило боковые улицы вплоть до самой Триумфальной площади. Маркус на глаз прикинул: здесь собралось по меньшей мере несколько тысяч человек — и это только в пределах видимости со стен. Бог весть сколько просто не сумело протолкнуться поближе.
История повторялась: он будто опять оказался в Форте Доблести. Вот только вместо нескольких батальонов вооруженной мушкетами ворданайской пехоты и артиллерийской полубатареи в его распоряжении имелись десятка четыре до смерти перепуганных жандармов и охрана из Министерства информации, которую вряд ли можно было считать надежной боевой единицей. Да и толпа под стенами Вендра отнюдь не проявляла присущего хандараям нежелания рваться в бой — Маркус уже разглядел с полдесятка спешно сооружавшихся лестниц, и часовым на стенах приходилось то и дело пригибаться, спасаясь от летящих камней и других метательных снарядов.
Высота внешней стены Вендра была добрых тридцать футов, и, чтобы перебросить через нее камень, требовалась сильная рука. Впрочем, среди тех, кто собрался внизу, недостатка в силачах не наблюдалось, и кому–то из охранников уже метким броском перебили руку, а одного жандарма едва не сбил со стены шальной кочан капусты. По крайней мере, здесь, в отличие от Форта Доблести, имелась настоящая стрелковая ступень — надежная опора для тех, кто, согнувшись в три погибели, укрывался от обстрела за парапетами.
При всей зловещей репутации Вендр, как и Форт Доблести, давно потерял оборонное значение. Изначально эту крепость возводили для поддержки водных батарей, что прикрывали столицу от нападения с юга, с реки, и потому стены, обращенные к морю, отличались толщиной и обилием амбразур. Укрепления со стороны суши сооружались без особого тщания и представляли собой заурядную каменную стену — она окружала внутренний двор и служила внешней линией обороны. Когда зарождение современной артиллерии вынесло приговор каменным фортам по всему континенту, Корона передала Вендр гражданским властям, а те превратили крепость в тюрьму.
Нынешние затруднения Маркуса упирались в формальность. Будучи тюрьмой, Вендр состоял в ведении министра юстиции и жандармерии, а Маркус, как капитан жандармерии, по чину превосходил любого в этой организации, кроме самого Януса. Однако жандармерия уже довольно давно уступила Вендр Министерству информации, а потому тюрьмой управлял Конкордат, и охрана ее набиралась также из его рядов.
Таким образом, тот, кто сейчас прибыл представиться Маркусу, формально находился у него в подчинении. С другой стороны, он и сам носил на воротничке капитанские нашивки, а его взгляд и манера держаться яснее слов говорили, что Маркуса он считает по положению в лучшем случае равным себе. Мундир его выглядел, мягко говоря, своеобразно: покроем похож на армейский, но не синий, а черный, с серебряными пуговицами и кантом. Поверх мундира он набросил черную кожаную шинель из тех, которые так обожал Конкордат. Прибывший и не подумал отдать честь, и Маркус отплатил ему тем же.
— Сэр, — проговорил офицер Конкордата. Судя по выражению лица, он считал это обращение единственной уместной уступкой. — Прошу прощения, что не имел возможности увидеться с вами раньше.
— Ничего страшного, ночь выдалась хлопотная, — ответил он и представился: — Маркус Д’Ивуар, капитан жандармерии.
— Так точно, сэр. Капитан Джеймс Росс, к вашим услугам.
— Могу я спросить, капитан, к какому подразделению вы принадлежите?
— Особая служба Министерства информации, сэр.
— Особая служба. Ясно.
Маркус никогда не слыхал о такой, но, с другой стороны, он провел много лет вдалеке от Вордана.
— Сколько людей у вас в распоряжении?
— Всего — семьдесят восемь, сэр. Часть нужна, чтобы надзирать за заключенными, но я могу выставить на стены по меньшей мере сорок человек.
Ровно столько, сколько сейчас всего под началом у Маркуса. При этой мысли ему стало не по себе: оказаться в подчинении у этого, с позволения сказать, «капитана» в черной кожаной шинели и начищенных до блеска сапогах Д’Ивуара совсем не прельщало.
— Что ж, — сказал он вслух, — будем надеяться, до драки дело не дойдет.
Росс выглянул наружу, отметил взглядом лестницы, которые сооружала толпа.
— Думаю, шанс такого исхода невелик. Впрочем, нам не составит труда отбиться.
Он ненадолго задумался:
— Собственно, готов держать пари: если поставить на стенах десятка полтора метких стрелков, мы живо выметем этот мусор с улицы. Чернь труслива, два–три смертельных случая быстро охладят ее пыл. Так послать за стрелками?
Нет, капитан. — Лицо Маркуса потемнело. — Позвольте внести ясность. От нас требуется обеспечить безопасность тюрьмы и заключенных. Подавление бунта в наши обязанности не входит. Нисколько не сомневаюсь, что министр юстиции и прочие члены кабинета скоро разрешат эти трудности. До тех пор мы будем прилагать все усилия, чтобы избежать кровопролития.
Взгляд глубоко посаженных глаз Росса остался непроницаем.
— Понимаю, сэр.
— Сколько арестантов сейчас на вашем попечении?
Дантона Гифорт разместил в башне, но Маркусу до сих пор не представилось случая посетить казематы. Фургоны Конкордата доставляли арестованных в Вендр всю ночь, пока толпа снаружи не перекрыла улицы. Маркус и его небольшой отряд из кордегардии едва не застряли в пути и проскользнули в Вендр как раз перед тем, как Росс приказал запереть ворота. Сейчас капитан Конкордата, наверное, сожалеет, что так долго тянул с этим решением: он явно из тех, кто привык командовать сам.
— Мы не вели точного счета, сэр, но навскидку, я бы сказал, чуть больше пяти сотен. Мужчин отделили от женщин и детей, порядок поддерживается.
Он увидел, как изменилось лицо Маркуса, и, неверно истолковав это, поспешил добавить:
— Не беспокойтесь, сэр. Мы знаем свое дело.
— С какой, собственно, стати мы держим в казематах детей?
— Не могу знать, сэр. Это вне моей компетенции. Все списки на взятие под стражу были составлены и подписаны ответственными лицами в министерстве.
Росс позволил себе гаденько усмехнуться:
— Я только держу этих людей за решеткой, сэр.
Маркус глянул вниз, на лестницы, и прикинул, что толпа будет готова пойти на штурм не раньше, чем через час, а то и позже — если там вообще затевают именно штурм.
— Капитан Росс, — сказал он вслух, — не могли бы вы проводить меня в казематы? Полагаю, мне следует произвести инспекцию.

* * *

Донжон — главная башня — Вендра представлял собой скошенное, неправильной формы сооружение: высотой в несколько этажей со стороны реки, но с одним–единственным наземным этажом, обращенным к суше. Над окованными железом дверями на парапете выстроились вооруженные шпагами и мушкетами охранники в черных мундирах Конкордата. При виде Росса все они вытянулись и слаженно откозыряли — точь–в–точь шеренга внезапно оживших пугал.
Большую часть нижнего этажа занимал просторный зал. Еще совсем недавно он был заставлен рядами длинных дощатых столов и скамей, чтобы писарям Орланко было где корпеть над грудами бумаг, но в суматохе минувшей ночи все их сдвинули, а кое–где и свалили горой, освобождая проход. Каменный пол щедро усеивали клочки бумаги и лужицы пролитых чернил.
— Обычно мы доставляем заключенных через боковые ворота или со стороны пристани, — объяснял Росс, направляясь к лестницам в дальнем конце зала, — но прошлой ночью они поступали в таком количестве, что пришлось задействовать главный вход. Прошу прощения за беспорядок. — Он глянул на лестницу, которую они миновали. — Это подъем в башню, где ваш помощник Гифорт содержит Дантона. Вон там — спуск в казематы.
Маркус задержался, заметив какой–то предмет, застрявший в щели между каменными плитами пола. Наклонившись, он разглядел крохотный томик «Писаний» — детское издание с крупным шрифтом и рисунками. Книжка изрядно намокла, а кроме того, лишилась задней обложки и половины листов. Маркус не без труда выудил из щели невеселую находку и окинул ее задумчивым взглядом.
— Сэр? — окликнул Росс, оборачиваясь.
Пустяки, ничего особенного. — Маркус сунул томик в карман. Идем.
Спуск в казематы тоже охраняли солдаты в черных мундирах, и они так же исправно козыряли и вытягивались. На лестнице густо пахло кожей и сапожной ваксой, по с каждым шагом постепенно усиливался и другой запах — отсыревшего камня и глины. Они вышли на широкую лестничную площадку, и Росс жестом предложил Маркусу задержаться.
— Что именно вы хотели бы осмотреть, сэр? — осведомился он. — У нас здесь три этажа камер. Первый — старые казематы, где мы держим обычных заключенных, второй…
Куда вы поместили тех, кто поступил прошлой ночью?
— На самом нижнем этаже, — ответил Росс и снова двинулся вниз по лестнице. — Обычно мы не используем эти помещения, они слишком сырые, но зато там много свободного места. Сначала они предназначались под пороховой склад, но этаж ниже уровня реки, и никому до сих пор не удалось найти способа полностью избавиться от сырости.
Маркус чувствовал себя героем старинной сказки, который спускается в некий вымышленный ад, чтобы сразиться с прислужниками тьмы. Лестница, извиваясь, вела все ниже, ее освещали равномерно расположенные масляные лампы. Вскоре дала о себе знать упомянутая Россом сырость: на ступенях стояли лужи, на стенах будто блестела влажная пленка, тут и там даже вырастали небольшие колонии грибов.
На самой нижней площадке их ожидал наряд из трех человек. Командир наряда, не удостоив вниманием Маркуса, четко откозырял Россу.
— Рад, что вы пришли, сэр, — сказал он. — У нас тут случилась небольшая потасовка. В мужском отделении обнаружилось, что один из заключенных — дьякон Истинной церкви, и несколько человек попытались его избить.
Росс нахмурился.
— Сэр, я должен заняться этим случаем. Не хотите присоединиться?
— Если не возражаете, я предпочел бы взглянуть на женское отделение.
Выражение, которое при этих словах появилось на лице Росса, Маркусу категорически не понравилось.
— Разумеется, сэр, — произнес капитан Конкордата. — Лейтенант Валт, проводите капитана.
Валт был выше ростом и плотнее, чем Росс, но его внешний вид отличался той же скрупулезной безупречностью. Он, по крайней мере, молодцевато козырнул Маркусу, а затем бодро зашагал вперед по едва освещенному коридору. Двинувшись следом, Д’Ивуар смотрел, как его провожатый невозмутимо шлепает по лужам, и гадал, сколько сил тот тратит каждое утро на придание сапогам идеального блеска. И где только герцог добывает всех этих ретивых молодых инквизиторов?
— Женщины здесь, сэр.
Они свернули в другой коридор. По его сторонам располагались три двери. У каждой стояло по два охранника, и когда все они развернулись, чтобы отдать честь, черные шинели взметнулись с шорохом, точно крылья.
— По два с лишним десятка в каждой камере.
— У вас не нашлось для них одиночных камер?
Валт пожал плечами:
— Все занято, сэр. Слишком много заключенных. Полагаю, когда все утихнет, их переведут в другое место.
Маркус кивнул, изображая задумчивость, и неспешно двинулся по коридору. За второй дверью он различил слабый звук, похожий на крик, но сильно приглушенный деревом и камнем.
— Откройте, — приказал капитан.
Охранники вопросительно глянули на Валта, тот кивнул. За дверью обнаружилось тесное помещение, каменный пол которого был почти целиком залит водой. С потолка непрерывно капало, и капли, сливаясь с ручейками на стенах, стекали вниз неприятной бурой жижей. Окон здесь не было, и единственным источником света служила лампа, бросавшая длинные тени на стены камеры.
Большинство узниц сгрудилось на сухом пятачке у самой двери. Прямо напротив входа, сгорбившись, стояла на коленях девушка, а над ней возвышался, широко расставив ноги, охранник в черном мундире. Он как раз замахнулся для жестокого удара в висок, но на скрип двери неуклюже обернулся и уставился на силуэты Маркуса и Валта, очерченные светом из коридора.
— В чем дело, рядовой? — В голосе лейтенанта не было ни тени возмущения, одно только любопытство. — Что здесь происходит?
— Принес еду заключенным, сэр! — отчеканил охранник, указав на большую глубокую миску с вареными бобами. — А эта особа на меня напала, сэр!
— Вовсе она не… — зазвенел из толпы девичий голос, но кто–то из соседок зажал болтунье рот.
— Рядовой, — мягко проговорил Валт, — постарайтесь без необходимости не прибегать к крайним мерам. Помните, увечный арестант — это лишние хлопоты.
Охранник косолапо отступил от стоявшей на коленях девушки, выпрямился и откозырял:
— Так точно, сэр! Спасибо за напоминание, сэр!
Валт повернулся к Маркусу.
— Вы хотели допросить заключенных, сэр?
Маркус не сводил глаз с девушки. Она медленно поднялась на ноги. Блузка ее была изорвана в лоскуты, и в прорехах на миг мелькнули маленькие белые груди, покрытые пятнами синяков. Затем она запахнула обрывки блузки и, волоча ноги, вернулась в угол, где сидели ее товарки.
— Нет, — ответил Маркус, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно и бесстрастно. — Давайте вернемся наверх.
— Рад вас видеть, сэр, — сказал Гифорт, когда Маркус, одолевая по две ступени за раз, поднялся в башню. Судя по всему, он был почти искренен. Как бы вице–капитан ни относился к своему новому начальству, последние события изрядно пошатнули его душевное равновесие. — Что там, на стенах… уже началось?
— Еще нет, — ответил Маркус. — Соберите всех, на кого, по–вашему, можно положиться, и отправьте их вниз, в казематы. Скажите Россу, что мы берем охрану нижних этажей на себя. Скажите ему… — Он на миг задумался. — Скажите так: я считаю, что, если дойдет до драки, его люди справятся с делом лучше наших и потому я предпочту, чтобы они защищали стены, а не охраняли камеры. Надеюсь, это его осчастливит.
— Есть, сэр.
И сделайте что–нибудь, чтобы заключенные не сидели в воде, иначе половина к завтрашнему вечеру свалится с лихорадкой. Может быть, пригодятся те большие столы на первом этаже. Разломать их, а щепки пустить на растопку. Я хочу, чтобы в каждой камере горел огонь. Ясно?

* * *

— Так точно, сэр. Что насчет…
— Живо, Гифорт! — Маркус отыскал кресло и тяжело опустился в него, обхватив голову руками. — Всё прочее может подождать.
Вице–капитан козырнул и бесшумно вышел. Д’Ивуар не двигался, силясь замедлить участившееся дыхание и унять ломоту в висках.
О чем только, черт возьми, думал Янус? Конечно, такой же вопрос следовало задать Последнему Герцогу, который должен был знать, что будет твориться в Вендре, если утроить обычное число арестантов. Конечно, вполне возможно, что Орланко и хотел — ради какой–то своей злокозненной цели, — чтобы узники страдали от невыносимых условий; но Маркус не верил, не хотел верить, что Янус сознательно допустил такой поворот событий. Он не мог знать, что Орланко решится на повальные аресты… но он наверняка предвидел, к каким последствиям приведет арест Дантона!
«Рано или поздно, капитан, всем нам приходится что–то принимать на веру».
Тогда, в хандарайской церкви, слушая, как пушечные ядра с гулким звоном молотят по стенам, Маркус безоговорочно верил, что полковник не бросит его в беде. В тот раз его появление превратило последний безнадежный бой в блистательную победу, пусть даже цена этой победы оказалась чрезмерно высокой.
«Придет ли он мне на помощь и сейчас?»
Так же бесшумно ступая, вернулся Гифорт. Башенная камера, где они сейчас находились, была гораздо светлей и просторней казематов: с высокими потолками, с бойницами, через которые, рисуя дорожки на полу, просеивался солнечный свет. Из обстановки тут имелись лишь пара стульев, сколоченный из досок стол да два бочонка. В косых узких полосах света неистово плясали пылинки.
— Я отдал распоряжения, сэр.
— Хорошо.
Маркус двумя пальцами потер лоб, но боль в висках от этого только усилилась. Капитан вздохнул:
— Удалось вам вытянуть что–нибудь из Дантона?
Никак нет, сэр. Он прикинулся слабоумным. Только и просит что принести пива, да еще найти принцессу.
— Святые и мученики! А ведь он, казалось бы, должен понимать, что произойдет, если вся эта толпа двинется штурмовать стены.
— Я пытался ему объяснить, сэр.
Что ж, тогда не забудьте оставить двух–трех наших людей и здесь, наверху. Если Дантон попадет в лапы Росса и начнет ломать перед ним ту же комедию, ему не миновать знакомства с раскаленной кочергой и тисками для пальцев.
— Думаете, Росс на такое способен?
Маркус помедлил. От необходимости отвечать его избавило появление шестового Эйзена, который запыхался, поднимаясь по лестнице бегом.
— Сэр! — выпалил Эйзен.
Причина такой спешки могла быть только одна.
— Уже иду.

* * *

Лестницы были готовы, но толпа не штурмовала стены. Пока еще не штурмовала.
— Эй, кто там у вас главный? — взывал снизу гулкий бас. — Выходи, мы хотим потолковать!
Призыву вторил согласный рев толпы.
Росс нагнал Маркуса и Гифорта у основания стены.
— Нам ни к чему соглашаться на переговоры, — сказал офицер Конкордата. — Это может быть ловушка. Если у них там где–нибудь засел хороший стрелок с винтовкой…
— Я рискну, — отозвался Д’Ивуар. — Вы можете остаться здесь.
— Но…
— Капитан, у них численное преимущество пятьсот к одному. По–моему, веский довод в пользу переговоров. Согласны?
Не дожидаясь ответа, он торопливо поднялся по узкой каменной лестнице на стрелковую ступень. Росс и Гифорт следовали за ним по пятам. Приказ, ранее отданный Гифорту, был уже выполнен, и половину жандармов на стене заменили солдаты Росса в черных шинелях. Все они были вооружены, и Маркус вдруг задумался, не было ли ошибкой поддаться порыву рыцарских чувств. Хватит и одного выстрела, чтобы все пошло кувырком.
— Росс, — сказал он вслух, когда они уже добрались до вершины стены. Внушите своим людям, чтобы открывали огонь только по моей команде. Всякий, кто начнет стрелять раньше времени, будет держать ответ лично перед министром юстиции.
— Есть, сэр.
Росс направился к своим лейтенантам, а Маркус поднялся на парапет и окинул взглядом собравшуюся внизу толпу.
В сравнении с тем, что он видел утром, она стала заметно организованней, и это не сулило ничего хорошего. Шесть огромных лестниц лежали наготове у основания стены, окруженные плотным кольцом людей. Сборище было пестрое — рыбаки, ремесленники, чернорабочие и даже женщины, — но сразу бросалось в глаза, что вдоль лестниц выстроились кряжистые портовые грузчики, способные без труда поднять их и прислонить к стене. Кроме того, все эти люди были вооружены, правда, по большей части дубинками или самодельными копьями. Изредка кое–где поблескивала металлом добытая невесть откуда шпага.
Посредине импровизированной осадной команды высился громадного роста человек в кожаном рыбацком фартуке; рядом стояли две женщины. Именно этот великан и призывал к переговорам, могучим басом без усилий перекрывая возбужденный рокот толпы.
Маркус набрал в грудь побольше воздуха и сложил рупором ладони.
— Здесь командую я! — прокричал он. — Это незаконное вооруженное собрание, и я вынужден призвать вас разойтись!
По толпе прокатились волны смеха. Великан в кожаном фартуке обменялся парой слов с женщинами рядом и выкрикнул в ответ:
— Прошу прощенья, не можем! У нас тут дело!
— Чего вы хотите?
— Откройте ворота и освободите заключенных! Если не станете сопротивляться, мы отпустим вас и ваших людей на все четыре стороны!
— Я не вправе так поступить, — сказал Маркус. Краем глаза он заметил, что Росс возвращается. — Однако если вы пожелаете прислать своих представителей для ведения переговоров, мы впустим их, и, быть может, нам удастся достичь какого–то соглашения?
Это предложение вызвало некоторое замешательство. Женщины жарко заспорили, великан помалкивал, напряженно прислушиваясь к ним. Маркус затаил дыхание, наблюдая за этой сценой. «Если они пойдут на переговоры, я смогу выиграть время». Время — вот единственная надежда, шанс правительству принять хоть какое–то решение, исполнить требования толпы или вызвать ближайшую армейскую часть, чтобы подавить бунт.
«В любом случае отвечать за это уже не мне».
На кой нам переговоры? — пробасил великан, прекращая спор. Или откройте ворота, или мы откроем их сами.
И добавил, склонив голову к плечу:
Ты ведь жандарм, верно? Против жандармов мы ничего не имеем. Неужто тебе и впрямь охота помирать за псов Орланко?
«Похоже, что нет».
Маркус оглянулся — Росс неистово жестикулировал, пытаясь привлечь внимание.
— Рядовой Ханс отменно стреляет, — сообщил капитан Конкордата. Он уверен, что с такого расстояния сможет подстрелить главаря.
— И что это даст? — осведомился Маркус.
Внесет смятение в толпу! Потом пара залпов по командам у лестниц, и…
— Стрелять только по моей команде.
— Но…
— Эй, жандарм! — окликнул снизу все тот же гулкий бас. — Как насчет ответа?
Маркус глянул на Гифорта, но вице–капитан упорно смотрел в сторону, на редкую цепь зеленых и черных мундиров, протянувшуюся вдоль стены. У жандармов, пригнувшихся за парапетом с мушкетами в обнимку, вид был далеко не воинственный. Большинству этих парней, скорее всего, ни разу в жизни не приходилось стрелять в людей.
— Я не могу вас впустить! — прокричал Маркус. — Если бы вы согласились на переговоры…
— Вперед! — громыхнул великан.
Толпа отозвалась единым оглушительным ревом. Маркус едва различил в нем отдельные выкрики: «Дантон!», «Орел и Генеральные штаты!», «Смерть Последнему Герцогу!» Команды портовых грузчиков слаженно подхватили лестницы и рысцой побежали к стене. Вооруженные дубинками отряды следовали за ними, не отставая ни на шаг.
— Сэр! — воскликнул Росс.
Маркус понимал, что с военной точки зрения уже совершил серьезную ошибку. Все это время солдатам на стенах следовало стрелять, вынуждая противников держаться вне досягаемости мушкетного огня, чтобы с началом штурма им пришлось преодолевать более широкую полосу ничейной земли. Последствия таких действий могли оказаться двоякими. Численное превосходство штурмующих было устрашающе велико, но у неопытных, необстрелянных бойцов, каковыми они являлись, как правило, не хватает духа карабкаться вверх по тридцатифутовой лестнице, пока вокруг свищут пули и замертво падают люди. Два–три залпа могли бы сломить их. «Или разъярить настолько, чтобы добраться сюда и раскроить нам черепа, как гнилые орехи».
Если бы он отдал приказ стрелять…
В этом случае его имя безусловно вошло бы в историю. Его запомнили бы — независимо от исхода событий.
«Маркус Мясник, который приказал открыть огонь по толпе горожан».
Молодая рыжеволосая женщина сорвалась с места и бегом нагнала одну из осадных команд. Другая все так же стояла, неотрывно вглядываясь в Маркуса, как будто его лицо казалось ей знакомым.
«Яйца Зверя! Я не могу этого сделать, ведь правда же, не могу?»
Вся эта толпа — ворданаи, его соотечественники, просто рыбаки, носильщики, лавочники, и единственный их враг — люди в черном, которые в глухой ночи забрали сотни мужей, жен, детей.
«Черт, да если б я не носил этого мундира, я и сам сейчас мог быть там, среди них!»
И как только Маркус осознал это, его вдруг охватило невыразимое спокойствие. Наконец–то цель стала совершенно ясна. Выиграть как можно больше времени, не отняв, по возможности, ничьей жизни. А значит, нет и не может быть сомнения, как ему следует поступить.
— Сэр! — настойчиво повторил Росс и, не дождавшись ответа, повернулся к своему лейтенанту: — Приготовиться открыть…
— Отставить! — гаркнул Маркус. — Всем покинуть стену! Отступаем в донжон!
Он развернулся, повысил голос, стараясь, чтобы его услышали и те, кто штурмовал стену:
— Всем отступать!
— Вы шутите?! — воскликнул Росс.
— Донжон проще оборонять, — любезно пояснил Маркус. — Я не хочу рисковать людьми в бессмысленных стычках.
Солдаты Конкордата, слышавшие приказ, еще колебались, но жандармов не пришлось уговаривать. Они направились к лестнице и спешно спустились во внутренний двор. Гарнизон стены разом уменьшился вдвое, и черным мундирам волей–неволей пришлось последовать примеру зеленых.
Наконец на стене остались только Росс, Гифорт и Маркус.
— Прошу. — Маркус жестом указал на лестницу во двор.
— Сэр, — ледяным голосом сообщил Росс, — это государственная измена. Можете быть уверены, я извещу его светлость о вашем возмутительном решении.
— Как угодно, — согласился Маркус. Сквозь ликующие крики снизу пробился отчетливый стук — это ударилась о парапет первая штурмовая лестница. — Но, может быть, нам стоит продолжить этот разговор в более подходящем месте?
Росс сквозь зубы выругался и сбежал вниз, разом перепрыгивая через две ступеньки. Маркус, глядя на толпу осаждающих, невозмутимо осведомился:
— Он ведь не упал с лестницы и не свернул себе шею, верно?
— Никак нет, сэр, — отозвался Гифорт. — Нс упал.
— Какая жалость. Что ж, идемте.
Маркус глубоко вздохнул. Головная боль, донимавшая его с утра, наконец отступала.

Винтер

Человек, вызванный Джейн, чтобы разобраться с дверью, носил прозвище Серомордый, или просто Серый — не потому, что, как поначалу решила Винтер, происходил из Хандара, а потому, что, будучи кузнецом, имел привычку слишком низко наклоняться к горну, отчего лицо его постоянно было покрыто слоем серого пепла и сажи. Он был плотного сложения, не такой великан, как Орех, но заметно шире того в поясе. И хотя сейчас его лицо цветом не соответствовало прозвищу, выглядело оно все же довольно устрашающе. Бровей Серый лишился давным–давно, а скулы и лоб его были густо покрыты отметинами ожогов, оставленных брызнувшими невзначай искрами.
— Смастерить таран нетрудно, — сложив руки на объемистом животе, рассуждал он уверенным тоном знатока, излагающего профессиональное мнение. — Вот глядите: берешь, например, здоровенный чугунный котел. На крайний случай сойдет и половина большой бадьи. Добываешь приличных размеров бревно, надеваешь на него котел, хорошенько раскаляешь и обрабатываешь молотом. Котел остынет, убавится в размерах и прочно сядет на дерево.
— Хорошее же нам понадобится бревно, чтобы пробить дырку вот в этом, — заметил Орех.
«Этим» была дверь донжона, массивное сооружение из дуба, для прочности окованное полосами железа и вогнанное в каменный проем глубоко и плотно — ни щелочки, ни малейшего признака дверных петель. Для неопытного глаза дверь и впрямь выглядела несокрушимой преградой, но Винтер сразу не сочла ее серьезным препятствием, поскольку крепость строилась без расчета на оборонительные действия.
Если Остров в целом напоминал очертаниями выжатый лимон, то Вендр располагался на его макушке, занимая треугольный участок земли, острым концом направленный вниз по течению. Донжон тоже был выстроен в форме треугольника. На реку выходили две наружные стены высотой в три этажа, со множеством бойниц и давно опустевших амбразур. С тыльной их стороны шиферная, причудливой формы крыша полого спускалась к низкой стене со стороны суши. В паре обращенных к ней прямоугольных башен не имелось ни единой бойницы.
Иными словами, защитники крепости не смогли бы досаждать противнику после того, как он займет внутренний двор. И, как доказал ранее Янус в оазисе Большого Десола, никакая дверь не может до бесконечности выдерживать напор врага при наличии у того времени, людских ресурсов и подобающих орудий. У импровизированного войска Джейн пушек и пороха не было, зато в достатке имелись крепкие плечи и охочие до дела руки, а потому таран и впрямь казался для них наилучшим выбором.
Беспокоило Винтер другое: что произойдет после того, как они взломают дверь? Ни Орех, ни прочие, судя по всему, не заглядывали так далеко, и у нее не было ни малейшего желания подрывать авторитет Джейн, а потому она помалкивала и лишь незаметно старалась перехватить взгляд подруги.
— …человек двадцать, наверное, — говорил Серый. — Или тридцать, чтобы наверняка. Считайте, по два фута на человека стало быть, брус нам нужен длиной футов в тридцать.
— В точку, — сказала Джейн. — Вот и займись этим. Орех, проследи, чтобы ему дали все, что потребуется.
Серый ошарашенно моргнул.
— Да где же мне взять этакий длиннющий брус?
— Вокруг полно построек, — отозвалась Джейн. — Найди потолочную балку подходящей длины, да и забирай.
— Это же черт знает сколько возиться, — бормотал Серый, неловко ежась от непривычного бремени ответственности, которая ни с того ни с сего свалилась на его плечи. — Снять черепицу, поставить подпорки…
— Это если тебе не плевать, рухнет крыша или нет, — уточнил Орех.
— Ты что же, хочешь, чтобы я развалил чужое жилище?
— Я  хочу, — сказала Джейн, — чтобы ты добыл брус для тарана, и чем быстрее, тем лучше.
С этими словами она быстро глянула на Ореха. Тот понимающе кивнул и подхватил Серого под локоть.
— Пошли, — сказал он. — Я тут дальше ио улице видел Истинную церковь, и, сдается мне, там как раз и есть то, что нам надо.
— Только проверьте, не прячется ли кто внутри! — крикнула им вслед Винтер, хотя и сомневалась, что ее услышали.
И вот они с Джейн наконец остались одни — насколько здесь вообще возможно было уединиться. Внутренний двор Вендра был полон хохочущих, громогласно перекликающихся людей. До нашествия тут располагались две–три небольшие бревенчатые конюшни и другие хозяйственные постройки, но мятежная толпа в запале разнесла их до основания, а обломки дерева забрали на топливо для громадных костров, которые уже занимались на улице, за стеной. Вот–вот должны были подвезти еду, а выпивку уже доставили — либо безвозмездно прихватили из ближайших заведений, закрытых по случаю бунта. Людей постепенно охватывало бесшабашно–праздничное настроение: казалось, что после того, как жандармы отступили со стен, ничего больше и делать не придется, кроме как покричать в свое удовольствие. Громадную толпу опьяняло сознание собственной силы, как будто победа, добытая так легко, сделала ее неуязвимой для возможных последствий.
Если кто и направлял действия мятежников, так это Джейн. По крайней мере, она могла отдавать приказы, и их по большей части выполняли. Тихоня Мин в коммуне Джейн ведала расписанием дежурств, а сейчас с не меньшим воодушевлением принялась составлять боевые отряды, собирая с помощью других Кожанов рабочие команды и разъясняя людям, что и как им надлежит делать. Не обошлось без шуточек о «девицах Чокнутой Джейн», но шутники живо прикусили язык.
— Ну? — сказала Джейн. — Что случилось?
Винтер растерянно моргнула. Ей и в голову не пришло, что тревожные мысли так красноречиво отражаются на ее лице.
— Почему ты решила, что…
Джейн расхохоталась.
— Да брось! Точно такой же вид у тебя был, когда ты отговаривала меня швыряться тухлыми яйцами в мистрис Горменталь или стырить панталоны Коули. Про себя я это твое выражение лица называла «Но, Джейн!». «Но, Джейн, нам же за это достанется!»
Винтер вымученно улыбнулась.
— Не подумай, что я хочу испортить тебе настроение…
— Но… — с нажимом подсказала Джейн.
— Но, — повторила Винтер, — по–моему, ты не принимаешь все это всерьез.
Улыбка Джейн погасла.
— Правда? Я только что приказала крушить чужие дома, чтобы мы могли проломить эту дверь. По–твоему, это не всерьез?
— Дело не в двери. Если они откроют огонь…
— Не откроют, — отрезала Джейн. — Хотели бы в нас стрелять — стреляли бы со стены. Что проку начинать сейчас, когда позиция хуже прежней?
— Не уверена, что их позиция так уж плоха. Пробиваться через эту дверь с боем — сущий кошмар. Если до такого дойдет, погибнут люди. Очень много людей.
— Мы были готовы к этому утром, и нас это не остановило.
— То было утром. Теперь же все ведут себя так, будто мы уже победили.
Джейн нахмурилась, затем осторожно глянула на Винтер.
— Сдается мне, ты что–то недоговариваешь.
Винтер неохотно кивнула.
Капитан жандармов. Вид у тебя был такой, будто ты его знаешь. Это так?
— Его имя, — сказала Винтер, — Маркус Д’Ивуар. Он командовал моим батальоном в Хандаре.
Ты хорошо его знала? — Джейн нетерпеливо подалась вперед. — Может, поговоришь с ним от нашего имени? Если б только тебе удалось объяснить ему…
— Что? — Винтер вздрогнула. — Нет! Ты не понимаешь. Он не знает, что я… — Она обвела жестом свою фигуру. Винтер, как и Джейн, была одета по–мужски, но эта одежда не могла скрыть признаков женственности. — Я не могла бы с ним заговорить, не объяснив прежде, как здесь оказалась и почему.
— Извини. — Джейн покачала головой. — Меня занесло. И все–таки — ты его знаешь?
Немного. Больше понаслышке, чем лично. Мы не были близки.
— Что он за человек?
Жесткий. Не сказать, что одаренный вояка, но крайне упрямый. В бою на Тсели готов был драться до последнего солдата, но не отступить с позиции, которую ему приказали оборонять. А еще он откровенно боготворит полковника.
— Что еще за полковник?
— Граф Миеран. Нынешний министр юстиции.
— Ага… — Джейн задумчивым взглядом окинула дверь донжона. Значит, ты думаешь, у него припрятан какой–то козырь?
— Ну… не совсем. Я просто не  думаю, что он сдастся без боя.
Но ведь он уже оставил стену?
Только потому, что мог отступить в донжон. Если мы окончательно загоним его в угол…
Винтер мысленным взором увидела, как дубовая дверь, расколовшись от удара, валится внутрь, как поверх нее с воплями врываются в донжон ликующие Кожаны. И натыкаются на сооруженную наспех баррикаду, что щетинится десятками мушкетов. Вспышки выстрелов, залихватское пенье пуль, звон рикошетов и глухое чавканье свинца, угодившего в живую плоть. Страшные предсмертные крики. Кровь.
Ты вправду считаешь, что этот Д’Ивуар прикажет стрелять? — тихо спросила Джейн.
Он явно не хочет отдавать такого приказа, иначе сделал бы это еще раньше, на стене. — Винтер всеми силами старалась изгнать из воображения чудовищную картину. — С точки зрения тактики ты права: открыть огонь со стены было бы наилучшим ходом. И все–таки, если полковник приказал ему любой ценой удержать под арестом Дантона, рано или поздно он вынужден будет вступить в бой.
— Черт! — Джейн с ненавистью глянула на дверь.
Странно было думать, что по ту сторону засели люди, отделенные от мятежников лишь несколькими дюймами прочного дуба и железа, так близко и в то же время недоступно далеко, как если бы они окопались на луне.
— Когда будет готов таран, попытаемся вступить в переговоры. Может, и сумеем достучаться до его здравого смысла. Только ты же знаешь, времени у нас в обрез. Кто–нибудь там,  — она мотнула головой в сторону севера, где располагался Онлей, — вот–вот проснется и наконец решит действовать.
— Знаю, — выдохнула Винтер. — Правда, есть и хорошая новость.
— Какая именно?
— Если там, в донжоне, командует капитан Д’Ивуар, с Абби и другими девчонками ничего худого не случится.
Джейн постаралась не показать виду, но все же на лице ее отразилось безмерное облегчение.
— Ты так думаешь?
— Если их доставили в Вендр целыми и невредимыми, капитан позаботится, чтобы так было и впредь. Полковник однажды сказал, что, когда дело касается женщин, Д’Ивуар становится настоящим рыцарем, защитником прекрасных дам.
Джейн от души рассмеялась.
— Пожалуй, новость и впрямь хорошая.
«Если только там командует именно Д’Ивуар».
Винтер прикусила губу. На стенах, помимо жандармов, стояли и солдаты в черных шинелях Конкордата.
От этой мысли ее отвлекло появление девушки в фартуке, какие у Кожанов были чем–то вроде форменной одежды. Винтер не помнила, чтобы видела ее на совещаниях у Джейн, — многие жены и дочери портовых рабочих примкнули к походу на Вендр самовольно, следуя примеру сорвиголов Чокнутой Джейн. Подруга Винтер, будучи человеком практичным, приняла их под свое командование и приставила к делу.
— Сэр… то есть мэм… то есть Джейн! — Девушка согнулась пополам, упершись ладонями в бедра и бессильно хватая ртом воздух. — Я… у меня…
— Не спеши, — приказала Джейн. — Отдышись как следует.
— Есть, сэр!
Винтер невольно улыбнулась этой попытке изобразить «военную косточку». Уж не читала ли эта девушка те же самые книги, которые глотала и Винтер перед побегом из «Тюрьмы миссис Уилмор»?
Наконец юная посланница перевела дух и выпрямилась.
— Там, на улице, пришли какие–то люди! — выпалила она. — Их много… сотни!
Винтер присвистнула.
— А ведь, казалось бы, в Доках не осталось ни души.
— Они не из Доков, — сказала девушка, — и не наши. По виду чистая, благородная публика, хоть и не все разодеты в пух и прах. Виера думает, они из Университета. Они пришли через мост Святого Хастофа.
— А что им здесь нужно, сказали? — осведомилась Джейн.
— Сказали, хотят помочь. И все время толкуют о Дантоне.
Дантон. Винтер знала, что этот краснобай никогда особенно не интересовал Джейн, однако у него было немало поклонников в Доках. И, как видно, на Северном берегу — тоже.
— Что ж, — сказала Джейн, — думаю, помощники нам не помешают. Она покосилась на Винтер. — Может, если мы поставим впереди пару-тройку приличных граждан, жандармы поостерегутся стрелять.
— Прошу прощенья, сэр… то есть, мэм, — перебила девушка, — но там некоторые хотят повидаться с тем, кто у нас главный. И один из них уж такой нарядный, никак не меньше, чем граф.
— Ладно. — Джейн расправила плечи, приосанилась и быстро переглянулась с Винтер. — Не будем заставлять их благородия  ждать.

Расиния

Альфред Педдок сюр Вольмир к решению о походе на Вендр отнесся без особого восторга, но вскоре его настроение резко переменилось. Выяснилось, что молодой аристократ, прежде чем отказаться от мысли об армейской карьере, проучился пару лет в военной академии и обзавелся обширным запасом стратегических знаний, дающих ему очевидное право возглавить то, что он упорно называл «нашей операцией». Он даже ухитрился добыть где–то шпагу и на ходу грозно размахивал ею, словно прорубаясь сквозь незримый вражеский строй.
Педдок собрал вокруг себя группу единомышленников — одни, как и он, претендовали на практическое знание военного искусства, другие прочли уйму книг по теории войны или же просто увлеклись возможностью побыть стратегами. Вся эта компания почти сразу ударилась в жаркие споры о том, как надлежит действовать дальше, но, по счастью, не столько они вели толпу, покинувшую Дно, сколько сама толпа неудержимо несла их с собой, как пузырьки воздуха на поверхности бурного ручья. В конце концов, всем и каждому здесь было хорошо известно, куда именно они направляются, а после того как остался позади последний ряд домов, тянувшихся вдоль Мостовой улицы, скошенные башни Вендра стали видны как на ладони.
Мауриск и Дюморр шагали неподалеку, погруженные в дискуссию о том, является ли республика большим благом для народа, нежели монархия, и какими именно допущениями касательно человеческой природы это можно обосновать. Расинии досталось общество Фаро (с той самой минуты, когда они встретились у входа в «Золотой соверен», он следовал за ней тенью) и женщины по имени Кит, вместе с Дюморром представлявшей радикалов. Впереди, позади, со всех сторон текла, заполняя дорогу, бесконечная людская река. Во всех домах, что они миновали, двери и окна были наглухо закрыты: их обитатели либо бежали без оглядки, либо, трясясь от страха, затаились внутри. Жандармов нигде видно не было.
— Китомандиклея? — после долго молчания окликнула Расиния.
— Да? — отозвалась Кит. Она обливалась потом, и тушь вокруг ее глаз начала подтекать. Всякий раз, когда Кит вытирала вспотевшее лицо, под ее глазами оставались черные потеки.
— Я только хотела спросить: почему ты выбрала именно это имя? Ты же сама его выбрала, верно?
Кит настороженно глянула на Расинию, явно подозревая, что над ней потешаются.
— Китомандиклея была королевой митрадакитов, — наконец ответила она. — Когда все прочие вожди выступили за то, чтобы покориться ванадитам, Китомандиклея с каждым из вождей сразилась в поединке и убила всех до одного. Затем она повела свой народ — и мужчин, и женщин — против ванадитов. Произошло это примерно за тысячу лет до явления Кариса.
— И что было дальше?
Кит пожала плечами:
Бойня. Один из ванадийских вождей заколол Китомандиклею, а потом ее тело бросили под колесницы и ездили по нему, пока не превратили в кровавое месиво. Всех пленных мужчин ванадиты казнили, женщин и детей обратили в рабство. Знаешь, мы, ворданаи, отдаленные потомки митрадакитов. Говорят, если у кого–то голубые глаза, значит, в его жилах течет частица митрадакийской крови.
— Да… поразительное имя. Тебе когда–нибудь приходило в голову, что вожди, которые хотели покориться ванадитам, были правы?
Кит снова пожала плечами, и в глазах ее на мгновение мелькнула неловкость.
— Это же просто предание. Может, Китомандиклеи никогда и не было на свете.
— А как тебя зовут на самом деле?
Глаза Кит вспыхнули.
— Именно так меня и зовут!
Извини. Я просто спросила.
Расиния поглядела вперед. Первые ряды шествия, возглавляемые Педдоком, как раз переходили мост, который вел на Остров.
— Меня назвали, разумеется, в честь принцессы. Такая скука. Всегда жалела, что ношу такое заурядное имя.
— Первая Расиния, — сказала Кит, — была удивительной женщиной. Старшая сестра последнего языческого короля Вордана. Говорят, она умела исцелять хворых и с помощью чар отличать правду от лжи. Брат сделал ее верховным судьей страны.
— Что с ней стало?
Кит вздохнула.
После Обращения священники Черных объявили ее колдуньей и казнили. Когда Фарус Четвертый изгнал из Вордана слуг Истинной церкви, Орбоаны решили, что Расиния была подлинной героиней, и возродили ее доброе имя. Считается, что династия Орбоан по одной линии происходит от древних языческих королей.
Никогда о таком не слыхала.
В наше время об этом предпочитают помалкивать. — Кит покосилась на Расинию, и лицо ее едва заметно порозовело. — Извини, что болтаю без умолку. Я, видишь ли, изучаю древнюю историю.
— Ты учишься в Университете?
Кит кивнула.
Первый год. И возможно, последний, если отец узнает, во что я ввязалась. Что поделаешь, стоило мне послушать Дантона, и я просто не могла усидеть в библиотеке.
Она плавным жестом обвела толпу:
— Взгляни на них! Все это происходит сейчас.  Не теоретический диспут о природе государственной власти, — Кит глянула на Дюморра, — а живые, настоящие  события. Сама история творится у нас на глазах.
Она улыбнулась, и на краткий миг за аскетической прической и размазанной тушью стало видно юное, миловидное личико.
Как если бы Китомандиклея вела свою битву прямо под моим окном. Я бы никогда не простила себе, останься дома только из–за страха, что в меня угодит случайная стрела.
Расиния молча смотрела на собеседницу. Что почувствовала бы Кит, узнай она, что Дантон лишь неграмотный простак с разумом ребенка и все его речи до последнего слова составлены парой заговорщиков–любителей в задней комнате «Синей маски»? Или что Расиния намеренно разжигает смуту против того самого правительства, которое ей однажды — и весьма скоро — предстоит возглавить? Или что она, Расиния, формально даже не живой человек, а кощунственное порождение магии демона, созданное альянсом Последнего Герцога и священников Черных. Или…
Одна ложь наслаивалась на другую, и толща лжи все росла, темными водами подымаясь вокруг Расинии, густая, мутная, омерзительно липкая. Скоро, очень скоро эти воды поднимутся так высоко, что сомкнутся над ее головой…
«Впрочем, мне ведь на самом деле даже не нужно дышать. Верно?»
— Тебе плохо?
— Мне? — Расиния вдруг поняла, что, забыв обо всем, оцепенело таращится в пустоту. — А, нет! Извини. Просто задумалась.
— Мне жаль, что твой возлюбленный погиб. Не получилось сказать это раньше, но… прими мои соболезнования.
— Возлюбленный? А… ты имеешь в виду Бена. — Расиния ощутила, как лицо ее невольно заливается краской. — Он не был… то есть мы не зашли так далеко… но спасибо за сочувствие.
— Мы заставим Последнего Герцога заплатить за каждую…
Кит осеклась на полуслове — к ним подошел Фаро. Они уже приблизились к опоре моста, и до Острова оставалось рукой подать. Улица Святого Хастофа пролегала перед самыми стенами Вендра, и даже отсюда было видно, что она полна народу. Расиния удивилась, что голова их колонны так быстро добралась до места назначения, но потом ее осенило.
Фаро открыл рот, но Расиния его опередила.
— Кто эти люди? — спросила она, указывая вдаль.
— Простолюдины из Доков, — ответил Фаро, на долю секунды смешавшись, но тут же овладев собой. — И не только оттуда, полагаю. Некая женщина ио прозвищу Чокнутая Джейн привела их сюда после того, как разошлась весть об аресте Дантона, и они осадили Вендр.
Кит восторженно ахнула, а Расиния испытала смутное облегчение — впервые с той самой минуты, когда сжимала в объятьях мертвое тело Бена. Не только Университет — весь город поднимается против Орланко! Пускай все их расчеты и продуманные планы пошли прахом, но они и впрямь могут победить. И тогда смерть Бена не окажется напрасной.
Фаро, впрочем, был настроен далеко не так оптимистично.
— Педдок, едва прибыв на место, с ходу принялся отдавать приказы, и портовой братии это пришлось совсем не по вкусу. Один из них отправился за этой самой Джейн, чтобы устроить совещание честь по чести. Надо добраться туда, пока Педдок не успел выставить себя полным ослом.
Кит заговорщически глянула на Расинию и выразительно закатила глаза.
— Я сильно подозреваю, — сказала Расиния, — что мы можем опоздать.

* * *

Она оказалась права. Еще до их прихода — собственно, даже до того, как Фаро сообщил им новости, — Педдок уже успел выставить себя ослом, а к моменту, когда Расиния и ее спутники протолкались через мост и забитые людьми улицы к самым стенам тюрьмы, ухитрился превратить мирный разговор в ожесточенную перебранку, а та вот–вот могла перейти в драку.
Передние ряды колонны давно остановились в самом начале улицы Святого Хастофа, там, где мост соприкасался с Островом и начиналась стена Вендра. Весть об этом не сразу достигла задних рядов, и потому люди все теснее набивались на мост, стремясь разглядеть, что препятствует движению. Расинии и Фаро пришлось прокладывать себе дорогу локтями; Кит, Мауриск и Дюморр протискивались следом, не отставая ни на шаг.
Пробившись наконец в голову колонны, они увидали впереди, за неширокой полосой пустого пространства, толпу портовых рабочих и сердито сверкавших глазами девушек в мужской одежде — те и другие сомкнулись плечом к плечу, перекрыв улицу, как настоящий боевой строй. На нейтральной полосе Педдок и его свита новоявленных стратегов вели спор с плечистым великаном в кожаном фартуке.
И все это разворачивалось перед тюремной стеной. Расиния обеспокоенно глянула на парапет и вздохнула с облегчением: стена тоже была занята бунтарями из Доков. Обе стороны надрывались так, что невозможно было разобрать ни слова, и лишь когда Расиния выбралась из толпы и подошла к Педдоку, ей наконец стало слышно, о чем идет разговор.
— …не хочу показаться невежливым, — вещал Педдок, — но вести осаду надлежит должным образом, о чем вы, без сомнения, были бы осведомлены, если бы, подобно мне, получили военное образование. Будет только естественно следовать плану, который…
— Это еще кто такие? — перебил великан, заметив Расинию и ее спутников.
— А! — Педдок расправил плечи, и на лице его появилось кислое выражение. — Это мои… кхм, — он поперхнулся, перехватив убийственные взгляды Мауриска и Дюморра, — соратники. Другие члены нашего совета. Хотя я, обладая познаниями в военном деле, счел необходимым взять на себя непосредственное командование операцией.
— Что ж, — сказал великан, — меня звать Орех. Джейн скоро придет. Может кто–то растолковать, какого черта вам тут нужно, и не болтать без умолку про цирковых волов?
— Циркумвалационные линии!  — оскорбленно поправил Педдок. — Это важнейший стратегический элемент осад…
— Мы хотим вызволить Дантона, — сказала Кит и тут же получила выразительные взгляды от Мауриска и Дюморра.
— Дантон — это частность, — изрек Мауриск. — Мы хотим обратить внимание власти к чаяниям народа…
— Дать власть народу, — подхватил Дюморр, — привести правление страной к единственно верному…
Расиния выхватила свой экземпляр Декларации и высоко подняла его перед собой. Ораторы тотчас насупленно смолкли.
— Мы, — сказала Расиния, — хотим освободить заключенных. И просить короля признать законность Генеральных штатов, которыми и будут обсуждаться все прочие вопросы. 
— Все это прекрасно, — не выдержал Педдок, — но сейчас перед нами стоит чисто военная задача…
В рядах портовых рабочих возникло движение, и через мгновение из толпы вышли две женщины. Одна — высокого роста, с буйной гривой рыжих волос и ярко–зелеными глазами, в которых плясали сумасбродные огоньки. Другая — невзрачная, белокурая, остриженная коротко, почти по–армейски — держалась в шаге позади. Расинии не составило труда угадать, кто из них Чокнутая Джейн, но та все равно представилась.
— Я Джейн, — сказала она, а это Винтер. Орех, кто все эти люди?
— Они вроде как главные, — пояснил великан.
— Как, все разом?
— Так мне сказали.
— Мы составляем совет, — пояснил Педдок, — а я…
— Мы не давали согласия войти в совет, — перебил Мауриск. — Это означает, что у нас равное количество голосов.
— Количество голосов должно быть пропорционально представительству, — заявил Дюморр. — Следовательно, никто не обязан слушать Педдока.
— Полагаю, вы убедитесь, — начал Мауриск, — что поддержка здравомыслящего центра…
— Нужно будет провести перепись, — перебил Дюморр.
— Дело не в голосах! — возопил Педдок. — У меня имеется опыт…
Расиния выступила вперед и, обойдя увлекшихся спорщиков, молча протянула Джейн Декларацию. Женщины быстро взглянули на текст, затем на Расинию.
— Ну а ты кто такая? — осведомилась Джейн.
— Меня зовут Расиния, — ответила та. — Я пришла сюда, потому что одного из моих друзей прошлой ночью застрелил убийца из Конкордата и потому что я думаю, что других моих друзей держат там.
— А Генеральные штаты?
Расиния кивнула в сторону поглощенного препирательствами совета. Губы Джейн подозрительно дрогнули.
— Другими словами, — сказала она уже громче, — вы пришли помочь.
— Именно! — воскликнул Педдок. — Послушайте, до сих пор вы явно справлялись неплохо — для любителей, конечно, — но, если мы хотим захватить Вендр, нам очевидно потребуется вести осаду по современным научным принципам. Первым шагом станет создание циркумвалационной линии, дабы предотвратить вылазки противника на уже отвоеванные позиции. Начнем с того, что выроем траншею через…
— Контрвалационной, — сказала Винтер.
Педдок и Джейн разом уставились на нее. Она неловко пожала плечами.
— Контрваланионные линии защищают от вылазок осажденных и попыток прорвать осаду изнутри. Циркумвалационные линии прикрывают осаждающих от удара подкреплений извне. Вы назвали их наоборот.
Наступило продолжительное молчание.
— На экзаменах я вечно путался в этих линиях, — пробормотал кто–то из свиты Педдока. — Старина Вертингхэм как–то снизил мне за это оценку.
— Что ж, — попытался Педдок вернуть прежний напор, — вполне очевидно, что нам понадобятся и те и другие. И я…
И вы предлагаете нам вырыть траншею? — отозвалась Винтер. — Здесь?
Она притопнула ногой, и все, как по команде, глянули вниз. Улица Святого Хастофа, как и все улицы Острова, была добросовестно вымощена булыжником.
— Что ж, — повторил Педдок уже менее уверенно, — по всей видимости, нам…
— Не стоит также забывать, что Вендр выходит углом на реку, — продолжала Винтер. — Значит, ваши линии будут на две трети длины проходить под водой. Впрочем, меня больше беспокоит другое. Говоря, что осаду нужно провести по всем правилам науки, вы, вероятно, имеете в виду метод Клейнворта?
— Д-думаю, да, — промямлил Педдок. — В свое время…
Его трактат предполагает сооружение ряда параллелей, призванных помочь осаждающим вплотную приблизиться к противнику, что в данном случае совершенно излишне, поскольку мы уже можем без помех подойти к самой стене. Более того, согласно Клейнворту, когда возведена последняя параллель, осаждающие должны установить на ней осадную батарею — и прежде, чем приступать к штурму, пробить брешь в стене. Правильно?
Педдок, загипнотизированный этой речью, лишь безмолвно кивнул.
— Вы взяли  с собой осадную батарею? — Винтер оглянулась на Ореха. — Ты выше меня ростом. Видишь какие–нибудь пушки?
Великан наигранным жестом приставил ладонь козырьком к глазам и шутовски внимательно вгляделся в дальний берег по ту сторону моста.
— Моя подруга, — сухо проговорила Джейн, — деликатно намекает, что наше положение не совсем  укладывается в учебники и трактаты.
Она повысила голос:
— А теперь слушайте все! Я хочу, чтобы вы усвоили одно: мне глубоко наплевать и на это, — Джейн тряхнула листком Декларации, — и иа ваши Генеральные штаты! Но, — и теперь она прямо взглянула на Расинию, — там  держат моих друзей, и я намерена их вытащить. Хотите с этим помочь — помогайте. Что будет потом, уже ваше личное дело.
Наступила долгая пауза — а затем совет взорвался хором протестующих возгласов. В этом гаме Расиния встретилась взглядом с Кит и улыбнулась.

Глава двенадцатая

Маркус

— А по реке? — спросил Маркус.
— Я сегодня утром осмотрел пристань, — ответил Гифорт. Тон его не сулил ничего хорошего. — Там всего один небольшой причал и пара лодок.
— Сколько народу они могут вместить?
— Я бы сказал, по десятку каждая. Слишком мало.
— Для всех нас — безусловно. — Маркус помрачнел. — Следовало подумать об этом раньше. Мы могли бы послать людей на берег и собрать целую флотилию.
— Там нет места для флотилии, — возразил Гифорт. — Крепость строилась с расчетом на оборону со стороны реки. Большая часть стены примыкает к самой воде.
— А что… — Маркус запнулся, не желая произносить слово «мятежники». Мятежниками были бесноватые, жаждущие крови фанатики в Хандаре. «Эти… совсем другие». — Что бунтовщики? Не пытались перекрыть переправу?
— Они держат у того берега пару лодок, но пока только наблюдают за пристанью. Не думаю, что им по плечу помешать прорыву с оружием в руках. Хотя как только они сообразят, что мы хотим вывезти отсюда штатских…
Маркусу не было нужды объяснять, чем это закончится. Неуклюжие баржи, битком набитые яростно сопротивляющимися узниками, и десятки гребных лодок и рыбацких яликов, которые неотвратимо окружают их со всех сторон… Ничего хорошего.
— Как там таран?
— Думаю, будет готов с наступлением темноты, а может, и чуть раньше.
Полдень давно миновал. Это означало, что у Януса, регулярной армии или бог весть кого остается всего четыре–пять часов, чтобы прийти на помощь гарнизону Вендра. Как только толпа примется молотить по двери тараном, Маркусу неизбежно придется принимать нелегкое решение.
— Яйца Зверя, — пробормотал он и со стоном потер глаза.
«Когда же я спал в последний раз? Двадцать часов назад? Больше?» 
— Ладно. Так или иначе, нам нужен запасной план. Я хочу, чтобы вы взяли пятнадцать человек и… это еще что за черт?
Маркуса на полуслове прервал треск дерева, смешанный с оглушительным металлическим звоном — словно от души ударили в гигантский гонг. За этим последовал поток многоголосой ругани.
— Не могу знать, сэр, — сказал вице–капитан, — но звук доносился с главной лестницы.
— Пойду взгляну, в чем дело.
Он наскоро дал Гифорту прочие указания, тот откозырял и поспешно вышел. Капитан не без труда выбрался из кресла, скривился от ноющей боли в ногах, изнуренных многочасовой беспокойной ходьбой. Натянув зеленый мундир — уже изрядно измятый и пропотевший, — он направился к лестнице осторожным, почти старческим шагом. Каменные полы крепости не щадили торопыг.
Шум доносился снизу, и Маркус начал спускаться по главной лестнице, пока не обнаружил, что та перекрыта кучкой взмокших от пота и охрипших от брани солдат в черных мундирах Конкордата. Оставив где–то свои кожаные шинели, они с видимым трудом волокли из–за поворота лестницы какую–то громоздкую штуковину. Один из солдат налегал на самодельные веревочные стропы, а прочие, пыхтя, пытались приподнять махину снизу. Парой ступенек выше за всей этой возней наблюдал Росс, судя по всему, чрезвычайно довольный собой.
— Капитан! — резко окликнул Маркус. — Что это вы тут творите?
— А? — Росс обернулся на оклик, ухмыляясь до ушей. — Извините за шум, сэр. Мы кое–что обнаружили на одном из полузатопленных этажей.
— И что же это? — Из–за спин копошащихся солдат Маркус лишь частично мог разглядеть предмет их стараний.
— Пушка! Восьмидюймовая мортира, я полагаю.
Маркус похолодел.
— Я думал, здесь не осталось пушек.
И я так думал! Но эту, видимо, бросили, чтобы избежать лишних хлопот. Ядер тоже не осталось, но нам не составит труда соорудить пару картечных снарядов. Поставим ее прямо напротив входа. Когда мятежники своим чертовым тараном проломят дверь, их будет ждать веселенький сюрприз! — Росс радостно захихикал.
Маркус слишком хорошо представил себе, что произойдет. Он подозревал, что офицер Конкордата никогда собственными глазами не видел, на что способен пушечный залп.
— Но отдача… — слабым голосом начал он.
— Не беспокойтесь. Мы разместимся в главном зале и, когда втащим эту зверюгу наверх, установим ее на приличном расстоянии от нашей позиции. — Росс широко ухмыльнулся. — Знаете, сэр, я был встревожен не на шутку, когда вы отвели солдат со стен… но я не из тех, кто боится признавать свои ошибки. Донжон, безусловно, проще оборонять. Поскольку мятежникам доступен только главный вход, мы сможем отбиваться, пока не соорудим перед дверью баррикаду из трупов! — Судя по голосу, капитан с нетерпением ждал этой перспективы.
Видеть Росса в таком ликовании было непривычно и, по правде говоря, неприятно. Маркус пробормотал что–то уклончивое и почти бегом вернулся наверх, по пути высматривая Гифорта. Вице–капитан еще не вернулся, зато в комнате дожидался, нервно переминаясь, незнакомый Маркусу сержант в зеленом жандармском мундире. При виде Маркуса он встал навытяжку и истово отдал честь. Струйки пота текли по его лицу, заползая в складки обвисшего подбородка.
Прошу прощенья, сэр! — выпалил он.
— Что там еще? — рявкнул Маркус резче, чем намеревался, и сержант затрясся от страха. — В чем дело?
Извините, сэр! Не хотел помешать, сэр! Просто вышла заварушка с заключенными, сэр, пустяковая, сэр, но вы велели сообщать, ежели что…
— Что произошло?
Подняли шум в камере, сэр. В женской камере, молоденькие девицы. Говорят, будто могут нам помочь, и хотят потолковать с… — Сержант осекся и беспомощно огляделся по сторонам.
— Ясно. — Маркусу до смерти хотелось рухнуть в кресло, надвинуть кепи на глаза и на пару часов предаться отдыху. — Проведи меня к ним.
Прошу прощения, сэр, но они хотят видеть вице–капитана. Гифорта? — удивился Маркус. — Они объяснили почему?
— Нет, сэр.
— Гифорт сейчас, вероятно, внизу, на пристани, — сказал Маркус. — Идем. По пути кого–нибудь отправим за ним.

* * *

В казематах было все так же сыро, но теперь, когда в камеры принесли столешницы из главного зала, заключенным по крайней мере было где сидеть. Коридоры по–прежнему охранялись солдатами Конкордата, за самими камерами присматривали жандармы, и это заметно приободрило узников. Во многих камерах двери, под бдительным оком охранника, были открыты, и Маркус заметил пляшущие отсветы пламени: заключенные, тесно сбившись, грелись у огня.
— Сюда, сэр. — Сержант указал на камеру в самом конце коридора. Дверь ее была закрыта, рядом стояли двое охранников с мушкетами. При виде Маркуса они дружно откозыряли, затем один отпер ключом дверь и отступил в сторону.
— Наконец–то! — едва Маркус распахнул дверь, прозвенел девичий голос. — Я уже…
Он шагнул через порог, и звонкий голос осекся. В свете одинокого факела, что горел в кронштейне на стене, Маркус разглядел девушку лет восемнадцати, с каштановыми, изрядно спутанными кудрями и россыпью веснушек на юном лице. Она стояла между дверью и прочими узницами, которые тесно прижались друг к другу в темном углу камеры.
— Вы не мой… то есть вы не вице–капитан Гифорт, — проговорила она.
— Мое имя — Маркус Д’Ивуар, — отозвался он, — и я — капитан жандармерии. Все, что вы хотели бы сказать вице–капитану, можно изложить мне.
— Но… — Девушка оборвала себя, смолкла, сжав губы.
— Почему бы вам для начала не представиться?
— Абигайль, — сказала девушка. — Все зовут меня Абби.
И вскинула голову, явно придя к какому–то решению:
— Послушайте. Людьми, которые вас осаждают, командует Джейн, так ведь?
— Не знаю, есть ли у них вообще командир. Тот, с кем я перекрикивался, был какой–то здоровяк исполинского роста. — Маркус нахмурился. — А вы весьма недурно осведомлены для арестанта, запертого в камере без окон.
За спиной у него смущенно кашлянули.
— Виноват, сэр, — сказал сержант. — Это наши парни распустили язык. Можно даже сказать, повздорили. Сами не заметили, как повысили голос. Заключенные могли их услышать.
— Этого исполина зовут Орех, — пояснила Абби. — Если он здесь, то и Джейн, стало быть, тоже. Чокнутая Джейн — вы наверняка о ней слышали.
Маркус пожал плечами и оглянулся на сержанта.
Тот кивнул.
Мне знакомо это имя, сэр. Чокнутая Джейн верховодит в Доках, в банде по прозванию Кожаны.
— Так это она возглавляет толпу? Вам что–нибудь об этом известно?
— Ничего такого не слыхал, сэр, — отчеканил сержант. — Как вы уже сказали, сэр, непохоже, чтобы бунтовщиками кто–то по–настоящему командовал.
— Джейн здесь, — упрямо повторила Абби. — Никто другой не мог бы так взбаламутить все Доки!
— Даже если она здесь, — сказал Маркус, — как это касается вас?
Мы с Джейн… друзья. Вы пытались поговорить с толпой?
Лицо Маркуса окаменело.
— Мы предлагали переговоры, однако противная сторона не проявила ни малейшей склонности к беседам.
Абби энергично закивала:
Вот почему вы должны устроить мне встречу с Джейн! Я смогу склонить ее к переговорам! Она прислушается ко мне, и тогда… вместе мы сумеем найти какой–нибудь выход.
Наступило продолжительное молчание.
— Что заставляет вас полагать, будто я ищу выход? — осведомился Маркус.
— Ваши люди говорили о капитуляции, — ответила Абби. — Они опасаются, как поступит с ними толпа, если они сложат оружие. Дайте мне только поговорить с Джейн! Я уверена, она согласится отпустить вас живыми и невредимыми.
— Капитан? — донесся из коридора голос Гифорта.
Маркус развернулся, подал знак сержанту, и тот сразу двинулся за ним, закрывая дверь.
Погодите! — крикнула вслед Абби. — Позвольте мне увидеться с…
Лязг двери заглушил ее слова.
Гифорт быстрым шагом подошел к Маркусу. Вид у него был слегка запыхавшийся, словно весь путь он преодолел бегом. За ним смятенно следовали двое рядовых.
— Вы меня вызывали, сэр?
Маркус кивнул, размышляя о своем.
— Вы отдали приказ подготовить лодки?
— Так точно, сэр.
Маркус развернулся и одарил убийственным взглядом обливавшегося потом сержанта.
— Что это она говорила насчет капитуляции?
Я не… сэр, я хочу сказать… то есть… — Сержант сжался, точно в ожидании удара, затем сделал глубокий вдох и вытянулся но стойке смирно. — Мы просто говорили, сэр.
— О чем говорили?
Маркус помедлил и чуть мягче добавил:
— Излагайте, сержант. Даю вам слово, никто не будет наказан.
— Ну… — Сержант утер лоб обшлагом рукава. — Кое–кто из парней — только не я, понимаете? — толковал, что, когда выломают дверь, драться будет бессмысленно. Нас тут едва ли сотня, даже если считать герцогских прилипал, а портовиков снаружи тысячи. Ясно же дело, чем все закончится. И нам… то есть им… думается, что всякому, кто окажет сопротивление, толпа попросту башку проломит. К тому же нашим парням не очень–то по нраву стрелять в этих самых бунтовщиков. Они ведь, как ни крути, такие же ворданаи, как мы с вами. Словом, если бой мы так или иначе проиграем, может, проще будет сдаться без боя? Так оно и всем легче.
Сержант судорожно хватанул ртом воздух и поспешно добавил:
— Только не подумайте, сэр, что я с этим согласился!
Маркус покосился на Гифорта, и тот едва заметно пожал плечами.
Д’Ивуару неизменно приходилось напоминать себе, что жандармы все–таки не солдаты регулярной армии. Впрочем, будь на их месте армейский гарнизон, он сейчас, при подавляющем численном превосходстве врага и полном отсутствии надежды на помощь, неизбежно помышлял бы о капитуляции. Это было бы самое разумное решение.
— Там, в камере, — медленно проговорил Маркус, — девушка, которая утверждает, что в числе вожаков толпы ее близкая подруга. Она полагает, что сможет добиться согласия на переговоры.
Гифорт поскреб пальцами бороду.
— Мысль недурная, если только это правда. И если эта самая девушка не замышляет таким образом просто выбраться на волю.
— Она хотела побеседовать именно с вами. Отчего бы это?
— Не знаю, сэр.
Ладно. Мы можем, ио крайней мере, выяснить, что ей нужно именно от вас. — Маркус кивнул сержанту. Открой дверь.
На сей раз Гифорт вошел в камеру первым, и длинные тени от факельного света тотчас упали на его лицо. Маркус шел следом. Абби дожидалась их, все так же не отходя от двери, но при виде Гифорта неуклюже попятилась и опустила голову, уставясь в пол.
— Вице–капитан Гифорт перед вами, — сказал тот. — Какое у вас ко мне дело?
— Э-э… — Абби, пряча руки за спиной, неловко переступила с ноги на ногу. Затем она подняла глаза, и Маркус услышал сдавленный выдох Гифорта. — Кхм… Здравствуй, папа.

* * *

Двери в Вендре были массивные, прочные, как пристало крепости, — но не настолько, чтобы заглушить крики, доносившиеся из комнаты. Маркус сидел на табурете в коридоре, чувствуя себя учеником, за безобразное поведение выставленным из классной комнаты, и изо всех сил старался ничего не подслушать. Через некоторое время крики сменились неразборчивым шепотом, к которому то и дело примешивался звук, весьма похожий на всхлипы. Маркус даже не мог бы сказать, что хуже.
«Как же я устал».
Он привалился затылком к стене и прикрыл глаза — всего лишь на минутку, не более.
— Капитан.
Маркус поспешно выпрямился, усиленно моргая. Дверь была чуть приоткрыта, и за ней стесненно переминался Гифорт, который не хотел застать своего капитана врасплох.
— Простите, — Маркус сдержал зевок, — что, уже… все улажено?
— Пока да. Вице–капитан шире приоткрыл дверь. — Вы можете зайти.
Капитан с видимым усилием поднялся на ноги. Спина неприятно ныла после тесного контакта с жестким камнем. В комнате, за рабочим столом Маркуса, сидела Абби, россыпи веснушек резко выделялись на ее побледневшем лице. Глаза ее чуть заметно покраснели, однако вид она имела решительный.
— Моя дочь говорит, что некоторое время сотрудничала с этой самой Чокнутой Джейн, — произнес Гифорт. — Она убеждена, что именно Джейн привела толпу к стенам Вендра.
Абби открыла рот, собираясь что–то сказать, но под жестким взглядом отца передумала. Лицо ее порозовело.
Маркус неловко переступил с ноги на ногу.
— И каково ваше мнение?
У меня нет причины не верить ее словам, но посылать кого–то на переговоры к бунтовщикам в высшей степени рискованно. Нельзя поручиться, что Чокнутая Джейн не поведет себя враждебно или что она вообще способна удержать своих соратников. Наши наблюдатели в башнях сообщили, что за последние часы к толпе из Доков присоединилось изрядное количество вновь прибывших.
— Если я смогу поговорить с Джейн, — начала Абби, — уверяю вас…
— Абигайль! — одернул Гифорт.
— Хватит меня так называть! — взвилась она. — Не смей обращаться со мной как с ребенком!
Маркус выразительно кашлянул, чтобы упредить назревающую ссору.
— Сударыня, — сказал он, — вы не будете против, если я переговорю с вашим отцом с глазу на глаз?
Абби фыркнула и скрестила руки на груди. Маркус тронул Гифорта за плечо и увлек его в угол комнаты, намеренно развернув спиной к девушке.
— Я понимаю, как вам нелегко, — проговорил он, понизив голос. — Что вы намерены предпринять?
На лице Гифорта промелькнуло страдальческое выражение. Уж не надеялся ли он втайне, что решение за него примет кто–нибудь другой? Наконец вице–капитан решительно выдохнул.
— Соглашаться на переговоры опасно, — сказал он, — но, мне думается, это наилучший шанс избежать кровопролития. Я… — Гифорт на миг замялся. — Я бы вызвался отправиться с дочерью, сэр. Если она сумеет склонить Чокнутую Джейн к переговорам, лучше, чтобы сразу было кому с ней потолковать.
Уж не задумал ли его заместитель воспользоваться случаем и сбежать, прихватив с собой дочку? Маркус тут же отбросил эту мысль. Нет, на Гифорта не похоже. Каковы бы ни были тайные грехи вице–капитана, Маркус, во множестве читавший его рапорты и донесения, составил себе четкое представление об этом человеке. Гифорт — точно так же, как и он сам, — не способен был бросить на произвол судьбы тех, кто ему подчиняется. И потому Маркус без колебаний кивнул:
— Если вы этого хотите — идите с ней.
— Да, — сказал Гифорт, — хочу. Спасибо, сэр.

* * *

Со стороны суши бойниц в Вендре не имелось, и, чтобы наблюдать за происходящим, Маркус был вынужден подняться в башню на противоположном конце крепости. Увы, даже здесь все бойницы и амбразуры были обращены в неподходящую сторону, то есть на реку, так что ему пришлось подняться на самый верх, взломать старинный люк и выбраться на крышу. То была узкая полоса каменных плит, насквозь продуваемая постоянным ветром с реки, и здесь явно давно никто не бывал, даже часовые. Парапет — ограждение высотой по пояс — постепенно крошился, и увесистые обломки, пролетев четыре этажа, скатывались по пологой крыше нижнего яруса крепости.
Маркус опирался на каменный блок, что выглядел покрепче прочих, и старался не замечать дрожи, пробиравшей до пят всякий раз, когда порыв ветра насквозь продувал мундир. Ему отчаянно недоставало подзорной трубы. Собственно, в его кабинете в Министерстве юстиции хранилась подзорная труба отменного качества, но Маркусу и в голову не пришло прихватить ее с собой.
Далеко внизу, за громадой крепости, был различим заполненный бунтовщиками внутренний двор. Гифорт уже говорил, что осаждавшую Вендр толпу теперь составляют не только обитатели Доков, и сейчас, даже с такого расстояния, Маркус видел, что так оно и есть. Многолюдная толпа четко разделялась на группы, и они не смешивались друг с другом, как не смешиваются масло и вода. Помимо кожаных фартуков и пестрых безвкусных нарядов, которыми щеголяли рабочие Южного берега, там мелькали менее броско и более пристойно одетые компании. Маркус предполагал, что это студенты. Речи Дантона пользовались немалой популярностью в Университете.
По поведению толпы Маркус без труда угадал, что массивные двери донжона начали отворяться. От неожиданности люди разом хлынули назад. Затем толпа убедилась, что это не отчаянная вылазка гарнизона, так же дружно качнулась вперед, и глухой невнятный гул множества голосов мгновенно усилился до крика. Минуту спустя небольшая, но сплоченная группка принялась решительно пробиваться от донжона через толпу. Маркус мог лишь догадываться, что в центре этой группы, тесно окруженные спутниками, продвигаются Гифорт и его дочь.
Несмазанные петли люка издали протяжный страдальческий визг. Оглянувшись через плечо, Маркус увидел, что в проеме люка появился капитан Росс; его тяжелые сапоги гулко топали по ступеням узкой дощатой лестницы. За ним следовали двое солдат Конкордата, вооруженные мушкетами. Маркус не произнес ни слова, пока все трое не поднялись на крышу. Их кожаные шинели хлопали на ветру, точно флаги.
— Капитан, — сдержанно приветствовал Маркус.
— Сэр, — в тон ему отозвался Росс, — любуетесь пейзажем?
Маркус поднял взгляд на панораму, которая открывалась за пределами внутреннего двора. До захода солнца оставался еще час, но башни Вендра уже отбрасывали на Остров длинные тени, словно столбики-указатели гигантских солнечных часов. Уже мелькали во внутреннем дворе искорки фонарей и факелов, и на улицах за стеной крепости зловещее зарево костров, разведенных толпой, освещало фасады зданий и играло отблесками в немногих уцелевших витринах.
— Не совсем, — признался Маркус.
И снова посмотрел на внутренний двор. Кто–то уже навел там подобие порядка, расчистив место вокруг Гифорта и Абби, и сейчас их стало можно различить в толпе. Рядом хлопотала стайка девушек — препирались, кто имеет право обнять Абби первой. Очевидно, там в самом разгаре была волнующая сцена воссоединения старых друзей.
Офицер Конкордата проследил за взглядом Маркуса.
— Вы освободили мою  заключенную, — процедил он.
Это был не вопрос, а утверждение. По всей видимости, его уведомили о случившемся охранники с нижнего этажа.
— Не освободил, а отпустил под честное слово и под мою ответственность, чтобы склонить к переговорам вождей бунтовщиков. — Маркус оттолкнулся от парапета и, развернувшись, в упор взглянул на Росса.
А поскольку здесь командую я, капитан, эта девушка — моя  заключенная.
— Да, конечно. — Росс дернул углом рта. И чего же вы надеетесь достигнуть этими… переговорами?
— Узнать, существует ли приемлемый для обеих сторон способ удовлетворить их жалобы, и выиграть время, чтобы кабинет министров мог найти выход из положения.
Иной сказал бы, что предложение переговоров есть признание в трусости.
Маркус пожал плечами.
— Вы же сами говорили, капитан, что нам не составит труда отбиться от целой армии. Что плохого в том, чтобы занять противника переговорами?
Ничего плохого. — Взгляд Росса похолодел. — При условии, конечно, что вы и впрямь намерены драться.
— Когда придет время…
— Вот что я обо всем этом думаю, перебил Росс. И, сложив руки за спиной, устремил глубокомысленный взгляд на реку. — Я думаю, вы трус. Я думаю, вы не намерены исполнить свой долг и защитить эту крепость. Я думаю, вы стремитесь, говоря вашими же словами, «выиграть время» для подготовки собственного побега и бросить гарнизон крепости и заключенных на произвол толпы бунтовщиков.
Маркуса словно окатили ведром ледяной воды. Он уже привык пропускать мимо ушей едкие реплики Росса, но это… 
— Я требую, чтобы вы взяли свои слова обратно! — прорычал он.
— С какой стати? Это всего лишь правда. Или вы станете отрицать, что ваши люди готовят лодки для бегства по реке?
— Капитан Росс! уже громко, чеканя слова, проговорил Маркус. — Я отстраняю вас от командования отрядом. Вы арестованы за нарушение субординации.
Росс глянул через плечо. Один из солдат Конкордата неотрывно смотрел вниз, на сцену, что разыгрывалась во внутреннем дворе, но другой вскинул мушкет к плечу и взвел курок. Дуло красноречиво уставилось в грудь Маркуса.
Наступила долгая тишина.
«Я должен был это предвидеть».
Господь свидетель, Росс не давал ни малейших оснований доверять ему. И все же здесь не хандарайская пустыня, где от Военного министерства полк отделяли тысячи миль песка и океана. Это Вордан, черт возьми, и предполагается, что законы здесь не пустой звук.
— Что бы вы ни задумали, — сказал Маркус, — вы об этом пожалеете.
— Сомневаюсь. — Росс протянул руку, и Маркус после затяжной паузы отстегнул шпагу и отдал ее офицеру Конкордата. — Его светлость всегда защищает тех, кто действует в его интересах.
— Так же, как и милорд министр юстиции.
— К тому времени, как все это закончится, слово графа Миерана вряд ли будет что–то значить.
Росс повернулся ко второму солдату:
— Рядовой Миллс, каково ваше мнение?
— Примерно восемьдесят ярдов, — отозвался тот, снимая с плеча оружие. — Запросто.
Лишь сейчас капитан разглядел, что в руках у солдата вовсе не мушкет. Чуть уже, ствол заметно длиннее, хитроумный металлический механизм выше приклада… Винтовка. Вероятно, один из печально известных хамвелтайских «охотников за головами».
— Рядовой Миллс — превосходный стрелок, — пояснил Росс. — Как только эта Чокнутая Джейн появится на сцене, у нас будет отличная возможность с ней разделаться. И это может окончательно сломить дух толпы.
— Не мелите чушь! — прошипел Маркус. — Никого вы не сломите! Они навалятся на ворота…
— А мы их встретим, — перебил Росс. — Мои люди уже установили мортиру, и мы отменно забаррикадировались. Будет настоящая бойня!
Эта мысль явно приводила его в восторг. В отчаянии Маркус повернулся ко внутреннему двору и увидел, что к Гифорту и Абби пробиваются через толпу еще несколько человек. По всей видимости, Джейн и ее товарищи. Миллс тщательно готовился, подправляя целик винтовки.
Вряд ли его расслышат там, во дворе, но попытаться стоит. Маркус вскинул ко рту сложенные рупором ладони.
Гифорт! Джейн! — прокричал он во все горло. — Здесь…
Приклад мушкета впечатался ему в зубы; они лязгнули, в глазах потемнело. Капитан зашатался, пытаясь удержаться за парапет, но ноги его подвернулись, и он неловко повалился на каменные плиты. Солдат Конкордата стоял над ним, занося мушкет для нового удара.
— Весьма неразумно, — заметил Росс. — Поднимите его.
Полуоглушенного Маркуса поволокли к лестнице. Другие солдаты, поджидавшие там, ухватили его за ноги и спустили вниз, как мешок с картошкой. Когда ему связали руки за спиной и поволокли прочь, он услыхал позади резкий треск винтовочного выстрела.

* * *

— Думается мне, — сказала Винтер, — что отправлять людей рушить дома было все–таки ошибкой.
— Нам нужно было бревно для тарана, — отозвалась Джейн. — И потом, я не приказывала…
Ее на полуслове прервал протяжный душераздирающий грохот — второй этаж граверной мастерской, точно пьяный, накренился над улицей, всколыхнулся и обрушился грудой разломанных балок и кирпичного крошева. Толпа разразилась ликующими воплями, и прежде, чем успела осесть пыль, на развалинах уже закопошились мародеры.
— Я не приказывала им разносить в щепки всю чертову улицу, — с запинкой договорила Джейн. И равнодушно пожала плечами. — Что, по–твоему, я должна сделать?
— Это же была твоя затея, верно?
— Моя затея была спасти Абби и других девчонок, а не устроить все это…
Она взмахом руки обвела оргию разрушения и, не найдя подходящих слов, помотала головой.
Наверное, Винтер полагалось ужаснуться или даже впасть в панику от того, что творилось вокруг. Вот только бессонная ночь и груз постоянной тревоги за Джейн отбили у нее всякую способность к переживаниям. Ясно было одно: спасательная операция — или народное шествие, или бунт, или революция, или бог весть что еще — давно перехлестнула через край, и обуздать ее нет никакой возможности. Круг того, что действительно заботило Винтер, резко сузился; так уже было в Хандаре, когда конница искупителей перевалила через гребень холма. Первый колониальный полк, город, страна и даже Янус остались далеко за чертой. Сейчас у Винтер хватало сил лишь на то, чтобы думать о тех, кто рядом.
И думала она прежде всего о Джейн, которую непрерывно швыряло из одной крайности в другую — от непостижимого душевного подъема до вспышек угрюмой злобы. Как ни была она изнурена, Джейн наверняка приходилось в сто раз хуже, поскольку все полагались только на нее. Винтер слишком хорошо помнила, как это изматывает.
Снова протяжный грохот — дальше по улице, уже едва различимый. Толпа быстро освоила наилучший способ сноса строений: ключевые балки туго обвязывали веревкой, ее конец выбрасывали наружу, и сотни рук, ухватившись за него, тянули, пока не рушился фасад здания. Другие смутьяны бродили окрест с мешками битого кирпича, высматривая уцелевшие окна, либо собирали щепки для костров. Особую ненависть вызывало все так или иначе связанное с борелгаями или герцогом, и Винтер собственными глазами видела, как разъяренные бунтовщики швыряют в огонь меха или изысканные ткани стоимостью в тысячи золотых.
Кожаны, подручные Джейн, по крохам собирали сведения о том, что творится за пределами осады, но составить из их сообщений цельную картину было непросто. Жандармы сосредоточились на восточной стороне Острова, охраняя собор Истинной церкви и мосты к Бирже. Насколько смогла понять Винтер, они не стремились бросить вызов толпе, скопившейся западнее Триумфальной площади несмотря на редкие попытки смутьянов с Северного берега собрать силы для удара по их позициям, — и такое положение ее вполне устраивало.
Солнце опускалось за линию городских крыш на западном горизонте. Джейн полуобернулась, привлеченная отдаленным грохотом нового разрушения; янтарный предзакатный свет пронизал ее волосы и на миг одарил их сиянием чеканного золота. От этого зрелища у Винтер перехватило дыхание.
— Я всего этого не хотела, — сказала Джейн, возвращаясь к разговору. Изломанная тень домов коснулась ее, погасив золотое сияние в волосах, и, обхватив себя руками, она опустила взгляд. — Я хотела только…
— Знаю. — Винтер обняла ее одной рукой за плечи. — Не кори себя.
Джейн отвернулась.
— Не надо было ее отпускать, — пробормотала она. — Чертов Дантон! Что же я наделала…
— Ты никак не могла знать, что именно в этот день Орланко вздумает учинить репрессии, — резонно заметила Винтер. — Но, Джейн, не бойся. С ними ничего плохого не случится.
— А если случится? — Джейн стиснула зубы. — Что, если Абби будут мучить? Или…
— Капитан Д’Ивуар этого не допустит, — решительно перебила ее Винтер. — Он защитит и Абби, и других девочек.
«Хотя одному богу известно, кто защитит его, когда мы станем штурмовать донжон».
Джейн кивнула с несчастным видом и судорожно вздохнула. Схватив Винтер за руку, она крепко стиснула ее пальцы.
— Яйца долбаного Зверя! Как же я рада, что ты здесь…
Они замолчали надолго — так уютно молчат только близкие друг другу люди. Тишину нарушали лишь треск костров да сокрушительный грохот падающих строений. Издалека донесся пронзительный крик и тут же резко оборвался. Джейн помрачнела.
— По крайней мере, — сказала Винтер, — борелгаям хватило ума пуститься при виде нас наутек. Вместе со всеми остальными.
У Джейн вырвался неуверенный смешок. На деле, конечно, все было не так, и Винтер подозревала, что ее подруге об этом тоже известно. Большинство зданий на Острове принадлежало магазинам или конторам, и весь их штат обратился в бегство, едва узнав о приближении мятежной толпы. Опустели и немногие жилые дома. Джейн даже отправила Кожанов вывести в безопасное место несколько семей. Теперь, с прибытием колонны из Дна и тысячных подкреплений из Доков и прочих бедняцких кварталов города, толпа стала неуправляемой. Большинство местных жителей уже покинуло Остров, но Винтер старательно обходила стороной отдельные шайки бунтовщиков, которые явно развлекались не только вандальными выходками. Кое–где на фонарях чудовищными украшениями уже болтались трупы жертв самосуда. Винтер прилагала все усилия, чтобы не привлекать к ним внимание Джейн. «Не хватало, чтобы она считала себя виновной еще и в этом».
— Надо вернуться, — сказала Джейн. — Таран, наверное, уже почти готов.
— Ты бы лучше поспала хоть немного.
— Думаешь, я сейчас смогла бы заснуть?
Винтер пожала плечами:
— Я бы смогла. Почти двое суток на ногах.
— Это все твоя солдатская выучка. — Как–то само собой вышло, что теперь они шли, держась за руки, точь–в–точь влюбленная парочка на романтической прогулке по ночному городу. — Можно тебя кое о чем спросить?
— Конечно, — отозвалась Винтер.
Почему ты сбежала именно в Хандар? В такую даль?
Наступила долгая пауза. Винтер судорожно сглотнула.
— Знаешь… тогда, после побега, я была не в себе. — Она запнулась, помедлила. — Мне, наверное, казалось, что миссис Уилмор — просто всевидящее и всезнающее чудовище. Как Последний Герцог, только хуже. И я была твердо уверена, что бежать надо как можно дальше, иначе меня найдут и силой вернут обратно.
— Занятно, — проговорила Джейн. — Я помнила миссис Уилмор этакой злющей великаншей, а когда вернулась в «тюрьму», глянула на нее — так, ничего особенного. Просто щуплая старушка. Странно, правда?
Винтер кивнула. Они снова погрузились в молчание, и Винтер невольно гадала, о чем думает сейчас Джейн. «Если б я не была такой трусихой, если бы не сбежала, Джейн нашла бы меня намного раньше. Черт, да я могла бы спасти ее! Если бы не…»
— Это Мин! — воскликнула Джейн и помахала рукой. Хрупкая девушка на другой стороне улицы помахала в ответ и заторопилась к ним. Она тяжело дышала.
— Приходи к воротам! — выпалила Мин, переводя дух. — Скорее!
— Что случилось? — спросила Винтер.
— Какой–то человек вышел из башни для переговоров. С ним Абби. Только Педдок и все остальные…
Винтер схватила Мин за руку и побежала, почти волоча ее за собой. Джейн уже обогнала их на добрую половину улицы и все прибавляла ходу.

* * *

За время их отсутствия толпа во внутреннем дворе Вендра заметно выросла: студенты и портовые рабочие с равным усердием напирали, теснились, протискивались вперед, при этом ухитряясь не смешиваться друг с другом. Несмотря на соглашение между Джейн и членами совета, обоюдная неприязнь двух мятежных фракций никуда не делась, что наглядно подтверждал шум спора, доносившийся от середины двора.
Здесь Винтер отделилась от Мин: та протолкалась через толпу и присоединилась к Кожанам, что собрались возле своей предводительницы. Сама Винтер осталась в задних рядах, но и здесь было хорошо слышно, как надрывается Педдок:
— Да конечно же это ловушка, черт побери! Эти люди — подручные Последнего Герцога, а он — воплощенное коварство!
— К тому же, — подхватил другой член совета, — с какой стати нам соглашаться на переговоры? Одно то, что они предлагают сделку, говорит о слабости. Они, по сути, у нас в руках! Таран уже готов, и как только мы высадим двери…
— Во–первых, — перебил его третий, незнакомый Винтер голос, — я — Алек Гифорт, вице–капитан жандармерии. Меня отправил сюда капитан жандармерии Маркус Д’Ивуар, и я не  подчиняюсь Министерству информации.
— Все знают, что Вендр — тюрьма Конкордата! — выкрикнул кто–то из портовых рабочих.
Невысокий рост не позволял Винтер толком разглядеть, что творится впереди. Она пробилась к самому краю двора, где были грудами свалены ящики и бочки с провизией. Крис уже успела забраться повыше; она узнала Винтер и великодушно протянула руку, помогая присоединиться к ней. С высоты этой «позиции» Винтер наконец разглядела Гифорта в кольце обозленных рабочих и сторонников совета. Рядом девушки из коммуны тесно обступили Джейн, а та стискивала кого–то в объятиях. Это была Абби, и у Винтер отлегло от сердца.
«Я знала, что с Маркусом заключенные будут в безопасности!» Она подняла взгляд на зловещую громаду крепости, на которой теперь, когда солнце скрылось за силуэтами башен, едва можно было различить нескольких человек — они наблюдали за тем, что творится внизу, во дворе.
— Во–вторых, — громыхал Гифорт могучим басом сержанта, отдающего приказы на строевом плацу, — капитан прекрасно знает, что мы, как вы тут изволили выразиться, у вас в руках. Однако если вы все же решитесь на штурм, мы будем вынуждены защищаться, и тогда не миновать огромных жертв.
Винтер, глядя на двери донжона, не могла не признать его правоту. Узкий проход, заранее подготовленные позиции, полная невозможность обойти защитников с фланга. Наступающим сказочно повезет, если их потери составят хотя бы десять к одному.
Капитан послал меня к вам, потому что надеется избежать кровопролития. Он понимает, что все мы, в конце концов, ворданаи, и точно так же, как вы, не жаждет начинать бойню. — Гифорт огляделся. — В особенности он просил меня поговорить с вашей предводительницей по прозванию Чокнутая Джейн. Она здесь?
— Не понимаю, зачем… — начал Педдок, но Джейн прервала его на полуслове, решительно выступив из толпы подруг и подопечных. Абби следовала за ней по пятам.
— Это я, — сказала Джейн так громко, чтобы ее расслышали во всех уголках двора. — И Абби говорит, что вам можно доверять.
— Рад, что она так считает, — отозвался Гифорт, и в тоне его промелькнуло непонятное веселье.
— Так какие условия предлагает ваш капитан?
Во внутреннем дворе стало тихо: все, как один, напрягли слух, чтобы расслышать ответ. И в этот миг сверху, издалека, донесся крик, настолько слабый, что больше походил на шепот:
— …Джейн… здесь…
Гифорт заговорил, но Винтер уже не слушала. Быть может, кто–то еще и различил этот предостерегающий крик, однако все, кроме нее, смотрели только на Джейн и вице–капитана. Винтер глянула вверх, на парапет донжона, и там…
— Джейн! — пронзительно, что есть силы выкрикнула она. Толпа разом обернулась к ней.
Приглушенный расстоянием треск выстрела в заполненном людьми дворе прозвучал как едва слышный хлопок. Винтер, однако, ожидала его услышать, и в ее сознании этот далекий звук отдался грохотом пушечного залпа. Посреди двора кто–то упал. Винтер больше не могла разглядеть ни Джейн, ни Абби — девушки из коммуны плотно сомкнулись вокруг них, в то время как все прочие разом отхлынули к стенам. Тут и там над толпой взвились пронзительные крики.
— Вот он! Стреляй!
Зычный рев Ореха без труда взвился над невнятно гудящей толпой. Кожаны еще в Доках прихватили с собой несколько мушкетов и карабинов и вдобавок разжились кое–каким оружием, когда заняли внутренний двор. Джейн расставила всех, кто хоть как–то умел обращаться со стрелковым оружием, на внешней стене — следить и за башнями, и за наружной дорогой к крепости. Теперь эти стрелки дали нестройный залп по парапету донжона. Дистанция была слишком велика для мушкета — почти сто ярдов, да еще в надвигающихся сумерках, — но грохот и вспышки выстрелов произвели должное впечатление на тех, кто затаился наверху башни. Темные фигуры засуетились, спеша в укрытие.
Винтер спрыгнула с груды ящиков, в последнюю секунду извернулась, чтобы не столкнуться с бежавшим со всех ног студентом, и неудачно приземлилась, подвернув лодыжку. Ногу пронзила жгучая боль, но она, стиснув зубы, выпрямилась и бегом, насколько хватало сил, бросилась к середине двора. Позади воодушевленно, но бестолково палили мушкеты, заглушая испуганные крики людей. Кожаны тесно сгрудились посреди двора, своими телами прикрывая Джейн от неведомого стрелка.
«Восемьдесят ярдов, не меньше, — лихорадочно твердила себе Винтер, — да еще в темноте. Он промахнулся, наверняка промахнулся. Даже с первоклассной винтовкой — слишком далеко… и Джейн все время двигалась… не может быть, чтобы она… чтобы ее…»
Она врезалась в толпу, расталкивая не ожидавших такого напора девушек. И рявкнула властным голосом, хорошо знакомым любому солдату седьмой роты:
— С дороги, мать вашу! Живо!
Перед ней расступились. На земле неподвижно лежали двое, и сердце Винтер страшно екнуло при виде крови. Кровь была повсюду — темные брызги и огромная лужа, растекшаяся по земле.
Джейн лежала ничком, поверх другой девушки. Лицо ее было густо измазано темной кровью.
— Джейн!
Винтер упала на колени, схватила ее за плечо, рванула вверх, содрогаясь от ужаса и твердя бессмысленную молитву. «Боже, господи, умоляю, только не она, только…»
— Помоги ей.
Голос Джейн едва пробился сквозь бешеный грохот пульса в висках Винтер.
Ты цела? — Она бесцеремонно перекатила подругу на спину. Кровь, повсюду кровь… но ран, кажется, не видно. — Джейн! Ты меня слышишь?
— Слышу. — Джейн выплюнула комок кровавой слюны. — Да цела я, черт возьми, цела! Помоги ей. 
Винтер впервые за все время глянула на другую девушку. Мин лежала навзничь, откинув руку и прижав другую к животу. Пуля навылет пробила шею, вырвав изрядный кусок плоти. Мин еще дышала, часто и неглубоко, но пробитое горло при каждом вздохе пузырилось свежей кровью. Глаза ее были широко раскрыты.
Для Винтер стало очевидно, что ей уже ничем нельзя помочь. Она повернулась к Джейн, которая пыталась сесть.
— Помоги ей, — с мольбой повторила Джейн. — Она истекает кровью. Винтер…
— Лежи смирно. — Винтер схватила ее за плечи, придавила к земле. — Не двигайся.
— Она оттолкнула меня, — пробормотала Джейн. — Когда услышала твой крик.
Мин издала клокочущий звук, судорожно скребя землю. И наконец, благодарение господу, стихла.
— Она… — Джейн не могла видеть Мин, но взгляд ее не отрывался от лица Винтер.
— Мертва, — сказала Винтер. — Надо вывести тебя отсюда. Они могут повторить попытку.
— Абби, — проговорила Джейн. — Где она?
— Я здесь.
Абби опустилась на колени рядом, сжала руку Джейн. Винтер взялась за другую руку, и вдвоем они подняли ее на ноги. Тотчас Кожаны вновь живым щитом сомкнулись вокруг них. Винтер глянула вверх, на парапет донжона. Стрелки Ореха до сих пор вели огонь, но на парапете не было заметно ни души.
Джейн, выпрямившись, смотрела на мертвую Мин. Рука ее, липкая от крови, с силой стиснула плечо Винтер.
— Готовьте таран, — очень тихо сказала она.
— Если мы ворвемся туда, — торопливо, едва слышно проговорила Винтер, — погибнут другие люди, много людей. Может быть, все–таки попытаться…
Голос Джейн взвился до крика, тотчас облетевшего весь двор:
— Готовьте чертов таран! 
Сотни глаз впились в ее залитое кровью лицо, и из сотен глоток вырвался неистовый рев. Толпа в едином порыве хлынула вперед.

Глава тринадцатая

Маркус

Дом занялся снаружи. Огонь, перекинувшись со старых, сухих, точно трут, бревен конюшни, охватил входную дверь, разбежался по стенам и взлетел на крышу. С гулким уханьем полыхнул мягкий ковер в прихожей, и тюлевые занавески, которые так любила мама, всплеснулись, объятые пламенем, словно клочья невесомой паутины.
Маркус знал, что спит и видит сон, но это ничего не меняло. Он шагнул в обугленную дыру на месте входной двери и пересек прихожую. Огонь плясал на стенах, жадно пожирал старинные обои, и Маркус брел по коридору пламени.
Вокруг метались и кричали люди. Слуги, кто в ливреях, кто наспех завернувшись в простыни, бросались вперед, пытались пробиться к выходу, но тут же отступали, бессильные перед стеной огня. В глубине дома что–то с грохотом обрушилось, и до Маркуса донеслись пронзительные крики.
Все лица скрывала тень. Он их почти и не помнил. Он прошел через толпу, как призрак.
Снова крик, теперь уже с верхнего этажа. Тонкий, жалобный, пронзительный вскрик до смерти перепуганной девочки.
«Элли!»
Маркус сорвался на бег — вернее, как часто бывает в снах, он не бежал, а нестерпимо медленно плыл, изо всех сил работая ногами, но еле продвигаясь вперед. Добравшись наконец до главной лестницы, он увидел, что сестренка в белой ночной сорочке стоит на лестничной площадке и широко раскрытыми глазами смотрит на все сильнее бушующее пламя.
— Элли!
За ревом огня он даже не смог расслышать собственного крика. Если сестра и услыхала его, то ничем этого не показала. Лишь развернулась и побежала прочь, вверх по лестнице.
Маркус бросился следом, заскользил по лестничной площадке, ухватившись за шар, венчавший перила, как делал до того тысячу раз. Выбрался в коридор верхнего этажа и успел заметить, как Элли нырнула в свою спальню, лишь взметнулись на бегу светлые волосы, выбившиеся из–под чепчика. Маркус побежал за ней, миновав собственную комнату, где на двери у самого плинтуса до сих пор были видны выбоины от ударов — он имел привычку закрывать дверь пинком.
Спальня Элли была при пожаре сущей ловушкой: балдахин на кровати, ковер, множество мягких игрушек. Дым уже густо выстилал потолок, щупальцами сползал по стенам. Элли, кашляя, побежала прямиком в угол, где стоял громадный гардероб, расписанный в ярко–зеленых и небесно–голубых тонах.
— Нет! — закричал Маркус. — Элли, не надо! Стой…
Девочка не послушалась — или просто не могла его услышать, ведь на самом деле его здесь не было. Она забралась в гардероб и захлопнула за собой дверцу, наивно прячась от огня и удушливого дыма. Маркус пересек комнату — на это ушла, казалось, целая вечность, ковер лип к ногам, как тянучка, — и схватился за ручку дверцы. Дернул — и почувствовал сопротивление изнутри. Тогда он как следует уперся ногами и рванул ручку к себе, всем весом откинувшись назад.
Внезапно дверца подалась, и Маркус, не удержавшись на ногах, повалился навзничь. Теперь огонь окружал его со всех сторон, набивные мишки и зайцы пылали, словно крохотные факелы, струйки пламени растекались по ковру. На четвереньках Маркус подполз к гардеробу, распахнул дверцу настежь и…
Внутри был один только пепел. Черный, мельчайший, как пыль, он тек меж пальцев и полосами оседал на лице.
Долгое время Маркус лишь неотрывно смотрел на горку пепла, отрешенно слушая неистовый рев огня и треск рушащихся балок. Наконец он поднялся и побрел назад к лестнице. Путь, который еще недавно занял у него целую вечность, сейчас промелькнул мгновенно. Шаг, второй — и вот он уже в прихожей, объятой пламенем, смотрит в темноту за прямоугольником входной двери.
Там стоит человек. Лицо его, как и все другие лица, скрыто тенью, но на плечах его — длинная тяжелая шинель, и черные кожаные полы хлопают на ветру, точно крылья.
Конкордат.

* * *

Маркус открыл глаза. Он сидел, забившись в угол, в кромешной темноте, под ним каменные плиты пола, позади него — каменные стены. И видел он лишь одно: вертикальную полоску бойницы, узкий блик рассеянного звездного света.
Он никак не мог вдохнуть полной грудью, словно получил увесистым кулаком под дых. То же самое с ним было восемнадцать лет назад, в день, когда ему сообщили о пожаре.
«Никто не выжил».
И конечно же, самого Маркуса при этом не было. Сон — всего лишь сон, не более. Но эта фигура в длинной черной шинели…
Орланко.
Мысль, подспудно возникшая в подсознании, сама собою всплыла и обрела облик в его сне.
Пожар — дело рук Орланко.
У Маркуса не было никаких доказательств, ни единой улики, что можно было бы предъявить в суде, но преступный почерк был ему знаком по документам из жандармского архива, и он приводил именно к такому и никакому иному выводу. Конечно, вице–капитана мог вынудить к содействию какой–нибудь влиятельный граф, главарь преступного мира или даже иностранный шпион, но до сих пор Маркус не обнаружил ни единого свидетельства того, что таинственный «друг» Гифорта когда–либо требовал от пего сделать что–нибудь значительное. Так, время от времени потерять в ворохе бумаг неугодное донесение или затянуть следствие, пока дело не забудется вовсе. Всякий раз, когда Конкордату было нужно от чего–то избавиться.
Насколько Маркус знал, его родители никогда не занимались политикой, не совершали ничего, что могло бы вызвать гнев Последнего Герцога. Впрочем, по слухам, неизменно сопровождавшим деяния Орланко, это и не имело особого значения. Люди, как гласила молва, исчезали из–за того, что были конкурентами борелгайских дельцов, союзников Орланко, владели слишком большим количеством облигаций Короны или просто случайно увидели то, что не подлежало огласке.
«Да что же такое они могли увидеть?..»
Глухая, обжигающая ярость всколыхнулась в нем.
«Какая нелепость! Неужели мне стало бы легче от того, что у Орланко была веская причина от них избавиться?»
И все же при одной только мысли о том, как Последний Герцог походя, по пустячному поводу губит человеческие жизни, Маркусу отчаянно хотелось стиснуть кулаки и проломить стену.
Вот эту стылую, непрошибаемую стену. Ярость угасла бесследно, и на смену ей пришла вспышка отчаяния.
Спина немилосердно ныла после долгого сидения в каменном углу, затекшую шею свело болью. Проще всего было бы вовсе не двигаться с места, но переполненный мочевой пузырь настоятельно напоминал о себе, и в конце концов Маркусу пришлось подняться на ноги. Росс не посмел отправить его в казематы — на нижних этажах было слишком много жандармских постов, — а потому приспособил под камеру одну из неиспользуемых комнат в башне. Клиновидный закуток с каменными стенами, одной–единственной дверью и бойницей, выходящей на реку, был совершенно пуст и не располагал даже таким примитивным тюремным удобством, как место для отправления естественных нужд.
Маркус тяжело вздохнул.
«За что мне это? Неужели я такой бестолковый командир, что собственным подчиненным приходится держать меня под арестом?»
Он вспомнил, как сидел в темной палатке под охраной подручных Адрехта. «Что ж, на этот раз меня по крайней мере не связали».
Маркус отошел как можно дальше от места, где сидел, помочился и торопливо, стараясь не замечать вони, вернулся назад. Глаза уже привыкали к темноте, и через бойницу виднелось слабое свечение. Приникнув к ней, Маркус разглядел узкий клочок реки и смутные очертания Северного берега вдалеке. В озаренном звездами небе высились причудливой формы шпили и башенки — квартал, называемый Сказочными Замками, где особняки знати состязались друг с другом в нарядности и непрактичности постройки. Нынешней ночью в них светились всего два–три окна, и Маркус мог лишь гадать, сколько аристократов из осторожности (которая, как известно, считается лучшей частью доблести) поспешило удалиться в загородные владения.
Он как раз прикидывал, сумеет ли при необходимости мочиться через бойницу, когда скудный вид на реку перекрыла тень. Черным крылом мелькнул край просторного длинного плаща — и снаружи к бойнице приникло чье–то лицо, верней, часть лица, почти неразличимого в темноте. Маркус невольно попятился, но тут же остановился, мысленно обозвав себя дураком.
— Капитан Д’Ивуар! — окликнул женский голос. — Это вы?
Маркус не видел смысла отрицать очевидное.
— Да, это я. Откуда вы…
Он осекся и помотал головой. Кем бы ни была его неведомая собеседница, сейчас она, цепляясь за голые камни, висит в полусотне футов над острыми скалами в основании крепостной стены. Маркус решительно не представлял, что говорить женщине, оказавшейся в таком положении.
Я хотела поговорить с вами, но капитан Росс явно не желает этого допустить.
— Что ж, — он обвел жестом пустую комнату, — я чертовски занят, но так уж и быть, постараюсь выкроить для вас время. Кто вы такая?
— Называйте меня Розой, если это вас устроит.
— Стало быть, Роза. И о чем же вы хотели со мной поговорить?
— Я слыхала, — сказала Роза, — что капитан Росс посадил вас под арест, потому что вы собирались сдать крепость. Это правда?
Маркус пожал плечами.
— Я хотел заключить соглашение.
— Почему?
— Я присягал защищать короля и народ Вордана, — ответил Маркус. — И не захотел во благо Последнего Герцога стрелять картечью по толпе граждан Вордана.
— Верно ли в таком случае будет сказать, что вы не сторонник Орланко?
Маркус развел руками:
— Как видите, я заперт здесь.
Роза молчала, явно обдумывая его слова. Маркус поежился и украдкой ущипнул себя за локоть, желая наверняка убедиться, что это не сон.
— Росс не сказал вашим людям, что вы арестованы, — наконец проговорила она. — Как полагаете, узнай они об этом, попытались бы вас освободить?
— Вряд ли, — отозвался Маркус. — У Росса больше солдат, и они лучше вооружены.
— А согласились бы они капитулировать, если бы вы отдали такой приказ?
— Возможно, хотя лучше, чтобы такой приказ исходил от вице–капитана Гифорта. — Маркус поколебался. — Не знаете ли вы…
— Солдат Росса подстрелил кого–то во внутреннем дворе. Кого именно, не знаю, но толпа пришла в ярость. Сейчас они готовят таран.
Маркус на миг закрыл глаза.
— Если они ворвутся в донжон, будет бойня.
— Знаю. — Роза помедлила. — Если б нашелся способ предотвратить кровопролитие и для этого пришлось бы сдать крепость бунтовщикам вы бы согласились нам помочь?
— Да, — без колебаний ответил Маркус. — Вот только вряд ли я что–то могу сделать, пока сижу взаперти.
— Мы освободим вас, и вы прикажете своим людям сложить оружие.
— С радостью, — сказал он. — Если вы дадите слово, что никто из моих людей не пострадает.
— Думаю, я смогу это устроить. — Роза вновь замолчала, надолго погрузившись в размышления. — Что ж, ладно. Сидите тихо, капитан, и ждите. Я вернусь.
Лицо ее исчезло. Маркус попытался глянуть, как она будет карабкаться по стене, но узкая прорезь бойницы перекрывала почти весь обзор. Наконец он сдался и покачал головой.
— Ну и ладно, — сказал он в темноту комнаты. — Можно подумать, у меня есть выбор.

Расиния

— Рас? — Это был голос Фаро. — Ты не спишь?
— Не сплю.
Именно в таких случаях она остро жалела, что не может спать. Демоническая сущность избавляла плоть от усталости точно так же, как исцеляла любую рану или увечье, но все же Расинии отчаянно недоставало бодрости, с которой она когда–то просыпалась по утрам.
Или, может, ей только представляется, что было именно так. Со дня смерти прошло столько времени. Она уже толком и не помнит, каково это — спать и просыпаться. Пройдет еще пол века, а может, и век — и что же останется в памяти о тех немногих, уходящих все дальше в прошлое днях, когда принцесса Расиния была самым обыкновенным человеком?
«Придет время — узнаю».
Выбора у нее, судя по всему, нет.
Ее временное пристанище было устроено таким образом: ковер привязали к торчавшей наружу оконной раме и закрепили внизу обломками кирпичей. В этой самодельной палатке она смогла укрыться от мятежников: после стрельбы во внутреннем дворе они становились все безудержней. Недавнее праздничное ликование испарилось бесследно, и толпа разделилась на два лагеря, сбившиеся вокруг своих костров. Кожанам, подручным Джейн (а только их признавали вожаками выходцы из Доков), уже пришлось разнимать несколько потасовок между своими соратниками и сторонниками совета.
Ковровый полог зашевелился, и в палатку на четвереньках вполз Фаро. Длины ковра хватило, чтобы прикрыть его краем уличные булыжники, к тому же Расинии удалось раздобыть где–то потрепанную пуховую подушку и фонарь. Фаро одобрительно оглядел ее убежище.
— Весьма уютно, — похвалил он.
— Спасибо. — Расиния села и, притворяясь сонной, принужденно зевнула. — Ты говорил с Абби?
— Мне стоило некоторого труда оторвать ее от Джейн и Винтер, но да, говорил.
— И что?
Она не видела Кору.
Должно быть, огорчение, захлестнувшее Рас, отразилось на ее лице, потому что Фаро поспешил добавить:
Правда, Абби сказала, что женщин и детей поместили в отдельных камерах. И еще: поначалу солдаты Конкордата обходились с ними довольно грубо, но потом вмешался капитан Д’Ивуар и поставил своих жандармов охранять камеры, так что никто не пострадал.
Капитан Д’Ивуар. Бородатый, грубовато–прямолинейный офицер, который тогда во дворце сопровождал Вальниха. Расиния задумалась, поджав губы.
Что ж, ладно. Уже кое–что. Какого ты мнения о Чокнутой Джейн?
Не такая уж она и чокнутая, на мой взгляд. Ее люди, по сути, возглавили поход на Вендр. Думаю, большинство явилось сюда ради Дантона, но, пока он под замком, всем заправляет Джейн. Ей подчиняется отряд проворных девиц и дюжих грузчиков, а остальные, судя по всему, безмерно ее уважают.
— Чего, собственно, она добивается?
— Именно того, о чем говорила, — освободить всех заключенных. Мауриск и Дюморр пытались растолковать выходцам из Доков, каким образом их манифест избавит народ от вековых уз рабства и обеспечит ему участие в управлении государством, но это, похоже, невыполнимо. Подобные речи звучат убедительно в устах Дантона, но никак не этой парочки.
— Дантон… — Расиния покачала головой. Его участь тоже не давала ей покоя. — Одному только господу известно, что с ним там сотворили.
— Во всяком случае, его не раскусили, — отозвался Фаро, — иначе напоили бы пивом и прислали сюда сказать всем, чтобы расходились по домам.
— Мы должны его вытащить! — Расиния отрешенно провела рукой по волосам и невольно поморщилась, наткнувшись на спутанные пряди. По привычке, конечно — на самом деле она давно уже не чувствовала боли. — Времени в обрез. Пока нам везло, потому что Орланко был занят более важными делами, но Онлей не станет бесконечно закрывать глаза на то, что творится вокруг Вендра. Рано или поздно сюда пошлют настоящие  войска.
Расиния могла лишь воображать, какая паника царит сейчас во дворце и в кабинете министров. И гадала, жив ли еще отец, помогла ли ему операция Индергаста, или умер, а Орланко просто скрывает его смерть от внешнего мира. И неужели ее до сих пор не хватились во дворце — сколько можно, в конце концов, прикрываться истерией?
«Впрочем, из всех наших забот эта, пожалуй, самая пустячная. Если уж Последний Герцог окончательно решился на открытое противостояние…»
Ей бы сейчас находиться в пяти местах одновременно, и уж ни в коем случае не здесь, не под стенами Вендра. Однако там, в крепости, Кора, и Дантон, и, быть может, Сартон.
«Я не могу их бросить».
— Долго ждать не придется, — услышала она голос Фаро. — Педдок долго спорил с Джейн о тактике, но сейчас они готовят таран. Как только выбьют двери, начнется штурм.
— Святые и мученики! Если тюремщики откроют огонь…
Все были свято уверены, что защитники крепости капитулируют без единого выстрела, — до того, как эту уверенность разрушило покушение на жизнь Джейн.
— Мы угодим в западню, — согласился Фаро. — И все же их слишком мало, чтобы нас остановить.
— А потом начнется всеобщая бойня.
Фаро кивнул.
— Во внутреннем дворе уже кричат «Никакой пощады!».
Ничего не выйдет. Что, если охранники начнут убивать заключенных? Черт возьми, а вдруг они решат взорвать пороховой погреб?
Эта мысль не на шутку ужаснула Расинию. Она представила себе, как сидит, одна–одинешенька, обгоревшая до кровавых волдырей, но живая, посреди разгромленного взрывом Острова, а вокруг возвышаются горы обезображенных трупов.
— Знаю, — сказал Фаро, — но что еще остается? Ты сама сказала, времени в обрез. Если мы дождемся того, что сюда пришлют регулярные войска, будет только хуже.
Я должна поговорить с Джейн. Можешь это устроить?
— Попытаюсь, — пожал плечами Фаро.
— Скажи ей… скажи, что у меня есть план.
Он оторопело моргнул.
— У тебя есть план?
— Нет, — вздохнула Расиния. — Но, может, к тому времени я что–нибудь придумаю. Мы должны хоть что–то сделать, Фаро. Это наша вина, хоть мы и не могли предвидеть такого развития событий. Все речи Дантона, до последнего слова, написаны нами. И я не допущу, чтобы наши замыслы обернулись кровавой резней.
— Ладно, — сказал Фаро. — Сделаю, что смогу.
С этими словами он развернулся и на четвереньках выбрался из крохотной палатки. Прежде чем задернуть за ним ковровый полог, Расиния пристально вгляделась в испещренную огнями темноту ночи.
Она с самого начала знала, что избранный ею путь рано или поздно приведет к противостоянию. Когда они пустили в ход речи Дантона, такой исход стал почти неминуем. И все же ей всегда казалось, что это противостояние будет более… цивилизованным, что ли. Собрание политических деятелей. Дуэли красноречия в мраморных залах. Может, пара массовых шествий, мирно изъявляющих волю народа. Орланко и его прихлебателей безусловно надлежит вытеснить с политической сцены, но…
Но не таким образом. Не мятежной толпой с таранами, во все горло орущей: «Никакой пощады!»
То ли она, Расиния, переоценила свою способность управлять событиями, то ли недооценила порочный нрав Орланко и его подчиненных.
«Или же, скорее всего, то и другое. Черт, черт, черт!»
Ей почудилось, что из темноты, мягко улыбаясь, глядит на нее бесплотный призрак Бена.
«А ты чего ожидала, Рас? Мирной революции?»
— Расиния!
Голос прозвучал из ниоткуда. Занятая беседой с призраком, она от неожиданности вскинулась, запуталась в ковровом пологе и лишь чудом не обрушила хлипкое сооружение себе на голову.
— Кто там… — выпалила она, и тут ее осенило. — Сот!
Камеристка возникла из темноты, словно оживший клочок мрака. Расиния выпуталась из ковра и неуклюже поднялась на ноги.
— Как ты? — быстро спросила она. — Зря я тебя отослала, но кто же знал, что все пойдет наперекосяк…
— Жива и невредима, — мрачно ответила Сот. — И если бы я знала, как обернутся дела, нипочем не оставила бы тебя одну.
— Прости. — Расиния опустила глаза и покаянно качнула головой. Бен погиб.
— Знаю. Об этом гудит уже весь город.
— Так где же  ты была?
Сот кивком указала себе за спину, где маячила едва различимая в ночном небе грузная громада крепости.
— Там.
— Ты была в казематах? Видела Кору?
— Нет, не видела, — ответила Сот, — по с арестантами, судя по всему, обращаются сносно. По крайней мере пока. Ты знаешь капитана Д’Ивуара?
— Главу жандармерии? Я с ним как–то встречалась.
— Это он приказал оставить внешнюю стену, и он же поставил охранять камеры жандармов — вместо головорезов Орланко.
— Похоже, человек здравомыслящий. Как думаешь, он согласится капитулировать?
— Согласится — да, но не сможет. Капитан Конкордата держит его под арестом в башне. Сам он готовится разнести в кровавые клочья всякого, кто ворвется через главный вход. Его люди где–то раздобыли пушку,  а теперь строят баррикады, чтобы на пути в казематы пришлось биться за каждую комнату.
— Святые и мученики, — пробормотала Расиния. — Это будет ад. Если только мы станем прорываться через главный вход.
Расиния слишком хорошо знала свою камеристку.
— Ты нашла другой вход в башню! Ради бога, скажи, что ты нашла другой вход!
Сот кивнула.
Под башней есть пристань. Д’Ивуар оставил там охрану, но этот новый капитан забрал всех на баррикады. Думаю, мы сможем проскользнуть туда на небольшой лодке, и часовые на парапетах нас не заметят.
— Насколько небольшой?
— Четырех- или пятиместной.
Расиния нахмурилась.
— Что смогут сделать пять человек?
— Я кое–что придумала. — Сот на мгновенье замялась. — Это… рискованно. Тебе придется отправиться с нами.
— Мне? — Расиния опешила. Сот всегда настаивала на том, чтобы, несмотря на сверхъестественную неуязвимость, принцесса держалась подальше от любых опасных предприятий — иначе она могла случайно выдать свою тайну. — То есть… я, конечно же, согласна, но почему?
— Нам нужен кто–то, кому доверяет Дантон, то есть один из вашего кружка, а единственный из вас, кому доверяю я, — это ты.
— Остальным тоже можно доверять! — возразила Расиния.
— Принцесса, — мягко проговорила Сот. — Ради бога…
— Ладно, — вздохнула Расиния. — В конце концов, я же все это и затеяла, верно? Значит, поделом.
Сот огорченно глянула на нее, но не сказала ни слова. Расиния набрала полную грудь воздуха и решительно выдохнула.
— Ладно, — повторила она. — Так что же ты придумала?

* * *

— Вот так, — заключила Расиния. — Затея небезопасная, но все же намного лучше, чем штурмовать баррикаду под огнем мушкетов и картечи. Предводители бунтовщиков благоразумно отошли для разговора к дальней стороне внешней стены — на случай, если кто–нибудь из людей Конкордата решит испытать свою меткость в новом покушении. Наверху, на парапете, бдительно несли стражу вооруженные мушкетами добровольцы; они открывали стрельбу всякий раз, когда замечали тень, крадущуюся в ночи, — или просто диковинной формы облачко.
Сам таран (уродливая штуковина с наконечником из кованого вхолодную железа), похожий на бугристый кулак, уже втащили в ворота и пронесли через внутренний двор десятки озлобленных, вопящих во все горло бунтовщиков. Позади него во двор вливалась толпа, и ее ничуть не страшило, что с башни по ней могут начать стрелять. Вооруженные чем попало люди напирали, готовые после падения двери первыми ворваться в пролом.
Джейн, Абби и Винтер устроились на ящиках перед небольшим костром — его сложили из обломков, которые набрали у разрушенных домов. Вокруг жались девушки в кожаных фартуках. Совет представляла только Кит, она сидела у огня, на портновский манер скрестив ноги. Мауриск, Дюморр и прочие были заняты, видимо, произнесением пылких речей перед группками мятежников, а Педдока и его почитателей Расиния еще раньше заметила в первых рядах толпы, собравшейся у тарана, — им явно не терпелось урвать свою долю славы.
Джейн взглянула на своих помощниц. Винтер медленно кивнула, покусывая губу.
— Я ничего не знаю о внутреннем устройстве этой крепости, — произнесла она, — но даже без артиллерии штурм главного входа будет делом кровопролитным, и точно такую же бойню нам могут устроить на каждой баррикаде. Если солдаты и впрямь раздобыли пушку, это будет ад.
— Есть у них пушка или нет, мы наверняка не знаем, — возразила Абби. И покосилась на Сот, которая молча стояла рядом с Расинией. — Пока мы знаем только то, что сказала эта…
— Роза, — мягко подхватила Сот. — Зовите меня Розой.
— Эта Роза, — повторила Абби. — Почем нам знать, что она не служит Конкордату?
— Я ручаюсь за нее! — вмешалась Расиния.
— А кто поручится за тебя? — парировала Абби.
Джейн пожала плечами:
— Абби права. Ты и твои друзья заявились на эту вечеринку с изрядным опозданием. У Орланко была уйма времени, чтобы заслать к вам шпиков.
— Да, но что мы теряем? — отозвалась Винтер. — Рас и… Роза уже сказали, что сами отправятся на пристань. Если это ловушка и там засели солдаты Конкордата — нам–то это чем грозит?
— С ними будут три наших добровольца, — напомнила Абби. — Подумай, что грозит им.
— Если мы пойдем на штурм, погибнет куда больше народу, — мрачно сказала Винтер. — Даже в случае победы. Я считаю, стоит рискнуть. — Помедлив немного, она добавила: — Я пойду с ними.
Не мели чушь! — отрезала Джейн. — Если кто из наших и должен отправиться с ними на вылазку, так пусть это буду я.
Она не успела закончить, а Винтер и Абби уже дружно качали головами.
— Ты нужна нам здесь, — сказала Абби. — Раз уж мы решились на эту затею, нельзя допустить, чтобы штурм начался раньше времени, а кроме тебя, удержать толпу некому.
— Но… — начала Джейн, однако Винтер перебила ее:
— Остаются двое.
Расиния кивнула:
Хорошо бы одним из них — добровольно, само собой — стал вице–капитан Гифорт. Роза говорила с капитаном Д’Ивуаром; по его словам, большинство жандармов сложит оружие, если получит такой приказ от вице–капитана.
Лицо Абби при этих словах застыло, но она смолчала.
Не хочешь объяснить, каким образом ты ухитрилась «поговорить» с капитаном Д’Ивуаром в крепости, битком набитой солдатами Орланко? — осведомилась Джейн, обращаясь к Сот.
Та лишь хладнокровно пожала плечами, и Джейн раздосадованно фыркнула.
— Ладно, — сказала она. — Мне все это совсем не по душе, но раз уж Винтер хочет пойти с вами…
— Пятой буду я! — выпалила Абби. — Если мой… если вице–капитан тоже… я должна…
— Нет! — Джейн стиснула ее плечо с такой силой, словно девушка уже порывалась уйти. — Одна я здесь со всем не управлюсь. И потом, ты только что выбралась оттуда.
— А другие остались там!
Абби развернулась к предводительнице, и взгляды их скрестились в безмолвном поединке. Наконец Абби сдалась и отвернулась, понурив голову.
— Я пойду.
Все разом обернулись к Кит, которая до сих пор не произнесла ни слова. От пристального внимания девушка на мгновение сжалась, но тут же овладела собой и решительно вскинула голову. Черная тушь на ее ресницах размазалась и темными потеками сползла на лицо, словно варварская боевая раскраска.
Ты уверена? — спросила Джейн.
— В вылазке должен участвовать представитель совета, — ответила Кит. — Или вы предпочитаете, чтобы я позвала Педдока?
Рас выразительно скривилась и кивнула. Джейн перевела взгляд с нее на Винтер — та, нахмурясь, испытующе оглядела Кит, но ничего не сказала.
— Что ж, приступим.
Джейн уперлась ладонями в колени и встала. И добавила, покосившись на Винтер:
— А если к утру не вернетесь, я разнесу эту дверь в щепки и приду за вами.
— Я подыщу лодку, — решила Винтер. Рас, узнай у Гифорта, пойдет ли он с нами.
— Пойдет, — сумрачно заверила Абби. — Он упрям, как тысяча ослов, но когда дело касается тех, за кого он в ответе… — Девушка вздохнула. — Присмотри за ним, ладно?
— Постараюсь, — кивнула Рас и протянула руку Винтер. — Встретимся на берегу?
Винтер кивнула в ответ и пожала протянутую руку. Верней, почти  пожала. Едва пальцы девушек соприкоснулись, между ними точно проскочила электрическая искра. Сущность, незримо дремавшая в Расинии, внезапно пробудилась, заметалась, неистово оплетая тугими кольцами самую сердцевину ее души. Все тело Расинии пронизал безудержный порыв, яростная потребность броситься в бой, бежать без оглядки… как угодно, но действовать. Никогда раньше принцесса не испытывала ничего даже отдаленно похожего, и, судя по округлившимся глазам Винтер, отзвук этого ощущения передался и ей.
Сущность не была способна управлять поступками Расинии, однако неким смутным, едва уловимым образом могла дать понять, каковы ее желания. Сейчас она хотела, чтобы принцесса попятилась, отбежала, ударила Винтер первым попавшимся оружием, — а самое главное, чтобы ни в коем случае к ней не прикасалась. Не знай Расиния, что имеет дело с демоном, она могла бы поклясться, что сущность перепугана до смерти.

Винтер

— Винтер, что с тобой? — участливо спросила Кит. — Тебе нехорошо?
— Все в порядке, — пробормотала Винтер. — Я просто… кое о чем задумалась.
На самом деле она даже толком не поняла, что именно произошло. Порой было так просто забыть о магии, которая поселилась в ней той памятной ночью в храме и которая, если верить Янусу, пребудет в ней до самой смерти. Обв–скар–иот,  Инфернивор, демон, пожирающий себе подобных. Обычно ее странный жилец был отнюдь не навязчив, и Винтер лишь изредка чувствовала, как он урчит и чуть внятно подрагивает в самой глубине ее существа; так едва заметная струйка дыма над входом в пещеру исподволь намекает: внутри обитает огнедышащий дракон.
Когда она протянула руку Расинии, Инфернивор пробудился. Он рванулся вперед, натянув до предела связавшие их магические узы. Винтер вдруг испытала пугающую уверенность: если она коснется девушки и отдаст мысленный приказ, обв–скар–иот  прянет через пропасть, разделяющую их души, и поглотит неведомые чары, сокрытые в Расинии, погрузив ее — как некогда Джен Алхундт — в летаргический ступор, если не хуже.
Но это означает, что в ней есть чары, которые можно поглотить! Каким образом юная заговорщица ухитрилась стать вместилищем демона? По словам Януса, в цивилизованном мире колдовством владеют только те, кто состоит на службе у Черной Курии, те, кто положил своей целью искоренить себе подобных. Полковник, правда, упоминал, что существуют и самородки, принявшие в себя магическую сущность безо всякого вмешательства извне, но подробно об этом не распространялся. Значит, Расиния либо такой вот самородок, либо лазутчица врага?
В любом случае Винтер должна сообщить о ней Янусу. Только не сейчас, а попозже. «Если мы останемся живы». Настоящий шпион, наверное, бросил бы все, чтобы первым делом передать своему хозяину такие сногсшибательные сведения… но Винтер не была готова бросить Джейн и всех остальных на произвол судьбы. «Если я погибну, Янусу придется выкручиваться самому».
— Все в порядке, — повторила она вслух, сообразив, что слишком долго молчала, бессмысленно глядя в пустоту. — Извини.
— Ничего страшного. — Кит глянула на нее украдкой, но, встретившись взглядом, тотчас отвела глаза и уставилась на булыжники у себя под ногами.
— Нас, по–моему, толком не познакомили, — сказала Винтер. — Тебя, кажется, зовут Кит? А я — Винтер.
— На самом деле, — отозвалась та, — меня зовут Китомандиклея, хотя можно и просто Кит.
— Тебя назвали в честь древней королевы?
Кит ошеломленно вскинула голову:
— Ты о ней слыхала?
— Мне довелось прочесть уйму исторических трудов.
Книги по истории — в особенности древней — составляли немалую часть очищенной от всякого подобия скверны библиотеки миссис Уилмор. Когда–то Винтер и Джейн, прячась от надзирателей, немало часов провели в стенах библиотеки, и Винтер обрела пускай пестрые и разрозненные, но обширные познания в этой области.
— Джейн всегда восторгалась этой королевой. Она обожает доблестные битвы до последней капли крови.
— Надо же! — покачала головой Кит. — Я‑то думала, во всем мире нет людей, которым это тоже интересно. В Университете историей до Рождества Карисова занимаются только неудачники.
— То есть ты неудачница? — Винтер улыбнулась, давая понять, что шутит, но Кит стала мрачнее тучи.
— Я — женщина, — процедила она, — а родиться женщиной само по себе неудача.
Наступило неловкое молчание. Затем лицо Кит едва заметно смягчилось, и она провела рукой по темным волосам.
— Прости, — выдавила она. — Старые раны, понимаешь?
Винтер кивнула и жестом указала вдоль берега реки:
— Пойдем посмотрим, удастся ли нам найти подходящую лодку.
Вдалеке от ворот крепости народу заметно поубавилось, однако тут и там мелькали небольшие компании, сгрудившиеся вокруг костра или под фонарем, от которого падали на мостовую неверные пляшущие тени. Там, где силуэт Вендра скрывался из виду за шеренгой городских домов, угрюмо–кровожадный настрой бунтовщиков немного рассеялся и даже уступил место прежнему ликованию. Здесь дома не рушили, а просто вышибали двери и обшаривали, иногда в поисках ценностей, но чаще ради выпивки, и шайки молодых докеров охотно пускали свою добычу по кругу. Иные даже распевали песенки, правда, частенько безбожно фальшивили. Судя по всему, ни один бунтарь–оратор из студенческой компании Кит еще не забрался так далеко на юг.
— Сколько тебе лет? — внезапно спросила Винтер.
— Двадцать. — Спутница с любопытством посмотрела на нее. — А что?
«Двадцать». Кажется, служба в Хандаре добавила Винтер добрый десяток. Ей ведь всего на два года больше, чем Кит, однако эта молоденькая студентка — сущий ребенок, а вот она уже необратимо взрослая. Нечто похожее Винтер испытала, став сержантом и впервые увидав солдат своей роты. А ведь многие из них были еще моложе.
— Я просто… — Она покачала головой. — Знаешь, ты ведь совсем не обязана идти в эту вылазку. Я знаю, что ты чувствуешь, но…
— Сомневаюсь, — мрачно возразила девушка. — И да, я понимаю, что не обязана. Я вызвалась добровольцем, точно так же, как и ты.
— Вряд ли ты понимаешь, на что вызвалась, — сказала Винтер. — Тебе уже доводилось драться?
— Случалось, раз или два.
— По–настоящему драться, когда тебя кто–то пытается убить — а ты пытаешься убить его?
Кит поджала губы и промолчала.
— Ты владеешь каким–нибудь оружием?
— Я упражнялась в фехтовании, — сухо ответила Кит. — Четыре года назад.
— С учебной рапирой и картонными мишенями, — кивнула Винтер. Понимаю, — процедила Кит. — Ты–то, видимо, уже прикончила целую дюжину?
— Не дюжину, — согласилась Винтер, — но одного или двух.
— Или трех. А может быть, четырех. Она попыталась вспомнить, но не смогла. Восставшие мертвецы с горящими зеленью глазами считаются? Я не хотела сказать, что ты…
— Меня не волнует, что ты хотела сказать, — перебила Кит. — Я вызвалась. Я иду с вами. И я способна за себя постоять.
— Я не говорила, что…
— А вот и пристань, — заметила Кит. И, перепрыгнув через канат, осторожным шагом двинулась по каменному парапету набережной. — Как думаешь, эти лодки подойдут? Или они слишком маленькие?
Винтер сунула руки в карманы, мысленно вздохнула и двинулась следом.

Глава четырнадцатая

Винтер

С востока надвигались тучи. Это было и хорошо, и плохо: темнота укроет лодку от дозорных, наверняка расставленных на парапетах, но и отыскать спрятанную под стенами Вендра пристань станет гораздо труднее. По счастью, Роза обладала отменным чувством направления, которому нс мешали ни темнота, ни течение реки. Они с Винтер слаженно работали веслами, стараясь грести как можно тише, и лодочка уверенно приближалась к крепости, массивная громада которой уже почти заслоняла ночное небо. Кит и Расиния сидели позади них, а вице–капитан Гифорт, сгорбившись, примостился на корме.
Легкий ветерок едва щекотал дыханием лицо Винтер, тусклая поверхность реки Вор была ровной и гладкой, как стекло. Отвесные стены тюрьмы высились громадной скалой, и в темноте тут и там слабо мерцали узкие полоски света, проникавшего сквозь бойницы. Когда лодка подошла вплотную, Винтер затаила дыхание. Здесь даже чутья Розы было недостаточно, чтобы указать им путь, и пришлось приоткрыть заслонку фонаря и выпустить на волю тонкий лучик. Он позволил различить там, где река примыкала к стене крепости, груды каменных обломков, обточенные многолетними трудами неутомимых волн. Среди камней притаился узкий — издалека не разглядеть — вход в низкий туннель со сводчатым потолком, проходящий под стеной Вендра.
Они с Розой вновь принялись грести, и лодка, почти беззвучно пройдя узкую расселину, вошла в длинный, наполовину заполненный водой туннель. Здесь пахло плесенью, уровень прилива отмечали потеки засохшей слизи на стенах. Винтер напряженно вгляделась в даль, силясь различить во мраке очертания пристани. Она взялась было за фонарь — толика света не помешает теперь, когда часовые на стенах не могут их увидеть, — но Роза тут же с силой прихлопнула ее руку своей.
— Там охрана, — едва слышно прошипела она. — Фонарь, во всяком случае. Закрой заслонку.
Винтер подчинилась и очутилась в полной тьме. Верней, как почти сразу обнаружилось, не совсем полной. Где–то впереди, за поворотом туннеля, горел другой фонарь, и отражения его света крошечными бликами дробились на сырых стенах и поверхности воды. «Да как же она ухитрилась разглядеть?!» Винтер оглянулась на Розу и увидела, что та решительно расшнуровывает ботинки.
— Я об этом позабочусь, — бросила Роза. — А потом вынесу фонарь на край пристани — это будет знак, что можно причаливать.
Гифорт неловко продвинулся вперед, отчего лодка закачалась и легко царапнула бортом о стену туннеля. Винтер показалось, что Розу передернуло, как от боли.
— Часовой из моих людей? — сиплым шепотом спросил вице–капитан. — Или человек Росса?
— Не разобрать. Разве это так важно? Стоит ему крикнуть, и нам конец.
Роза сбросила куртку и одним плавным движением стянула через голову тонкую нижнюю сорочку. Гифорт смущенно кашлянул, хотя в туннеле было так темно, что Винтер различала только смутные силуэты.
— Просто…
— Сделаю, что смогу.
Она сняла штаны, аккуратно сложила их и вручила Винтер. Сверток оказался увесистей, чем выглядел; сквозь ткань отчетливо прощупывались металлические пластины.
— Присмотри за моими вещами, — велела Роза и ловко, почти без плеска, спрыгнула в воду.
От толчка суденышко вновь закачалось. Мелькнули над поверхностью воды босые ноги, и ныряльщица скрылась в глубине. Винтер так и не сумела разглядеть, где она вынырнула.
— Она работает на тебя? — потрясенно прошептала Кит, обращаясь к Расинии.
— Можно и так сказать, — отозвалась та.
— Тс-с! Винтер напрягала слух, пытаясь различить приглушенный выстрел или хотя бы звуки борьбы, но безуспешно.
Что, если она не подаст сигнала? — не унималась Кит. — Сколько нам еще?..
— Подаст, — сказала Расиния. — Поверь мне, она справится.
Через мгновение впереди вспыхнул и отразился в воде яркий свет. Винтер принялась грести, поочередно работая веслами, а Расиния свободным веслом отталкивалась от стен. Через несколько десятков ярдов туннель завершился просторной пещерой, где поднималась из воды каменная пристань. На краю сидела Роза с фонарем в одной руке и причальным канатом в другой; капли стекали с ее обнаженного тела. Она бросила канат Винтер, и та подвела лодку к пристани и привязала к швартову.
Когда они осторожно выбрались на сушу, Расиния спросила:
— Были сложности?
Роза покачала головой, приняла у Винтер свои вещи и оделась. Непринужденность, с какой это было проделано, напоминала о Джейн. Винтер успела заметить, что без одежды их загадочная спутница выглядит куда мускулистей и что кожа ее покрыта хрупкими белыми отметинами давних шрамов. Бугристый звездчатый рубец уродливо выпирал на одной из грудей, а руки были буквально исчерчены следами заживших ран. Гифорт демонстративно отвернулся, и Винтер, совладав с минутным наваждением, последовала его примеру.
Труп часового лежал у основания пристани, прикрытый черной кожаной шинелью, словно саваном. Она приблизилась и, нагнувшись, увидела молодое, с бородкой, замурзанное лицо. Единственная ранка, крохотная, как след укола, темнела под самым ухом.
У него был пистолет. Взгляни, заряжен ли. — Роза подошла сзади и протянула Винтер оружие, держа за ствол.
Она проверила ствол и затравочную полку, подтвердила, что пистолет заряжен, и неловко сунула его за пояс. Там уже торчал другой, а на боку висела старая кавалерийская сабля. Вновь оказаться при оружии было приятней, чем Винтер хотелось бы признать. Расиния вооружаться наотрез отказалась, зато у Гифорта были шпага и пистолет, а Кит прихватила рапиру. Что до Розы, она и так могла постоять за себя.
Когда маленький отряд собрался в круге света, Роза указала на коридор, который начинался за пристанью:
Отсюда рукой подать до главной лестницы. Двумя ярусами выше содержат недавних арестованных. Потом еще есть три яруса обычных камер до нижнего этажа. Дантон и капитан Д’Ивуар заключены в башне. Не думаю, что мы встретим кого–то на лестнице — Джейн уже отвлекла их, затеяв возню с тараном; но возле камер будет охрана. Рас и я отправимся за Дантоном. Вице–капитан, большинство охранников — ваши подчиненные. Вы сумеете убедить их не вмешиваться?
— Да, если у них есть голова на плечах, — проворчал Гифорт.
Винтер, Кит, ступайте с ним, вдруг среди охраны окажутся солдаты Конкордата. Мы освободим капитана и Дантона, а потом спустимся к вам.
— А если вы попадете в беду? — спросила Винтер.
— Тогда главной станешь ты. Сделай все, что сочтешь нужным.
Роза подняла фонарь:
— Идемте. И постарайтесь обойтись без лишнего шума.

* * *

На первом повороте винтовой лестницы стояла непроглядная темнота. Роза кралась впереди, за ней следовала Винтер, чуть приоткрыв заслонку фонаря — ровно настолько, чтобы идущие сзади могли разглядеть ступеньки. Когда они пересекли первую лестничную площадку, стало заметно, что сверху сочится неяркий свет. Роза предостерегающе подняла руку и, бесшумно ступая, двинулась вверх по повороту лестницы, пока совершенно не скрылась из виду. Потом так же беззвучно вернулась.
— На площадке двое часовых, — озабоченно хмурясь, прошептала она. — Жандармы. Я не смогу без шума убрать обоих. Либо кто–то из вас возьмет одного на себя, — она посмотрела на Винтер, затем на Гифорта, — либо, вице–капитан, попробуем действовать по–вашему.
— Я с ними поговорю, — сказал Гифорт.
Только голос не повышайте. — Роза глянула на потолок. — Люди Росса наверняка где–то рядом.
Вице–капитан кивнул, расправил плечи и молодцевато двинулся вверх, почти чеканя шаг, словно на плацу. Остальные шли следом, отставая примерно на половину витка лестницы. Двое жандармов, охранявших площадку, праздно привалились к стене по бокам от дверного проема. Заслышав шаги, они разом выпрямились, но вид зеленого офицерского мундира на мгновение вверг их в ступор, и это решило дело. Гифорт величаво выступил на свет и встал, позволяя хорошенько разглядеть свое лицо. Жандармы попытались приветствовать его по всей форме, но вице–капитан остановил их взмахом руки.
— Тихо! — театральным шепотом гаркнул он.
Есть, сэр! — отозвался жандарм слева и вытянулся так усердно, что весь затрепетал. Его товарищ, постарше, заметно обрюзгший, с подозрением уставился на появившихся на лестнице спутников Гифорта.
— Э-э… сэр? — промямлил он. Прошу прошенья, сэр, но нам сказали, что вы хотели сдать крепость бунтовщикам и что вас следует задержать на месте.
— Обстоятельства изменились, сержант, — жестко отрезал Гифорт. — Я получил личный приказ капитана Д’Ивуара вступить в переговоры. Когда Росс узнал об этом, он бросил капитана в камеру и захватил командование.
— Чертов Росс! — выпалил молодой жандарм. — Я так и знал, что он подлая змея!
— Но… — Сержант замялся, поглядывая на четырех женщин.
— Это представители осаждающих, — пояснил Гифорт. — Я согласился освободить заключенных, которые содержатся на этом ярусе, — так или иначе, они были незаконно задержаны Министерством информации. Взамен нам будет предоставлена возможность безопасно покинуть крепость. Всю ответственность за это решение перед министром и его величеством несем капитан Д’Ивуар и я.
Этого сержанту было более чем достаточно.
— Так точно, сэр! — браво козырнул он.
— Где прочие наши люди?
Около половины здесь, стерегут камеры вместе с парой–тройкой «черных шинелей». Остальные на баррикадах. Росс хотел забрать всех, но капитан еще раньше лично приказал нам охранять заключенных.
— А на тюремных ярусах выше кто–нибудь есть?
— Ни единой души до самого низа. Росс в ожидании штурма согнал всех подчистую. Хотя, думаю, он все же оставил людей в башне, где держат Дантона.
— Разумно. — Гифорт оглянулся через плечо. Судя по всему, путь для вас свободен, по крайней мере до самой башни.
— С парой охранников я управлюсь, — отозвалась Роза. — Рас, держись на полвитка за мной. Пошли.
— А нам, — сказал Гифорт, — предстоит решить трудную задачу. Как известить остальных жандармов, чтобы при этом никто не поднял тревогу?
Сержант неловко кашлянул.
— Сэр, — сказал он, — не хотелось мне лезть не в свое дело, но Росс вряд ли согласится сложить оружие но одному только вашему приказу. И людей у него гораздо больше.
Не всё сразу. — Вице–капитан посмотрел на Винтер. — Есть предложения?
Как устроен этот уровень? — спросила она.
— Здесь, — указал сержант пальцем на дверной проем, — что–то вроде передней. За ней коридоры расходятся в двух направлениях. Один ведет туда, где мы поместили женщин и детей, другой — к камерам, где сидят мужчины.
— Сколько человек сейчас находится в передней?
— Ни одного, — тут же ответил жандарм. — Мы в ней отдыхали, но Росс отозвал всех наверх.
Превосходно. Вице–капитан, вы останетесь ждать там. Вы, сержант, пойдете к камерам и попросите одного из ваших товарищей заглянуть сюда на минутку. Скажите, мол, Росс требует отчета о заключенных, или что–нибудь еще в этом роде. Как только человек уяснит, что к чему, отправляйте его назад и зовите другого.
— А как же люди Конкордата? — спросил Гифорт.
— Вряд ли наших парней придется долго уговаривать взять их на прицел, — отозвался сержант. — Черт, да у меня самого уже руки чешутся проучить паршивцев!
— Мы с Кит будем следить за лестницей, — добавила Винтер. — Я хочу, чтобы каждый из этих охранников видел только людей в зеленых мундирах.
Гифорт решительно кивнул.
— Не будем мешкать, сержант. За дело.
— Нам лучше на половину оборота подняться, — сказала Кит. — Оттуда проще следить за верхней площадкой.
Винтер одобрительно кивнула; трое жандармов скрылись в недрах каземата, и девушки двинулись вверх по ступеням. Масляные лампы в настенных светильниках мерцали, отбрасывая на лестницу неровные тени. Когда дверь внизу закрыли, вокруг вновь воцарилась глубокая тишина, лишь изредка нарушаемая приглушенным невнятным шепотом.
А если что–то пойдет не так? — почти беззвучно спросила Кит.
— Тогда мы услышим крики, — отозвалась Винтер. — Или выстрелы.
Они затаились и стали ждать. Винтер по опыту знала, что в таких случаях время тянется, как патока, и минуты превращаются в бесконечность. Жаль, у нее нет при себе карманных часов — по крайней мере поняла бы, когда и впрямь пора беспокоиться. Хотя, в конце–то концов, что проку в беспокойстве?
Сверху донеслись звуки, вначале едва различимые, но с каждой секундой все более отчетливые и громкие — шаги на лестнице, перебивающие друг друга голоса.
— Спускаются, — сдавленно прошептала Кит.
— Может, они сюда и не дойдут. Просто проверяют камеры.
— А если дойдут?
Винтер протяжно выдохнула.
— Тогда нам придется их убрать. Как можно тише.
— Убрать, — повторила Кит и для верности сжала рукоять рапиры. Ясно.
«Уходите прочь, — молила Винтер приближающиеся шаги. — Вернитесь наверх. Вы проживете дольше, и я тоже».
За поворотом лестницы возникли две пары черных сапог. Полы кожаных черных шинелей мерно колыхались в такт шагам. Она обнажила саблю, переждала еще мгновение — и бросилась в атаку.
Наверху показались двое солдат Конкордата с мушкетами за плечами. Взбегая, Винтер потеряла скорость, и солдат справа получил секунду форы. Он вздернул мушкет наискосок, готовый отбить выпад клинком в грудь или ударить противника прикладом. Ее ответный ход оказался для него полной неожиданностью: тяжело дыша, девушка резко остановилась на несколько ступенек ниже, взмахнула массивной саблей и полого рубанула его под колено. От удара коленный сустав словно лопнул, нога солдата неестественно вывернулась вбок, и, рухнув вперед, он кубарем покатился по ступеням.
Винтер едва успела отскочить, чтобы покалеченный, падая, не сбил ее с ног; его товарищ с рычаньем бросился на нее, обеими руками занося мушкет над головой, как дубинку. Она блокировала удар, но напор был так силен, что она едва не выронила саблю и лишь чудом удержалась на ногах. Прежде чем второй враг успел воспользоваться преимуществом и опрокинуть ее на лестницу, рядом возникла Кит и, приняв фехтовальную стойку (насколько это было возможно на ступенях), неуклюже выбросила рапиру вперед. Тонкое лезвие нырнуло солдату под мышку, отыскало лазейку между ребер и гладко вошло в плоть почти до самой рукояти. Он выронил мушкет и с булькающим звуком завалился на спину, отчего рукоять рапиры вырвало из руки Кит.
Винтер хотела выяснить, что стало с ее собственной жертвой, но тут же резко обернулась на отчаянный крик Кит:
— Винтер! Еще один!
Вверху мелькнул силуэт третьего солдата; он шел в четверти витка от этих двоих и теперь бросился наутек. Она выругалась и одним прыжком перемахнула через сраженного Кит противника, на бегу выдирая из–за пояса пистолет. Еще раз проверять затравочную полку было некогда. Только прицелиться и выстрелить…
«И даже если я в него попаду, там, наверху, услышат выстрел…»
Она спустила курок. Пистолет оглушительно рявкнул, и шинель убегающего всплеснулась, будто прохожий озорник дернул за полу. Пуля, однако, пролетела мимо и с отчетливым стуком ударилась о каменную стену. Прежде чем Винтер успела выхватить второй пистолет, беглец одолел виток лестницы и скрылся из виду.
— Яйца Зверя, — пробормотала она и повернулась к Кит. — Сейчас он вызовет подмогу. Отходим к площадке. Живо.
— Я не…
Кит запнулась и беспомощно указала на свою рапиру: та все еще торчала в теле второго солдата. Его скрюченные пальцы лихорадочно скребли пустоту, на губах пузырилась кровь.
Винтер ухватилась за рукоять, уперлась ногой в бок раненого и рывком выдернула оружие. Содрогнувшись всем телом, тот испустил дух. Она отдала Кит клинок, густо покрытый липкой алой кровью, сорвала с убитого пистолет и кисет с порохом. Затем крепко стиснула руку Кит и без церемоний потащила девушку вниз — к лестничной площадке, где по крайней мере можно будет драться на ровном месте.
Там лежал покалеченный ею солдат. При падении он разбил голову о каменные ступени, и из расколотого черепа вытекала струйка крови. Винтер отволокла труп в сторону и повернулась к своей спутнице.
— Как ты? — спросила она.
— Сносно. — Кит не отрывала глаз от окровавленной рапиры, словно понятия не имела, откуда у нее в руке взялась эта штуковина. — Да, вполне сносно. Только…
— Знаю, — перебила Винтер. — Соберись. Ты должна держать себя в руках.
Ее мутило от собственной безжалостности. Она сама себе напоминала Дэвиса — Дэвиса, который походя убивал направо и налево, а потом с пьяных глаз хвалился своими подвигами. Вот только времени на душевные муки сейчас нет. Солдат, в которого она стреляла, вернется к своим товарищам на нижнем этаже, и сюда наверняка вышлют отряд помногочисленнее…
— Кит! Китомандиклея! — При звуке своего вымышленного имени девушка вздрогнула, слегка пробуждаясь от оцепенения. — Ты умеешь заряжать пистолет?
— Не… не знаю. Мне никогда не доводилось…
Черт! — Винтер шагнула к двери, изо всех сил застучала по ней кулаком. — Гифорт! Гифорт, вы здесь? Сюда идут солдаты Конкордата!
Ответа не было. Винтер напряженно вслушалась, и ей показалось, что сверху уже доносится топот множества ног. Она схватила Кит за руку и подтащила ее к внутренней стене площадки.
— Стой здесь, пока солдаты не подойдут вплотную, — приказала она. — Незачем подставляться под пули, если они решат открыть огонь. И в любом случае держись на площадке, подальше от ступеней — там у них будет преимущество в высоте.
— Но… — Кит наконец–то в полной мере осознала, что происходит. — Их же слишком много! Они нас убьют!
Здравомыслящий собеседник заметил бы, что именно на это опа и соглашалась, когда вызвалась добровольцем. Дэвис попросту наорал бы. Винтер только пожала плечами, ободряюще (по крайней мере, она надеялась, что ободряюще) похлопала девушку по руке и отправилась за мушкетом свалившегося солдата. По счастью, мушкет оказался заряжен, и — о диво! — порох от удара об пол не высыпался. Винтер взвела курок, опустилась на одно колено у основания лестницы и приготовилась ждать.
Ожидание было недолгим. Дробный топот сапог возвестил о приближении людей Конкордата; они спускались по двое. Винтер прицелилась еще до того, как первая пара целиком показалась в поле зрения. Секунду она следила за их продвижением, а затем выстрелила. Мушкетный выстрел грохнул еще громче пистолетного, отдача привычно ударила в плечо. На сей раз она целилась лучше: опрокинутый выстрелом, человек в длинной черной шинели рухнул на ступени.
Винтер отшвырнула мушкет и бросилась на пол. Как и предвиделось, взвинченные опасностью солдаты открыли ответный огонь. Лестничный пролет наполнился нестройным громом выстрелов, звоном и цоканьем рикошетящих пуль. Пороховой дым, исторгнутый дулами и затворами, клубился вокруг, будто привязанная к месту грозовая тучка. Она так и осталась висеть в неподвижном затхлом воздухе, серыми щупальцами цепляясь за шинели солдат, что ринулись в атаку и, точно копьями, размахивали мушкетами с примкнутыми штыками.
В следующие секунды Винтер осталась жива лишь благодаря тому, что штыки — как бы впечатляюще ни сверкали они в боевом строю на открытой местности — на самом деле не слишком подходящее оружие для рукопашной на лестничном марше. При виде бегущих солдат она проворно вскочила на ноги и, как только первые двое приблизились почти вплотную, скользнула вбок. Левый развернулся к ней, чуть запнувшись, спрыгнул с нижней ступеньки, приземлился на площадку и выставил штык перед собой, чтобы проткнуть Винтер, как цыпленка. Она саблей отбила удар, угодив по дулу мушкета пониже штыка. Сталь оглушительно лязгнула о железо, и сила ответного удара отбросила руку нападавшего. Он не успел остановиться и по инерции врезался в Винтер; та развернула саблю резной рукоятью вверх и навершием изо всей силы ударила его в лицо. Толчок, прибавленный к силе разгона, сбил солдата с ног так же верно, как если бы, скача во весь опор, он налетел на протянутую поперек дороги веревку.
Его напарник повел себя осторожней: вовремя притормозив, он бросился на Винтер со штыком в тот самый миг, когда она отступала от падающего противника. Она увернулась от острия и неистово взмахнула клинком, однако мушкет со штыком длиннее сабли, и это преимущество позволило врагу оставаться на безопасном расстоянии. Ободренный неудачей Винтер, он вновь атаковал, и ударом плашмя ей едва удалось отбить смертоносное острие. Ее неуклюжий ответный удар лишь рассек пустоту. Винтер попятилась, отчетливо сознавая, что еще пара шагов, и площадка позади нее продолжится лестницей вниз.
Она краем глаза увидела: еще один солдат перескочил через тело упавшего и пытался достать ее справа. Он не заметил, что позади вжалась в стену Кит. Девушка взмахнула рапирой и сделала выпад — безупречный, точно на фехтовальной дорожке. Заостренный кончик рапиры проткнул кожаную шинель, и узкий клинок вошел солдату чуть ниже поясницы и вышел наружу поблизости от пупка.
Он пронзительно вскрикнул, и это на долю секунды отвлекло противника Винтер. Тот оглянулся, и она, извернувшись, уклонилась от острия штыка, свободной рукой ухватилась за ствол и дернула мушкет из рук зазевавшегося врага. Обернулся он как раз вовремя — чтобы увидеть саблю: резко упав сверху, она разрубила его от грудины до бедра.
Четверо врагов выведены из строя за считаные секунды! Винтер бросила мушкет; поднимая взгляд, она ожидала, что на лестнице обнаружится еще один любитель штыковой атаки.
Вместо этого ей в лоб уставилось черное дуло пистолета.
«О боже!»
Вполне разумный ход, особенно если хочешь, чтобы твои товарищи бездумно бросились в драку и отвлекли врага, пока ты целишься. Время словно застыло, сжалось в один–единственный бесконечный миг. Винтер ясно различала двухдневную щетину на одутловатом лице противника, тусклый блеск капитанских нашивок под распахнутой на груди шинелью. С той же убийственной ясностью она видела открытую затравочную полку, которая ждала только искры, выбитой ударом кремня.
Всякое возможно. Пистолет, заряженный впопыхах, может дать осечку или не выстрелить вовсе. Деформированная пуля может покинуть ствол под необычным углом и безвредно шмякнуться о стену. Ломаются спусковые пружины, лопаются хомутики, кремни щелкают вхолостую, не высекая искру. Даже с малого расстояния можно промахнуться по цели, особенно если стрелок неопытен. Вот только Винтер вдруг охватила пугающая уверенность в том, что сейчас ни одна из этих счастливых случайностей ей не подвернется. Палец врага напрягся на спусковом крючке…
Затем его глаза разъехались, как бы озадаченно, и он повалился вперед. Выстрел грохнул, пуля звонко зацокала но ступенькам, а капитан Конкордата все падал, падал, безвольно катясь вниз по лестнице, и наконец ничком распластался у ног Винтер. Массивный нож — почти тесак — под углом торчал в основании его черепа, точь–в–точь как в разделочном столе мясника.
Роза, возникшая на лестнице, распрямилась после удачного броска. Она перехватила взгляд Винтер и коротко усмехнулась.

* * *

Следом за Розой появились Рас и незнакомый Винтер мужчина постарше. Очевидно, это и был Дантон, хотя внешне он ничуть не походил на вдохновенного вождя и пламенного оратора: рубашка заскорузла от пота, нечесаные волосы после нескольких дней заключения превратились в неопрятную копну. При этом лицо его выражало неописуемое блаженство, и он крепко держался за руку Расинии. Уж не кроются ли здесь нежные чувства? Тогда ясно, почему Рас настояла на том, чтобы пойти с ними.
— Это все? — осведомилась Роза, аккуратно ступая меж разбросанных тел. Возле того, кто получил в лицо навершием сабли, она присела на корточки, откуда–то извлекла нож и легко, почти бережно воткнула лезвие во впадинку перед ухом. Солдат дернулся всем телом и беззвучно испустил дух.
— В… все.
Винтер помотала головой, силясь отогнать видение пистолета, направленного ей в лоб, и страшную уверенность, что она вот–вот умрет. Сердце неистово колотилось, к горлу подступал муторный ком.
«Не время сейчас, черт возьми!»
— Да. Это все, кто спустился по лестнице. Хотя я думала, их будет больше.
— Оказывается, по соседству с капитаном были заперты еще несколько жандармов, — объяснила Роза. — Они перехватили следующую группу и сейчас удерживают ее на площадке нижнего этажа.
— Это ненадолго, — отозвался сверху новый голос, сопровождавшийся дробным топотом, и на лестнице появился капитан Д’Ивуар с мушкетом в руке. Как непривычно, подумала Винтер, видеть его в зеленом жандармском мундире. — У нас не хватит людей, чтобы их окончательно отбросить, однако после первого залпа они стали заметно осмотрительней. И все же, если противник предпримет серьезную атаку, придется отступить.
Отчего–то Винтер до сих пор не задумывалась, как произойдет эта встреча. С окровавленной саблей в руке стояла она на лестничной площадке — и чувствовала, как взгляд капитана неуклонно приближается к ней. Точно такое же предчувствие неизбежной беды охватило Винтер, когда она смотрела в черное дуло пистолета. Если капитан узнает ее… «И самое главное — если поймет, что я женщина…»
А что тогда? Страх разоблачения, взращенный годами притворства, обжег виски гулом крови. «На самом деле, что за беда, если меня и раскрыли бы? Я бы могла остаться с Джейн и ее подругами. И сказала бы Янусу, что не стану больше сражаться в его треклятой тайной войне».
Ничего, конечно же, не выйдет. Хотя бы потому, что ей не избавиться от Инфернивора; как заметил когда–то — кажется, целую вечность назад — Янус, ее ни за что не оставят в покое, а значит, выбора нет. Кроме того, добавлял настойчивый голос совести, наполняя Винтер чувством неизбывной вины, не забудь, что есть еще и Бобби. И Феор, и Графф, и Фолсом, и вся седьмая рота.
Все эти мысли промелькнули в сознании Винтер за один краткий миг — за миг до того, как Маркус, двинувшись по ступеням, увидел ее.
Взгляды их встретились, и иа долю секунды ей показалось: в лице капитана что–то дрогнуло, неуловимо изменилось. Затем все исчезло; он обошел Рас и Дантона и целеустремленно направился к двери в тюремный коридор.
Силы разом оставили Винтер — словно хлынула вода из бочонка, в котором выбили дно. Она кое–как вытерла саблю о мундир конкордатского солдата и, пошатываясь, как пьяная, на ослабевших ногах, неуклюже сунула в ножны. И увидела, что Кит все так же стоит возле убитого ею человека. Рапиру она на сей раз удержала в руке, но смотрела на окровавленный клинок так, словно не знала, куда его девать.
— Как ты? — спросила Винтер, и теперь затуманенные глаза Кит прояснились почти мгновенно.
«С каждым разом все легче, верно?»
Я… да, пожалуй, в порядке. — Кит оглядела себя, явно изумляясь тому, что осталась невредима. — Мы победили?
— Пока еще нет.
— Что же будет теперь?
Винтер постаралась припомнить план, наскоро, в общих чертах изложенный Рас. Внятных указаний там не было, но…
— Полагаю, — произнесла она, — это зависит от Дантона.

* * *

Передняя на тюремном ярусе была битком набита людьми. Стол, за которым отдыхали охранники, оттащили к наружной двери — в качестве трибуны и частично баррикады. Винтер, Расиния, Дантон и остальные стояли в дверном проеме, а жандармы во главе с Гифортом непрочной цепью выстроились по другую сторону стола. Позади них толпились заключенные. Капитан Д’Ивуар приказал открыть все камеры, и освобожденные узники хлынули в переднюю, заполнили ее до отказа и растеклись по коридорам. Самые обозленные — в основном мужчины, но также и несколько женщин — протолкались в первые ряды и сейчас во все горло бранились с капитаном, а тот, забравшись на стол, тщетно пытался их урезонить.
— Послушайте! — Он уже охрип, стараясь перекричать всеобщий гвалт. — Я понимаю, у вас нет причины мне доверять — но мои люди тоже пойдут с вами! Кое–кто из них в эту самую минуту уже ведет бой там, наверху, чтобы мы тут могли попререкаться всласть. Я тоже  пойду с вами. И если мы не разоружим солдат Конкордата, они расстреляют сотни ваших сограждан, таких же горожан, как и вы!
— Уж лучше мы сначала вздернем вас! — проорал кто–то.
— Чертовы жандармы!
Если мы сунемся в драку с людьми Орланко, они перестреляют нас! 
— Я слыхал, там, снаружи, толпа грузчиков, — вставил кто–то с выговором, присущим жителям Северного берега. — Что же нам, рисковать жизнью ради шайки ленивых нищебродов?
Винтер до смерти захотелось врезать горлопану по зубам. Судя по нестройным возгласам, многие в толпе бывших узников разделяли это мнение, и назревавшая потасовка грозила перерасти в беспредел. Маркус, срывая голос, громко призывал к порядку. В передней стоял спертый запах десятков немытых тел.
Рядом Расиния что–то тихо говорила Дантону. Знаменитый оратор сидел, по–портновски скрестив ноги, все с той же бессмысленной улыбкой на лице, и рассеянно кивал, слушая, как девушка зачитывает явно подготовленные заранее заметки. Сейчас он до боли смахивал на мальчугана, безмятежно пропускающего мимо ушей наставления строгого родителя.
Винтер отступила на пару шагов в коридор, где было и посвежее, и попрохладней — и где, привалившись спиной к каменной стене, стояла Кит. Глаза ее были закрыты, на лице, под потеками черной туши, рдел румянец.
— Что там происходит? — спросила она.
— Капитан убеждает заключенных ударить по конкордатским позициям с тыла, — ответила Винтер. — Получается не так гладко, как они надеялись.
— А что Дантон?
— Рас еще натаскивает его. — Винтер покачала головой. — Я думала, он совсем другой.
Они помолчали. Увещевания Маркуса заглушил яростный рев толпы.
— Это было… совсем не так, как я представляла, — наконец проговорила Кит.
— Не так?
— Прежде всего — кровь. Столько крови… — Она поежилась. — Мне казалось, что…
— Да, знаю, — подтвердила Винтер. — Что будет, как в опере. Взмахнешь клинком — и противник падает замертво. И разве что пятнышко театральной крови у тебя на руках.
Она глянула на пол. Трупы солдат давно оттащили в сторону, но на каменных плитах до сих пор отчетливо видны были смазанные красно-бурые пятна.
Впрочем, сколько бы крови ты себе ни воображала — на деле ее всегда намного больше.
— Я думала, убить человека… труднее.
— Я знаю.
— Ты пыталась отговорить меня. — Кит открыла глаза. — Спасибо.
— У меня же не вышло.
Девушка устало пожала плечами.
— По крайней мере, ты старалась, а это уже кое–что.
— Ну что ж, — прозвучал позади них голос Расинии. — Ты все понял?
— Я все понял, Принцесса, — отозвался Дантон. — А потом…
— Потом, Дантон, ты получишь все, чего только пожелаешь, — заверила она, покосившись на Винтер и Кит. — Но сейчас этим людям не терпится услышать твою историю.
— Ладно.
Дантон поднялся на ноги. Расиния оправила спереди его заскорузлую рубаху, наскоро поддернула манжеты и отступила.
И тогда Дантон — преобразился.
Это было потрясающее зрелище. Он расправил плечи, переступил, небрежно провел рукой по волосам. Мгновенье назад это был добродушный простак — на взгляд Винтер, почти слабоумный. Сейчас его глаза загорелись вдохновенным огнем, и каждый жест был исполнен осмысленности. Капитан Д’Ивуар отступил в сторону, и оратор, поднявшись на стол, воздел руки, призывая к тишине. К изумлению Винтер, он получил желаемое — во всяком случае, насколько способна сохранять тишину такая огромная толпа. Возгласы и споры погасли, словно свечи на ветру, и Дантон окинул взглядом переднюю.
— Рекомендую спуститься на пару ступенек вниз, — проговорила Расиния, обращаясь к Винтер. — Через минуту сюда хлынет толпа.
Винтер и Кит на несколько шагов отошли от дверного проема, и Расиния присоединилась к ним. За ней неотступно следовала Роза, до сих пор державшаяся так тихо и незаметно, что Винтер совсем забыла о ее присутствии.
— Ты и впрямь думаешь, что он сумеет их убедить? — шепотом спросила она.
— Считай, что это наитие, — отозвалась Расиния.
— Братья! — начал Дантон. — И воистину, разве не братья все мы здесь, в этом мрачном подземелье? Я обращаюсь к вам…

* * *

С ревом воодушевления освобожденные хлынули но лестнице, точно бурный поток, прорвавший плотину. Миновав кучку жандармов, что обороняли спуск, этот поток с мощью приливной волны обрушился на солдат Конкордата. Те, чьи мушкеты были заряжены, открыли огонь, и несколько человек упали замертво, но для гигантского зверя, какого и представляла собой толпа, эти потери были все равно что булавочные уколы. Врагов в черных шинелях опрокинули, смяли, разоружили и, подхватив множеством рук, торжествующе уволокли вниз, в тюремные камеры, а человеческий вал между тем устремился к наружным дверям башни.
Гибель капитана Росса и грозный гул мятежников, скопившихся во внутреннем дворе, и до того изрядно подорвали дух солдат Конкордата на баррикаде. Грохот перестрелки на лестнице встревожил их, а единый многоголосый гул, неуклонно катившийся снизу, усилил эту тревогу. Некоторые из них обернулись, пытаясь разглядеть, что происходит, и лишь у немногих хватило присутствия духа, чтобы спустить курок. Никому даже в голову не пришло развернуть дулом к лестнице громоздкую, заряженную картечью мортиру, а когда и пришло, было уже слишком поздно. На баррикаду обрушилась разъяренная толпа.
Женщины оседлали поверженных солдат и не давали тем шевельнуться, покуда их не скрутят как подобает; дети постарше деловито шныряли вокруг, собирая брошенные мушкеты. Десятка два мужчин ухватили и подняли громадный железный брус, запиравший вход изнутри. Дверь распахнулась, и стали видны изумленные осаждающие, которые сгрудились вокруг тарана с оружием наготове в ожидании вражеской вылазки либо коварного трюка.
Через пару минут обе толпы смешались. Ликующие крики расходились от дверей башни, словно круги на поверхности пруда от брошенного в воду камня; скоро весь остров был охвачен хриплым торжествующим ревом множества глоток, и к нему то и дело примешивались хлопки победных выстрелов в воздух.
Вендр пал.

Глава пятнадцатая

Расиния

— Рас!
— Ко…
Расиния не успела выговорить имя до конца. Кора с разгона врезалась в нее — едва не вышибла дух! — и так крепко стиснула в объятьях, что и не вздохнешь. С минуту Расиния терпеливо сносила такое обхождение, но в конце концов похлопала девочку по плечу, намекая, что недурно бы ослабить хватку. На самом деле она вовсе не нуждалась в дыхании, но вести разговор, не набрав воздуха в легкие, прямо скажем, затруднительно.
— Кора! — выдохнула принцесса, когда наконец получила такую возможность. — Ты в порядке?
— Более или менее, — отозвалась девочка, все так же уткнувшись ей в плечо. — Когда нас вязали, не особенно церемонились.
Они не… — Расиния запнулась, не решаясь договорить, и Кора ободряюще сжала ее руку.
Все хорошо. «Черные» угрожали некоторым женщинам расправой, но ничего у них не вышло, капитан Д’Ивуар заменил их своими жандармами.
— Хвала господу! — Несмотря на уверения Абби, Расинию преследовали кошмары о том, как, захватив каземат, они обнаруживают там лишь груды изуродованных трупов. — Ты видела Сартона? Мы слышали, его тоже забрали.
Видела только что. — Кора скорчила гримаску. — Шныряет по старым тюремным ярусам. Там полно приспособлений для… в общем, для всяких неприятных дел. Ты же знаешь, Сартон без ума от любых механизмов, для чего бы они ни предназначались.
— Знаю. — Губы Расинии дрогнули в мимолетной улыбке, но она тут же помрачнела. — Кора…
— А как наши? — Кора наконец подняла голову. Волосы ее были всклокочены, глаза покраснели и припухли от недавних рыданий, но следы слез уже высохли. — Их тоже арестовали?
Мауриск внизу, вероятно, с кем–нибудь дискутирует. Фаро тоже там. Бен… — Расиния на миг прикрыла глаза. — Бен погиб.
Кора все так же ее обнимала, но при этих словах отчаянно вцепилась пальцами в ее блузку.
— Ты… ты уверена, что он…
— Я была с ним. Он спас мне жизнь. — Ложь, конечно, но при таких обстоятельствах — ложь во благо. — Агенты Орланко пытались убить нас обоих.
— Бен… — Кора судорожно сглотнула. — Боже мой! Мне и в голову не приходило, что все это обернется так  ужасно!
Болезненный ком вины подкатил к горлу.
— Мне тоже, — с трудом пробормотала Расиния. — Мне тоже.
Наступило долгое молчание. Наконец Кора разомкнула объятия и отодвинулась на шаг. Сейчас они находились в одной из комнат башни Вендра, давно заброшенной и почти пустой — из обстановки лишь пыль, ветхий от древности стол да кресла. Расиния отошла к одному из них и осторожно уселась, внутренне готовая к тому, что оно рухнет под ее весом. Кресло страдальчески заскрипело, но выдержало.
— Так что же все–таки произошло? — спросила Кора. — Охранники были не слишком разговорчивы. Сказали только, что тюрьму осаждает огромная толпа.
— Арестовали Дантона, — ответила Расиния. — Сделали это, полагаю, жандармы, но потом Конкордат, видимо, решил, что настала пора избавиться от недовольных. Людей хватали по всему городу.
— Это я знаю, — отозвалась Кора. — Я была в той самой церкви в Старом городе. Когда на улице появились шпики, мы отправили всех выбираться через черный ход. Я решила попытаться поговорить, но дверь выбили ногами и скрутили меня, не дали и слова сказать.
Расиния кивнула.
— Конкордат явно знает о нас. Что ж, рано или поздно это должно было случиться. Я только не думала, что Последний Герцог решится устроить такое. Казалось бы, в уме ему не откажешь.
— Но откуда же взялись все эти бунтовщики?
— Отовсюду. Женщина по прозвищу Чокнутая Джейн привела громадную толпу из Доков, потому что схватили кого–то из ее друзей. Я отправилась в Дно и помогла Мауриску поднять студентов и сочувствующих. А уже после начала осады люди стекались к нам сами по себе, со всех сторон. Сейчас здесь, наверное, добрая половина города.
Кора лишь покачала головой. И глянула на узкую бойницу в стене, откуда уже пробивался слабый предутренний свет, только сейчас ставший видимым в чадных отблесках свечей.
— Уже почти утро, — заметила она. — Что же будет дальше?
— Не знаю, — ответила Расиния.
Больше всего ей сейчас нужно было одно — время. Чтобы остыть и трезво оценить пережитое, собрать воедино рассыпавшийся кружок и составить четкий план действий. Чтобы привести в порядок собственные мысли. Чтобы, наконец, достойно оплакать Бена. Вот только так же отчетливо Расиния понимала: именно времени у нее нет и не будет. Можно собрать на улицах половину города, но надолго ли удастся ее там удержать? Что–то происходит, и хочет она того или нет — происходит именно сейчас.
«Если мы не возьмем дело в свои руки, этим займется кто–то другой».
Падение тюрьмы вызвало всеобщее ликование, но ярость в толпе кипела по–прежнему. И одному богу известно, что творится сейчас в Онлее. Если отец скончался, Орланко во что бы то ни стало попытается захватить власть. Слишком много вероятностей, слишком много переменных величин. Может, оставить распоряжаться здесь Кору и Мауриска, а самой…
В дверь постучали. Кора вздрогнула и стремительно развернулась.
— Это я, — прозвучал голос Сот.
— Войди, — отозвалась Расиния.
Девочка удивленно глянула на нее, но промолчала. Сот бесшумно скользнула в комнату и плотно закрыла за собой дверь. Расиния усталым жестом указала им друг на друга:
— Сот, это Кора, ты ее знаешь. Кора, это Сот. Она… э-э… мой агент. Работала с нами с самого начала. Я доверяю ей свою жизнь.
«По крайней мере, то, что можно назвать моей жизнью».
— Если бы не она, мы не смогли бы захватить Вендр.
Кора насупилась, но затем учтиво поклонилась Сот:
— В таком случае я даже не знаю, как тебя благодарить.
— Меня не нужно благодарить, — сказала Сот, наградив Расинию выразительным взглядом, который сулил не слишком приятный разговор в скором будущем. — В конце концов, это входит в мои обязанности.
— Кем же ты служишь? — с любопытством спросила Кора.
— Камеристкой, — ответила Расиния, и Сот подавила усмешку.
Кора поглядела на одну, затем на вторую и лишь покачала головой.
— Внизу собираются созвать большой совет, — сообщила камеристка. — Нечто в духе тезисов из твоей Декларации.
— Кто приглашен? — деловито осведомилась Расиния.
— Все, кто входил в прежний совет, плюс ты, Чокнутая Джейн, кое–кто из ее сподвижников, капитан Д’Ивуар и несколько представителей купечества. В толпе всякой твари по паре, и каждый требует себе место за столом. — Сот мгновение помолчала. — Они хотят, чтобы Дантон произнес речь.
— Это можно устроить, — согласилась Расиния. — Мне только надо наметить, что именно он должен сказать.
— Но вначале, — продолжала Сот, — необходимо обсудить еще кое-что.
— Обсудить?
— Да, всем нам. — Лицо Сот потемнело. — Всему кружку. Наедине.

* * *

Всходило солнце, но в утреннем свете плывшие по небу облака обернулись тяжелыми грозовыми тучами. Словно вражеская армия, нахлынули они на город, погружая его в зловещий сумрак. Было все так же сухо и жарко, но ветер, порывами хлеставший парапеты Вендра, отчетливо пах скорым дождем. Отдаленный тревожный рокот катился над рекой, будто на том берегу отрывисто порявкивали пушки.
Расиния сидела на парапете, привалившись спиной к зубцу крепостной стены и беспечно болтая ногой над рекой и каменными клыками далеко внизу. Рядом стояла Кора — по крайней мере, в те редкие моменты, когда ей удавалось спокойно постоять на месте. В основном она нервно расхаживала, скрестив руки на груди и крепче обхватывая себя при особенно сильных порывах ветра. Сот между ними была невозмутима и совершенно бесстрастна.
Постепенно, один за другим, появились остальные заговорщики. Глаза Мауриска ввалились от усталости, но на лице его было написано ликование. Фаро ухитрился успеть переодеться и теперь снова щеголял в наряде придворного модника, включая парадную рапиру у пояса. Бодрый и полный энергии, в отличие от Мауриска, он все время поглядывал то иа Расинию, то на Сот. Последним прибыл Сартон. На нем тяготы заключения, похоже, нисколько не отразились.
— В чем дело, Рас? — нарушил молчание Мауриск. — У меня хлопот по горло. Сегодня вечером заседание совета.
— И кто это такая? — осведомился Фаро, тыча пальцем в Сот.
— Это Сот, — пояснила Расиния. — Она, если можно так выразиться, внештатный член нашего кружка.
Фаро оторопело моргнул.
— Внештатный? Что это значит?
— Это значит, — сказала Сот, — что я работаю на Расинию, но остаюсь неизвестной для всех других. Помогаю сбивать Конкордат с нашего следа.
Мауриск потемнел.
— Да уж, нечего сказать, отменно ты с этим справилась.
— Мне это не нравится, — заявил Фаро. — Рас, тебе не следовало оставлять нас в неведении. Действуя втайне, ты, по сути, подставила всех нас под удар. Если ты что–то замышляешь, мы имеем право об этом знать.
— Я доверяю Сот, — парировала Расиния. — Я знаю ее дольше, чем любого из вас.
— Зато я  ее совсем не знаю, — мрачно заметил Мауриск. — Фаро прав. Почему ты нам ничего не рассказала?
— Потому, — ответила ему Сот, — что я работаю на Расинию. И моя работа — ее охранять. В том числе и от любого из вас.
После этих слов наступила долгая тишина. Кора отвернулась и, отойдя к внутреннему краю парапета, устремила взгляд во двор, где по–прежнему толпились люди. Сартон все так же неотрывно смотрел в небо — зато Расиния, Мауриск и Фаро быстро переглянулись.
— Вот уж это  совсем не нравится мне,  — бросил Мауриск и, сделав шаг, встал прямо перед Сот. — На что ты намекаешь?
— И, кроме того, — добавил Фаро, шагнув вслед за ним, — с какой стати мы должны тебе верить?
Заворчал гром.
— Вот оно! — воскликнул вдруг Сартон. — Молния!.. Извините, — опомнился он, — знаете, как это бывает, когда вгрызаешься в з-задачу. Я долго рассматривал здешние приспособления, и мне кажется…
Он осекся, лишь сейчас осознав, что творится неладное. Сот кашлянула.
— Я ни на что не намекаю, — проговорила она. — Я попросила вас всех собраться здесь, так как предыдущей ночью получила веские доказательства: один из вас — осведомитель Конкордата.
Мауриск фыркнул:
— Если бы среди нас был лазутчик Конкордата, неужели б мы так долго продержались на свободе?
— Я не сказала, что этот человек служил Конкордату с самого создания кружка. Это началось не так давно, возможно, после беспорядков, связанных с банкротством Второго доходного. Именно тогда Дантон стал представлять нешуточную угрозу власть имущим. Я могу только предполагать, что Последний Герцог начал искать разгадку смуты… и нашел, из кого выжать нужные сведения.
Фаро гневно сверлил Сот взглядом, сжимая рукоять рапиры.
— И тебе даже в голову не пришло сообщить нам об этом сразу? — Он оглянулся на Расинию. Бен погиб из–за того, что мы понятия не имели: Конкордат напал на наш след! Если, конечно, верить тому, что она говорит…
— Это справедливый вопрос, Сот, — заметила Расиния.
«Могла бы, по крайней мере, рассказать мне».
Я молчала, так как у меня не было полной уверенности. Ни один тесный, немногочисленный кружок не может существовать без доверия друг другу. Одно голословное обвинение оказалось бы губительным для вас, и я не хотела идти на риск, пока не узнаю имя осведомителя наверняка.
Она быстро глянула на Расинию:
Если это решение стало причиной смерти Бена, я готова признать свою вину.
— Ни единому слову не верю! — заявил Мауриск. Отвернувшись от Сот, он отошел на пару шагов — и снова круто развернулся к ней. — Последний Герцог был бы счастлив, если б мы сейчас схлестнулись друг с другом. И насколько я могу судить…
— Сот не служит Конкордату! — перебила Расиния. — Вот уж в чем я совершенно уверена!
— Это ты  так говоришь, бросил Фаро. Он все так же стоял вплотную к Сот, почти лицом к лицу. — Но ведь именно ты с самого начала и утаила от нас правду! И с какой же стати мы должны верить твоим словам?
Сартон деликатно кашлянул.
— Если раньше ты молчала потому, что не знала н-наверняка, — обратился он к Сот, — а с-сейчас рассказала, из этого л-логически следует, что т-теперь ты з-знаешь все. — Новый раскат грома почти заглушил его мягкий, запинающийся голос. — Откуда?
Гарнизоном Конкордата в Вендре командовал капитан Джеймс Росс, — ответила Сот. — Он содержал свой архив в отменном порядке. Но, как и многие сотрудники Конкордата, не стремился соблюдать устав, который предписывает не хранить шифровальные книги там же, где и зашифрованные документы.
Не слишком ли много ты знаешь о том, как… — начал Фаро, но Мауриск перебил его на полуслове:
— Ты смогла прочесть бумаги Росса?
— Не все, но достаточно, чтобы убедиться в своей правоте.
— И там… — голос Мауриска дрогнул, — там есть имя осведомителя?
— Да. Последний Герцог хотел быть уверенным, что того не прихватят при повальных арестах.
— Быть не может, — пробормотал Фаро, — чтобы ты принимал всерьез все эти…
Вжик — его рапира молнией вылетела из ножен. Такой прыти Расиния не ожидала.
И все же Сот оказалась проворней. Ее рука резким движением перехватила его, пальцы их сплелись, точно у влюбленной парочки на прогулке, а затем произошло нечто неуловимое, но явно болезненное. Фаро выронил рапиру и дернулся прочь, но цепкая Сот рывком вернула его на место. Ее левая рука вынырнула из–за пояса, и в ней блеснул узкий длинный кинжал.
— Что ж, — сказала она, — теперь, надеюсь…
— Сот, — негромко перебила Расиния.
Прозвучал отчетливый щелчок. Лишившись рапиры, Фаро свободной рукой проворно выхватил из кармана другую опасную игрушку — короткоствольный пистолет. Большим пальцем отведя курок, он прицелился Расинии ровно между глаз.
— Ты должна ее охранять! — сдавленным от боли голосом проговорил Фаро. — Так ведь? Тогда отпусти меня!
Сот коротко, в упор глянула на Расинию. Та выразительно приподняла брови и едва заметно кивнула.
«Пусть лучше целится в меня, чем в кого–то другого».
Часть ее до сих пор пыталась осознать чудовищное открытие: Фаро, по сути, подписал смертный приговор Бену, — но разум работал четко и хладнокровно. «Все, что мне сейчас нужно, — вынудить его спустить курок». Шанса перезарядить пистолет у него не будет. Расиния собственными глазами видела, как Сот с расстояния в добрых двадцать ярдов броском кинжала рассекает надвое зеленый листок, а при ней всегда спрятано не меньше полудюжины таких кинжалов. Ну же, мысленно подгоняла она Фаро, ну же, решайся…
Сот медленно разжала пальцы и выпустила его. Он тут же отступил, все так же целясь в Расинию, и встал спиной к каменной, высотой по пояс, стенке парапета.
— Тебе не уйти отсюда живым, — заметила Расиния непринужденным тоном, будто ведя светский разговор. И услышала, как Мауриск со свистом втянул воздух, как потрясенно пискнула где–то позади Кора. — Ты ведь это понимаешь, верно?
— Черта с два! — Фаро грубо схватил ее за руку и приставил дуло пистолета к затылку. — Ступай к люку. Живо.
Свои слова он сопроводил увесистым тычком, но Расиния даже не шелохнулась.
— А потом?
Потом я оставлю всех вас здесь, наверху, запру дверь снаружи и покину Остров прежде, чем кто–нибудь поднимется и выпустит вас.
Он снова толкнул Расинию, и, когда она не двинулась с места, добавил почти с мольбой:
— Ну же, Рас, не упрямься! Пойдем со мной, и никто не пострадает.
— А как же Бен? — тихо спросила Расиния. — Он погиб, потому что ты  сообщил Орланко, где нас искать.
— Но я же не знал, что его убьют! Да и с Беном ничего не случилось бы, если б вы не вздумали сопротивляться!
— Рас… — негромко проговорил Мауриск. — Он прав. Мы разберемся с мерзавцем позже. Не стоит тебе из–за этого рисковать жизнью.
— Рас, не надо! — тонким испуганным голосом вскрикнула Кора.
— Скажи, Фаро, — неумолимо продолжала Расиния, — сколько им это стоило, купить тебя? Чем они заплатили — парой новых сапог? Или модной шпагой, до которых ты такой охотник?
— Замолчи! Шевелись, черт тебя возьми!
Фаро дернул ее за руку, пытаясь увлечь за собой, но она расслабила ноги и как бы безвольно обмякла, прислонившись к парапету, лицом наружу, так что Фаро пришлось привалиться к ней сзади. Колени ее уперлись в камень, ноги заскользили по плитам, и Расиния почувствовала, что вот–вот потеряет равновесие.
— Рас! — отчаянно взвизгнула Кора.
Она свободной рукой оперлась о парапет.
— Сколько тебе заплатили, Фаро?
— Да что ты вытворяешь, мать твою?!
Он отступил на шаг, рывком развернул ее лицом к себе, а затем, все так же цепко сжимая запястье, толкнул к стенке. Теперь дуло пистолета упиралось ей в лоб.
— Ты что, добиваешься, чтобы тебя пристрелили?
«Более или менее».
Расиния усмехнулась.
— Сколько?
Они взяли моих родных!  — прошипел Фаро сквозь стиснутые зубы. И сильнее вдавил дуло пистолета в ее лоб — от толчка она едва не качнулась назад, в пустоту. — Отца, маму, сестер — всех! И сказали, что, если стану упрямиться, мне пришлют их изрезанными на кусочки! Как я должен был поступить? Клянусь Спасителем — как?!
Он крепко зажмурился, пытаясь сморгнуть слезы. Пора, решила Расиния. Вряд ли подвернется более удобный случай.
Она вскинула свободную руку, обхватила запястье Фаро, весом своего тела увлекая его к краю. И одновременно с силой саданула коленом в пах. От такого удара он сложится пополам, и тогда можно будет оттолкнуть пистолет прежде, чем он успеет выпалить ей в лоб.
По крайней мере, так она себе это представляла.
Уже нанося удар, Расиния ощутила неладное. Колено ее, нацеленное между ног Фаро, угодило в нечто неожиданно твердое…
«Ножны!»
Растреклятые ножны его растреклятой рапиры, так некстати развернувшиеся вместе с ним…
Обшитые тканью деревянные ножны затрещали, приняв на себя всю силу ее атаки. Расиния цепко сжимала запястье Фаро, но пистолет оставался все так же прочно прижат к ее лбу, и у нее не хватало силы оттолкнуть его. Она видела, как Фаро открыл глаза и опять зажмурился, — замедленно, словно во сне, — и его указательный палец дернулся на спусковом крючке. Курок упал, высекая искру на полке, а затем…
Выстрел в голову Расиния испытала впервые. Как будто невидимая длань сгребла ее волосы и немилосердным рывком дернула назад. В тот же миг все ее туловище онемело, а руки и ноги попытались охватить, оплести его — так малыш безотчетно охватывает ладошкой ободранную до крови коленку. Поскольку колено самой Расинии, угодив между ног Фаро, застряло в ножнах, а пальцы сжимали его запястье, этим бессознательным движением она опрокинула его на себя.
Что–то жестко царапнуло пониже поясницы. Взвился страшный, пронзительный крик… «Кора, это Кора»… а затем на нее с головокружительной быстротой понеслось темнеющее небо. Словно тугой комок рванулся наружу из живота, и она поняла, что падает в пустоту.
Ощеренный камнями берег лежал далеко внизу. Расиния успела выпустить Фаро и оттолкнуть его от себя. Она смутно надеялась — насколько способен надеяться мозг, превращенный в месиво сукровицы и костных обломков, — что сумеет упасть в воду, подальше от крепостной стены, но, перевернувшись в воздухе лицом вниз, увидела: рассчитывать не на что. Основание стены переходило в полосу камней, и внизу их слегка обкатали речные волны, но выше, над водой, они были безжалостно острыми.
«Ох ты, черт. Сейчас мне будет больно».

* * *

Оказалось, Расиния все же способна  потерять сознание. Для этого только и нужно было, чтобы пистолетная пуля пробила ее мозг, а падение с высоты в сотню футов расплескало его кровавыми ошметками по прибрежным камням.
Ей всегда хотелось самой испытать явление, о котором порой рассказывают тонувшие и чудом спасенные моряки: душа отделяется от тела и, воспарив над плотской оболочкой, слышит призывный хор небесных голосов. Это дало бы ответ па кое–какие вопросы, порожденные ее посмертным существованием. Однако же либо несчастные моряки бессовестно лгали, либо Расинии не полагалось хора ангелов. Впрочем, и полчища демонов ее тоже не поджидали. Было только… ничто,  провал в памяти с того самого мгновения, когда она рухнула на камни. Немного похоже на внезапное пробуждение, но без той отрадной бодрости, что наступает после крепкого глубокого сна.
Сущность, обитавшая в ней, уже истово трудилась, затягивая раны и наращивая потерянную плоть. Слепая бездумная решимость этих действий напоминала о семье муравьев, которая раз за разом упорно восстанавливает муравейник, растоптанный слишком любознательным сорванцом. Ни осознанной цели, ни умысла — один бессознательный животный отклик.
К примеру, сущность неспособна была понять, что угодила в тупик. Тело ее хозяйки застряло на самом краю каменистой полосы, опоясавшей основание Вендра. Голова и плечи находились под водой, а ноги неприличнейшим образом торчали в воздухе. Легкие заполнились грязной речной водой, сердце в груди до сих пор не билось. Однако переломанные в падении кости уже приведены были в порядок, и Расиния с грехом пополам могла двигать руками. Ощупав лицо, опа обнаружила па лбу гладкий, размером с монету, островок новой кости, со всех сторон окруженный постепенно нарастающей и смыкающейся восстановленной кожей.
Впрочем, все это были пустяки по сравнению с тем, почему ее тело застряло в прибрежных камнях. Зрение пока не восстановилось, пришлось прибегнуть к осязанию. Острый каменный зубец, выдавленный наружу неким подводным катаклизмом, при падении воткнулся в живот Расинии, нанизав ее на себя, словно пойманную гарпуном рыбину. Покачиваясь в едва уловимом течении речных струй, она чувствовала, как зазубренный камень трется о ее нижние ребра. Сущность со всем усердием трудилась над разорванной этим вторжением плотью, однако стащить ту с зубца ей было явно не под силу.
«Что ж, придется действовать самой».
С минуту Расиния подергала ногами, пока окончательно не убедилась: с их помощью ничего не добьешься. Руками она могла дотянуться до камня, но он был такой скользкий, что не ухватишься как следует, и вдобавок чересчур острый. Все неуклюжие попытки освободиться привели лишь к ободранным до крови ладоням, и сущность тотчас, — надо полагать, подавив вздох досады, — принялась залечивать ссадины.
И что теперь? Не болтаться же ей здесь до скончания времен! Наверняка есть люди, которые зарабатывают себе на жизнь, убирая с городских улиц бесхозные трупы. Рано или поздно кто–нибудь заметит тело, торчащее вверх ногами под самой стеной Вендра. Заметит и отправит сюда лодку. Тогда–то и обнаружат, что на каменном зубце висит, задрав к небу аристократический зад, не кто иной, как наследная принцесса Вордана. Пожалуй, от такого–то открытия безвестного бедолагу удар хватит на месте.
Впрочем, неважно. Сот доберется сюда первой.
Некоторое время Расиния висела не шевелясь. Зрение понемногу возвращалось к ней, но смотреть было не на что — одни только темные воды реки Вор. Пряди волос причудливой сетью окружали ее голову, то и дело колыхались в едва ощутимом течении реки. Что–то чувствительно ткнулось в ногу сквозь прореху в штанине. Стервятник, решила Расиния и наугад лягнула, чтобы показать, что еще жива. Ну… по крайней мере, теоретически.
Неподалеку что–то плюхнулось в воду. Расиния повернула голову, но сквозь речную муть сумела различить лишь тень, скользящую вдоль камней. Несколько секунд спустя тень оказалась рядом, проворные руки бережно ощупали ее тело и обнаружили каменный вертел, на который оно было насажено. Тогда неизвестный крепко ухватил ее с двух сторон от злосчастного камня и потянул вверх. Грязная вода хлынула в сквозную рану, а навстречу ей полилась густая темная кровь. Расинии представилось, как обитающее в ней нечто снова вздохнуло — на сей раз с облегчением — и принялось деловито штопать изодранные внутренности.
Неизвестный оттолкнул ее от камней, и уже кто–то другой, поймав за руки, потащил к себе. Действуя слаженно, они сумели перевалить ее через низкий борт лодки и уложить на дно. Расиния не шевелилась, вода стекала с нее грязными ручьями. Лодку ощутимо качнуло, когда следом перебрался через борт неведомый пловец.
Положение было затруднительное. До поры до времени можно притворяться мертвой. Может, один из этих двоих — Сот, но, может, и нет, а Расиния не осмеливалась открыть глаза и проверить. Она предпочла лежать смирно, чувствуя, как неуклонно восстанавливается изувеченное тело, и надеялась, что рано или поздно кто–нибудь из этих двоих заговорит.
Ждать пришлось долго. Грозные стены Вендра остались далеко позади, вокруг неспешно катились обширные воды реки Вор, а в лодке стояла все такая же тишина, нарушаемая лишь мерным плеском весел. Наконец затих и он, и тогда чьи–то сильные руки, взяв Расинию за плечи, перевернули ее на спину, чтобы она смогла взглянуть на своих спасителей.
— Ваше высочество, — проговорил Янус бет Вальних, — должен со всей прямотой сказать: выглядите вы неважно.
Расиния села, хлюпнув промокшей насквозь одеждой, и огляделась. Крохотная гребная шлюпка, в которой они находились, явно не была рассчитана на троих. На корме с веслами в руках сидела Сот, упорно избегая встречаться с нею взглядом. На носу восседал Янус, в одной только белой рубахе и облегающих штанах — и промокший до нитки.
Принцесса открыла рот, собираясь что–то сказать, но исторгла наружу лишь тонкую струйку речной воды. Тогда она подняла палец, жестом показывая, что с разговором придется обождать. Янус серьезно кивнул. Расиния перегнулась через борт, и ее вырвало смесью воды и крови. Продолжалось это намного дольше, чем она ожидала. Наконец ей стало чуть полегче, и, снова повернувшись к Янусу, она сделала пробный вдох. Сущность щекочущей волной прошлась по легким, исправляя последствия долгого пребывания иод водой. Сердце нервно дернулось, а затем неохотно забилось в привычном ритме — словно древняя колымага, со скрипом покатившаяся по прежней колее.
— Это… — начала Расиния и остановилась, чтобы выплюнуть за борт очередную порцию воды, — скоро пройдет. Пройдет.
— Полагаю, вы полностью восстановитесь?
— Надеюсь.
Расиния чувствовала легкое головокружение — то ли оттого, что ее все–таки спасли, то ли сущность не сотворила еще достаточно крови, чтобы целиком возместить потерянное. Она окинула взглядом изодранную в клочья блузку и со вздохом добавила:
— Вот только эта одежда свое отслужила.
По губам Януса скользнула беглая улыбка.
— Что ж, — сказал он, глянув на Сот, — в таком случае плывем назад, к Северному берегу.
— Погодите! — воскликнула Расиния, когда весла снова врезались в воду. — Я должна вернуться в Вендр! Меня…
— Считают убитой, — перебил Янус. — Мисс Сот любезно сообщила мне обо всем, что там произошло. Ваше воскрешение из мертвых вызовет по меньшей мере подозрения, если не хуже.
— Сообщила? Вот как?
Расиния наконец перехватила взгляд своей камеристки, и взгляд этот красноречиво говорил: «Потом объясню». Она помотала головой:
— Я могу… что–нибудь придумать. Чудесное спасение или что–то в этом роде. Неважно. Мне надо…
— Уже не надо, — сказал Янус. — Дела пошли не совсем так, как задумывалось, однако результат вполне приемлем. Вам больше незачем оставаться здесь.
«Да кто ты такой, чтобы мне это заявлять?»
Мысли ворочались с трудом, словно мозг еще не до конца оправился от потрясения.
«Он явно знает, чем я занималась. Откуда? Как много рассказала ему Сот?»
— Кроме того, — продолжал Янус, — ваше присутствие настоятельно требуется в Онлее. Начался следующий акт драмы.
Расиния судорожно сглотнула. Во рту стоял привкус крови и речной воды. Слова Януса могли означать только одно.
— Мой отец?..
С величайшим прискорбием вынужден сообщить вам: король скончался. Профессор Индергаст сделал все, что было в его силах, однако организм его величества оказался чересчур изношен, чтобы вынести очередную операцию. Он умер на рассвете, в первые часы утра.
— Понимаю, — пробормотала Расиния.
Сколько месяцев прожила она, каждый день ожидая услышать именно это известие, — и все же сейчас се словно ударили стальным кулаком под дых.
«Отец умер. Умер…»
— Об этом уже объявлено?
— Пока нет. Герцог приложил все усилия, чтобы не допустить огласки. Впрочем, надолго его стараний не хватит.
Расиния кивнула, пытаясь собраться с мыслями. В голове колыхался бессвязный туман.
Янус низко, насколько мог, склонил голову.
— Будучи ворданайским дворянином, я некогда присягал в верности вашему отцу. И так же ныне я приношу присягу вам. Я, Янус бет Вальних, восьмой граф Миеран, клянусь служить Расинии, королеве Вордана, и защищать ее даже ценой своей собственной жизни.
Знакомые, сотни раз слышанные слова — Расиния не единожды была свидетельницей того, как подданные присягали ее отцу. И все же  сейчас присяга эта прозвучала с особой, пугающей торжественностью, и озноб, охвативший Расинию, был порожден не стылым речным ветром и не мокрой насквозь одеждой.
«Даже ценой своей собственной жизни».
Бен и Фаро уже заплатили эту цену, и одному богу ведомо, скольких людей постигла та же участь.
«И скольких еще постигнет до того, как мы одержим победу».
— Вы правы, — сказала Расиния, тряхнув головой.
Перед ее мысленным взором промелькнули лица. Насупленный Мауриск. Сартон, целиком погруженный в книги. Всхлипывающая Кора. Бен, на предсмертном вздохе признавшийся в своей неразделенной любви…
— Вернемся в Онлей.
«И вам еще многое, очень многое предстоит объяснить».
Высоко в небе раздались оглушительные раскаты грома, и спустя мгновение хлынул дождь.

Часть четвертая

Орланко

Архиепископ Истинной церкви Вордана был крупный рыхлый толстяк в обширной ослепительно–алой мантии с обильной вышивкой и драгоценными застежками, которая причудливыми складками окутывала его пухлые телеса. Он похож на цветок, подумал герцог Орланко, на гигантский ядовитый цветок такие растут в южных джунглях, источая вонь тухлого мяса. Явственный мурнскайский акцент его был особенно заметен в том, как он ожесточенно, почти плюясь, произносил твердые «к».
— Собор набит до отказа моей устрашенной паствой! — говорил он. — Несчастные бежали, спасаясь от ужасов бунта, и то, что рассказывают они, чудовищно, поистине чудовищно! Чернь разрушает храмы Истинной церкви, разграбляет золотую утварь, жжет в кострах иконы! Священников Истинной церкви забивают до смерти, а затем глумятся над трупами и развешивают их на фонарях! Шайки бунтовщиков скопом, прямо на улицах насилуют знатных женщин!..
Лицо архиепископа побагровело под стать его ослепительному одеянию, и казалось, он вот–вот лишится чувств. Речь подхватил борелгайский посол Иханнес Пульвер–Монсангтон, что обливался потом в дорогих мехах:
— До меня также дошли эти рассказы. И что же мы слышим теперь? Вендр, чью оборону возглавлял капитан жандармерии, пал под натиском бунтовщиков! Дантон, этот архидемагог, и его приспешники вырвались на свободу, и их банды вольготно рыщут по всему городу!
Орланко обвел взглядом стол кабинета. Граф Торан оцепенело молчал, а Рэкхилл Григ завороженно таращился на Иханнеса, словно голодный попрошайка на ломоть сочной говядины. Кресло министра государственных дел, как всегда, пустовало, а на месте министра юстиции неловко ерзал коренастый толстячок в зеленом мундире лейтенанта жандармерии.
Именно это обстоятельство более всего тревожило Последнего Герцога. Куда, черт возьми, подевался Вальних? Наивно было бы надеяться, что этот субъект свернул себе шею, оказавшись в гуще бунта, — пускай даже капитан, которого в Вендре захватили мятежники, и был именно его ставленником. Нет, он жив и все так же строит козни. А ему, Орланко, надо действовать, причем скоро: слухи о смерти короля, вопреки всем предосторожностям, уже просачиваются в город. Во дворце слишком много слуг, чтобы даже Конкордат мог надолго заткнуть им рты.
— Прежде чем… э-э… отбыть, — проговорил лейтенант, — капитан приказал мне любой ценой обеспечить безопасность собора и восточной части Острова. Кроме того, мы разместили свои заставы на всех мостах Северного берега.
— Мои аналитики полагают, что число мятежников составляет по меньшей мере двадцать тысяч, — заметил Орланко с едва скрываемым презрением. — Если все они двинутся штурмовать мосты… Неужели вы, лейтенант, в самом деле считаете, что ваши люди сумеют их остановить?
— Ваша светлость, — ответил лейтенант, — мои люди сделают все, что только будет в их силах. До тех пор, пока мы не получим дальнейших указаний от капитана или от милорда Миерана.
— Не хочу обидеть наших бравых парней в зеленом, — вмешался Торан, — но жандармерия очевидно не способна справиться с кризисом. Мы должны вызвать регулярные войска.
Эти слова надолго повисли в наступившей тишине. Орланко окинул взглядом всех, кто находился в зале: других членов кабинета, двоих иностранцев, скромную вереницу придворных, что терпеливо дожидались возможности обратиться к кабинету со своими ходатайствами. Герцог подозревал, что почти все эти люди думают сейчас об одном и том же.
Миновало без малого сто лет с тех пор, как полки королевской армии входили в столицу, — эта традиция неуклонно соблюдалась все годы правления четырех сменявших друг друга монархов. Последний раз, когда Фарус IV провел маршем через Старый брод свои победоносные легионы, стал началом гражданской войны и Великого Очищения. Ветви, усеченные теми недобрыми годами, — двоюродные деды и дядья, что погибли, приняв сторону короля либо мятежников, или же просто угодили в беспощадные жернова смуты, — имелись на обширном родословном древе у каждого из здесь присутствовавших (и немало еще было старинных семей, за участие в мятеже изничтоженных мстительным монархом подчистую, — в том числе четверо из пяти великих герцогов, чье происхождение уходило корнями во времена до явления Кариса).
У каждого, кроме Орланко, чьи предки приняли сторону победителя. Постепенно, один за другим, все взгляды в зале обратились к нему. Последний Герцог сдержанно откашлялся.
— Вы уверены, — проговорил он осторожно, — что армия успеет прибыть вовремя?
Торан энергично кивнул.
— Когда начались беспорядки, — сказал он, — я сразу почуял, что добром это не кончится, и сообщил в лагерь в Мидвейле, чтобы были готовы выступить в течение трех часов после получения приказа. От столицы до Мидвейла добрых сорок миль, но всадник может доскакать туда за день. Дорога на всем пути хорошая. Если отправить курьера через час, к завтрашнему вечеру в нашем распоряжении будут восемь сотен кирасир, а еще через день–два — шесть тысяч пехоты. Самое большее через три, если не прекратится этот треклятый дождь.
Иханнес перехватил взгляд Орланко.
— Восемь сотен тяжелой кавалерии — убедительный аргумент для его всемилостивейшего величества, что корона Вордана намерена сделать все необходимое для защиты борелгайских интересов.
Среди придворных пробежал одобрительный шепоток.
— Нелегко решиться на такой ответственный шаг, — медленно проговорил Орланко. Однако же, если самоотверженность нашего доблестного капитана жандармерии и не достигла никакой иной цели, она, по крайней мере, наглядно показала нам всю тяжесть нынешнего положения. И все же…
Он помолчал, как бы мысленно сверяясь с неким законодательным актом.
Насколько я помню, отдать королевской армии боевой приказ вправе один только король… или же регент?
— Если бы король сейчас мог говорить, — проворчал Торан, — он велел бы не цепляться за букву закона, когда речь идет о судьбе нации.
— Напротив, — возразил Орланко, — именно в такой момент необходимо строжайшее соблюдение всех правовых тонкостей, дабы впоследствии не возникло ни малейшего сомнения в законности наших действий. Не забывайте, милорд: нас будет судить история.
И опять наступила тишина. Орланко тщательно избегал смотреть на Рэкхила Грига, который именно ради этой минуты был подробнейше обработан и проинструктирован в Паутине. Здоровье он со временем поправит, но теперь уж наверняка не забудет, в чем его выгода. И в самом деле, Григ выступил как по команде.
— Милорды, — произнес он, — ответ довольно прост. Король недееспособен, а принцесса заперлась в своих покоях. На время чрезвычайного положения кабинету необходимо избрать регента. Я предлагаю его светлость герцога.
Торан метнул на него острый взгляд, затем медленно повернулся к Орланко:
— Регента?..
— Признаюсь, мне такой вариант не приходил в голову, — вкрадчиво протянул герцог, — но, если это нужно кабинету, я с готовностью приму на себя регентство до тех пор, пока его величество не оправится от болезни, или…
— Король умер, — прозвучал новый голос позади толпившихся в дальнем конце залы придворных.
Всколыхнулся возбужденный шепот, и в толпу зеленым клином врезались жандармские мундиры. Орланко поднялся на ноги, хотя при его скромном росте это отнюдь не добавило ему внушительности.
В чем дело? — вопросил он достаточно громко, чтобы перекрыть нарастающий ропот. — Кто это?
— Дорогу! — басовито гаркнул сержант жандармов. — Дорогу министру юстиции!
«Вальних».
Орланко изобразил натужную улыбку и опустился в кресло.
«Черт бы его подрал! Почему меня не предупредили?»
Всем шпионам Конкордата, размещенным в Онлее, было приказано сообщать о каждом шаге Вальниха, но, очевидно, он каким–то образом сумел от них ускользнуть. Резиденцию министра юстиции плотно окружали миерантаи — его личная гвардия, — и провинциальные вояки оказались дельными и возмутительно неподкупными.
Внутри стремительного клина зеленых мундиров шагали Вальних и еще один человек — сутулый, щуплый. Орланко похолодел, узнав профессора Индергаста.
«Как, черт возьми, он сумел выбраться из королевской опочивальни?!»
— Милорд Миеран, — проговорил он вслух. — Рад, что вы изыскали возможность присоединиться к нам.
— Прошу прощения, что задержался, — отозвался тот, — но вы же знаете, какая суматоха царит сейчас в нашем министерстве.
— К тому же, — продолжал Орланко, — вы любезно прихватили с собой достопочтенного профессора. Который, я уверен…
— Это правда? — перебил его Торан. — То, что вы сказали о короле, — правда?
Индергаст склонил голову, и все, кто был в зале, затаили дыхание, вслушиваясь в его глухой, заметно дрожащий голос.
— Да, это так. Милорды, ваша светлость, я вынужден с прискорбием сообщить, что мое искусство оказалось бессильно помочь его величеству. Я сумел удалить пораженную ткань, но сложность операции и кровопотеря сломили его ослабленный организм. Король отошел к Спасителю и пребудет у ног Его до скончанья времен.
— Понимаю, — сказал Орланко, в упор глядя на Вальниха. Большие серые глаза министра юстиции бестрепетно отразили искаженный выпуклыми линзами взгляд Последнего Герцога. — Страна погрузится в траур.
— Это не отменяет нашего обсуждения, — проворчал Торан.
— И что же мы обсуждаем? — осведомился Вальних, который любезно помог профессору устроиться на банкетке и лишь потом уселся в свое кресло.
— Чтобы подавить беспорядки, нужны регулярные войска, — пояснил министр военных дел. — Для этого требуется назначить регента. Министр финансов предложил кандидатуру его светлости герцога. У вас есть возражения?
— Вы меня озадачили, — признался Вальних. — Да, король умер, но у нас есть королева, совершеннолетняя и способная править самостоятельно. К чему же тогда регент?
— Принцесса, — проговорил Орланко, — точнее, недавняя принцесса и нынешняя королева, очевидно, сломлена горем и устрашена известиями о вспыхнувшем бунте. За минувшие три дня она ни разу не покидала своих покоев. Возможно, со временем она созреет для того, чтобы принять на себя всю полноту монаршей власти, но сейчас…
Вальних выразительно вскинул руку, обрывая его на полуслове. Вереница придворных снова расступалась, на сей раз уже по собственному побуждению — точь–в–точь волна перед носом набравшего полный ход судна. Шурша шелками и поскрипывая кожей, люди почтительно опускались в глубоком поклоне.
«Черт, черт, черт! Чертов Вальних! Он задумал это с самого начала».
Орланко, не чуждый политическому театру, сразу распознал руку мастера.
«Если бы принцесса покинула покои, меня должны были известить об этом незамедлительно».
Однако он явно недооценил влиятельность Вальниха.
Четверо солдат Норелдрайского Серого полка чеканным шагом вошли в залу и, вытянувшись, замерли с двух сторон от двери. Усилием воли герцог придал лицу глубокомысленное выражение и невозмутимо выпрямился в кресле. Что ж, придется потерпеть этот фарс. Пока.
Расиния казалась еще более миниатюрной и хрупкой, чем обычно. Изысканный серый шелк и черное кружево обволакивали ее фигурку, бахрома жемчуга ритмично постукивала при каждом шаге. Заметно было, что она изо всех сил старается выглядеть королевой, но девическая хрупкость и юное личико сводили все эти усилия на нет.
Герцог спрятал усмешку. «Ну же, голубушка, исполняй свою роль. Вот только не стоит забывать, кто здесь главный». Народ Вордана не потерпит королевы, которая заключила сделку с демоном, а устроить публичное разоблачение, буде таковое понадобится, легче легкого.
— Орланко, — проговорила Расиния, коротко кивнув в знак приветствия. — Господа министры, высокочтимые гости. Прискорбно, что мы принуждены в этот час траура отвлечься на государственные дела, однако серьезность положения не допускает проволочек.
— Истинная правда, ваше величество, — склонил голову Орланко. — Мы как раз обсуждали, какие меры надлежит предпринять. Граф Торан предложил направить на подавление бунта армию.
— Нет.
Краткий ответ ясным эхом отдался во всех углах залы, и придворные, до сих пор шептавшиеся, тотчас смолкли.
Граф Торан откашлялся.
— Со всем почтением к вашему величеству, я все же считаю, что у нас нет другого способа восстановить порядок.
— Четыре поколения сменились с тех пор, как по мостовым столицы в последний раз грохотали армейские сапоги, — жестко напомнила Расиния. — Я не допущу, чтобы мое правление началось с нарушения этой славной традиции.
— Кроме того, — вполголоса добавил Вальних, — королевская армия набирается по большей части из таких же бедолаг, как те, кто сейчас вышел на улицы. Кто поручится, что солдаты попросту не присоединятся к мятежной толпе?
Торан подскочил как ужаленный.
Мои солдаты абсолютно надежны и верны престолу! Вам, офицеру, следовало бы стыдиться подобных…
Расиния предостерегающе вскинула руку.
— Прошу вас, — сказала она. — Граф Миеран имел в виду совсем другое. Люди, о которых он говорит, — не иноземцы, не еретики и даже не мятежники, а добрые граждане Вордана, и они выражают вполне оправданное недовольство. Всякий, будь хоть трижды верноподданный, может усомниться, вправе ли он выступить против них.
— Эти люди, — вмешался Григ, — всего лишь безвольная толпа, одураченная ловким демагогом!
— И чего же они требуют? — осведомилась Расиния.
Вальних демонстративно сверился с листком бумаги, который достал из кармана.
— Созвать Генеральные штаты, дабы обсудить проблемы, терзающие страну.
— То самое верховное собрание, что некогда вручило корону Вордана моему достославному предку? — отозвалась Расиния. — Не вижу в этом ничего противозаконного. Я намерена исполнить их желание. Так мы разрешим кризис, не прибегая к помощи армии.
— Прошу прощения вашего величества, но вы заблуждаетесь! — запальчиво возразил Торан, обливаясь потом. — Генеральные штаты времен Фаруса Великого составляли аристократы и землевладельцы, то есть люди, которые сознавали необходимость сохранения нынешнего порядка вещей. Всякое собрание, созванное из этой черни, станет лишь выдвигать возмутительные требования к Короне — требования, которые тем труднее будет отвергнуть после первой уступки…
Орланко поднялся на ноги.
— Ваше величество, — проговорил он, — я прошу дозволения удалиться. Мне необходимо заняться последними докладами министерства.
— Безусловно, — бросила Расиния.
Она не сводила глаз с Торана, но Вальних перехватил взгляд Орланко. По губам министра юстиции скользнула мимолетная, едва различимая усмешка.
И лишь когда герцог вернулся в пределы надежного, безупречно упорядоченного мирка Паутины, он наконец–то снова почувствовал себя в безопасности.
Торан может возмущаться и спорить, но в конечном итоге он ничего не добьется. Что до принцессы — королевы,  — она явно все так и задумала с самого начала, разумеется, в тесном сотрудничестве с Вальнихом. Орланко не питал ни малейших иллюзий касательно того, какие именно «требования» выдвинут Генеральные штаты. Мятежная толпа уже разоряет храмы Истинной церкви и вешает на фонарях борелгаев, а кто в ее сознании теснее всего связан с Истинной церковью и борелгаями, как не всеми ненавистный Последний Герцог и его зловещий Конкордат?
Все это — борьба за власть, не более и не менее. Либо Расиния оказалась умнее, нежели он предполагал, либо она целиком и полностью находится под влиянием Вальниха. В любом случае эти двое задумали получить поддержку мятежников, чтобы с ее помощью вышвырнуть Орланко из кабинета и лишить его надежды на трон.
Вальних. Наверняка вся эта интрига — дело рук Вальниха. Свержение Орланко, вполне вероятно, приведет к войне с Борелем, и Вордан неизбежно потерпит в ней поражение — но разве чудовищные потери волнуют такого человека, как нынешний министр юстиции?
Страшная мысль поразила его, как громом. Возможно ли, чтобы Вальних и сам был одержим демоном? Понтифик Черного в последнем их разговоре намекал на такую вероятность. Тогда Орланко счел это неправдоподобным — но если Вальних и впрямь отыскал Тысячу Имен и впустил в свое тело ужасного обитателя преисподней…
Герцог замотал головой и неуклюже затопал по коридорам, не обращая ни малейшего внимания на аналитиков, что при виде его пугливо разбегались прочь. Наконец, уже задыхаясь и одышливо сопя, он толчком распахнул дверь своего кабинета и кое–как забрался за письменный стол. Едва оказавшись в кресле, он ударил ладонью по одной из кнопок — и тотчас вдалеке отозвался лихорадочный звон.
Крайние случаи, ох уж эти крайние случаи… Не у одного только Вальниха припрятаны козыри в рукаве.
Дверь со щелчком отворилась, и, бесшумно ступая, вошел Андреас. Черная шинель колыхалась за его плечами, словно оживший лоскут темноты.
— Как,  черт побери, Вальних сумел явиться на заседание кабинета, если мне даже не сообщили, что он в Онлее?
— Уже выясняем, сэр. По–видимому, изрядное количество наших агентов находится у него под арестом.
— Что-о?!
— Миерантаи — охранники Вальниха — скрутили наших людей и заперли в его резиденции. Все было проделано без сучка без задоринки. Мы ни о чем даже не подозревали, пока не послали разузнать, что происходит.
Орланко одарил Андреаса убийственным взглядом, но тот даже бровью не повел.
Разумеется, сэр, это означает, что наша система связи оказалась раскрыта. Вальних достоверно знал, кто именно к нему приставлен.
— Понимаю, черт возьми!
Кое–кто за это поплатится. Бледнолицые аналитики, что обитали в недрах Паутины и днями напролет копировали шифровальные книги, заверяли герцога, что головой отвечают за абсолютную надежность шифров. Что ж, посмотрим, насколько надежно держатся на плечах их головы! Ну да с этим придется подождать.
Вальних сумел упредить нас, а мы сейчас не можем себе позволить отыгрываться по очкам. Я хочу, чтобы ты поднял по тревоге Особую службу.
Если под невозмутимой маской и промелькнули какие–то чувства, они себя никак не проявили. Андреас поклонился:
— Слушаюсь, сэр.
Орланко скривился так, словно по недосмотру разжевал какую–то дрянь, и в упор воззрился на своего ручного убийцу. И вздохнул:
— Что ж, ладно. Теперь будем действовать по–твоему.

Ионково

Одинокая свеча теплилась в другой половине камеры, из последних сил освещая глухой безоконный закуток. Тень решетки черными полосами ложилась на стену напротив, колыхалась, подрагивала на грубо отесанном камне.
Адам Ионково вытянулся на жестком набитом соломой тюфяке, вперил взгляд в потолок и едва слышно вздохнул.
Ах, какие надежды возлагал он на капитана Д’Ивуара! Увы. Даже двух бесед с ним хватило, чтобы понять: капитан из породы людей, чья слепая собачья преданность совершенно нечувствительна к доводам здравого смысла. Ни подкупом, ни угрозой вечного проклятия невозможно — по крайней мере, сейчас — вырвать его из–под влияния Вальниха. Боевое братство связывает людей сильнее, чем любовные узы.
«Удалось ли тебе хоть чего–то добиться от него, Джен?»
Ионково был более чем уверен, что его напарница мертва. Как–никак она служила вместилищем архидемону. Будь она жива, ничто не могло бы помешать ей завершить миссию. Важно другое: как она умерла? Отыскал ли Вальних Тысячу Имен? И какие силы извлек он из–под спуда?
Ну да ладно. Если Д’Ивуар не собирается развязать язык, то и оставаться здесь более незачем. Давно пора заняться делом.
Наружная дверь заскрежетала и приотворилась. Время ужина, и охранник явился точно по расписанию. Пора в путь.
Ионково скатился с тюфяка. Прямо перед ним лежала густая тень от стола, на который была поставлена свеча. Язычок огня затрепетал, и граница между зыбким кругом света и тьмой робко заколыхалась. Осторожно протянув над ней руку, Ионково коснулся пола в том месте, где густая тень оставалась неизменной.
— Сохрани нас господь, — прошептал он по–элизийски. — Окаянные Иноки.
Тень под его пальцами ожила, шевельнулась — густея, наливаясь чернильной темнотой — и от прикосновения подернулась рябью, словно тронули гладь стоячего, непроглядно черного пруда. В тот самый миг, когда охранник шагнул в камеру, Ионково метнулся вперед и нырнул прямо в тень с той же легкостью, с какой хищная чайка бросается в воду за добычей.
— Что за черт? — вырвалось у охранника.
Он поставил на стол оловянную тарелку с ужином — порция бобов и ломоть хлеба — и взялся за дубинку:
— Ионково! Шутить со мной вздумал?
Ионково неизменно удивляло, с каким упорством простые смертные не желают признавать того, что видят собственными глазами. Спрятаться в камере негде, стало быть, очевидно, что узника в ней попросту нет. И все же охранник, наморщив лоб, осторожно двинулся вперед.
От свечи на стену позади него упала его собственная тень — огромная, намного больше хозяина. Рябь беззвучно прошла по ней, и из тени вынырнула рука Ионково. Пальцы, скрюченные, как когти, сомкнулись на шее жандарма.
Тот сдавленно захрипел, вскинул руки к горлу в безуспешной попытке ослабить хватку врага. Ионково рывком дернул охранника к себе, и тот, не устояв на месте, неуклюже качнулся назад. Шаг, другой… на третьем жандарм вместо того, чтобы уткнуться в стену, мешком ввалился в собственную подернутую рябью тень. Черный силуэт еще мгновенье маячил на стене, а затем бесшумно исчез.
Ионково разжал пальцы, и с душераздирающим криком охранник канул в ничто, в бесконечную и безграничную пустоту. Его бывший узник вынырнул в реальный мир и протяжно выдохнул, оказавшись уже не в камере, а в коридоре.
Без сомнения, по пути наружу его ждет еще немало запертых дверей. Впрочем, уже ночь, и почти все лампы погашены. Кордегардия заполнена тенями.

Глава шестнадцатая

Винтер

В подземельях Вендра было темно и почти тихо. Наверху, во внутреннем дворе, ярко освещенном фонарями и десятками факелов, с новой силой возобновилось празднование победы, прерванное зарядившим на весь день дождем. Здесь, глубоко под землей, некому было менять догоревшие свечи, и ликующий рев толпы снаружи доносился сюда лишь едва различимым ропотом.
Все камеры — кроме одной — опустели. По этому поводу не обошлось без споров: в казематах, помимо оппозиционных газетчиков и обанкротившихся коммерсантов, содержалось под арестом немало заурядных воров, взломщиков, контрабандистов и другого уголовного отребья. Впрочем, отличить этих негодяев от добропорядочных граждан не было никакой возможности, и недавно увеличившийся совет постановил выпустить на свободу всех без разбору.
Винтер направлялась к самой последней камере, перед которой висел на крюке одинокий фонарь. Абби, неслышно ступавшая следом, несла их собственный фонарь и сейчас помахала им, привлекая внимание охранника. Правда, «охранник» сказано слишком громко: на посту торчала прыщавая девица лет пятнадцати из банды Кожанов. Глаза ее полезли на лоб, когда она поняла, кто ее посетил.
— Э-э… — промямлила она, неуверенно поглядывая то на одну, то на другую. — Случилось что?
— Джейн послала за ними, — ответила Винтер, нарочито небрежно ткнув пальцем в сторону камеры.
— Ага! — Девчонка моргнула. — То есть… мне никто не говорил… Абби подалась к ней.
— Принципа, — сказала она, — вот я  тебе об этом говорю. Верно?
— Э… верно. — Принципа судорожно сглотнула. — Погодите, сейчас открою.
Она неловко сунула ключ в замочную скважину и потянула на себя дверь. Раздался пронзительный ржавый скрип. Винтер уже отметила, что на этом ярусе камеры были чистые и опрятные, без луж стоячей воды, которыми отличались наспех оборудованные кутузки на нижних этажах.
«Видимо, Орланко считает, что и казематы должно содержать в порядке».
Из камеры вышли двое мужчин, одетые в зеленые жандармские мундиры, правда, изрядно пообтрепавшиеся после долгой осады. Они остановились, моргая от чересчур яркого света. Абби подняла бровь, глянула на Принципу и призывно махнула рукой в глубину коридора. Узники безмолвно обогнули ее и, шаркая ногами, двинулись к лестнице.
— Кхм… — неопределенно выразилась охранница. — А я что же?
— Оставайся здесь, — приказала Винтер. — Я потом за тобой приду.

* * *

— Проследи, чтобы Джейн ее не наказала, — попросила Винтер, едва они вышли за пределы слышимости.
— А я наказал бы, — отозвался Гифорт, — если бы эта девица служила в моей тюрьме. Всем известно, что заключенный может быть выпущен из камеры только по письменному распоряжению, причем непременно с подписью. Чтобы сразу было ясно, кому достанется на орехи в случае побега.
Абби рассмеялась и легонько похлопала отца по плечу.
Придется нам призвать тебя на службу — натаскать наших тюремщиков.
— Так это побег? — уточнил капитан Д’Ивуар. — Или совет уже решил, что с нами делать?
— Совет, — сказала Винтер, — не способен решить, что съесть на завтрак. Джейн считает, вам опасно оставаться здесь.
— Она не может просто выпустить вас на виду у всех, — пояснила Абби. — Они сейчас готовы забросать камнями любого, кто носит зеленый мундир.
Гифорта передернуло.
— А что сталось с моими людьми?
— Большинство уже отправилось по домам, — ответила Абби. — Остальные сбросили мундиры и присоединились к повстанцам.
— Это все влияние Дантона, — пробормотала Винтер.
— Так или иначе, — продолжала Абби, — для всех лучше, если вы… незаметно скроетесь. У пристани внизу ждет лодка.
Гифорт насупился, но ничего не сказал. Некоторое время они шли молча, виток за витком спускаясь по центральной винтовой лестнице, минуя площадку, где Винтер и Кит прошлой ночью приняли бой. Свет фонаря упал на бурые пятна на каменном полу, и от этого зрелища Винтер замутило.
Когда они спустились на нижний ярус, стал слышен негромкий плеск воды, набегавшей на сваи маленькой пристани. Капитан Д’Ивуар вдруг резко остановился и в упор взглянул на Винтер.
— Полагаю, — сказал он, — нам стоит ненадолго оставить их наедине.
Винтер посмотрела на Абби, и та пожала плечами. Они с Гифортом прошли немного вперед, а Винтер и Маркус отступили к лестнице. Единственный фонарь остался у Абби, и, когда те двое свернули за угол, сопровождавший их свет стал тусклым, едва видимым. Винтер привалилась к каменной стылой стене. Силуэт Д’Ивуара почти сливался с темнотой.
Черт! И зачем только она пошла с Абби? Прошлой ночью капитан ее не узнал, но потом он имел достаточно времени, чтобы все обдумать. «Надо было послать кого–то другого. Глупо, до чего же глупо…»
— Игернгласс! — едва слышно прошептал Маркус. — Это же ты, верно?
Вот и конец притворству. Винтер глубоко вздохнула. Проклятье! Что же теперь делать?
— Я знал, что полковник отправил тебя куда–то с секретным заданием, — продолжал он, — но мне и в голову не могло прийти, что оно такое!  Не хочу тебя подвести, так что не задержу надолго.
Винтер медленно выдохнула и на миг зажмурилась. Не так, совсем не так она представляла себе этот разговор.
«Если он сейчас заявит, будто с самого начала знал, что я женщина, — господь свидетель, я завизжу».
— Мне просто подумалось, — говорил Маркус, — что наша встреча окажется кстати. Я имею в виду, если нужно сообщить полковнику что–то важное. Отправлять ему донесения, наверное, непросто.
Наступила долгая пауза. Наконец Винтер покачала головой, но тут же сообразила, что в темноте капитан не разглядит этого жеста, и сказала вслух:
— Сообщать особенно нечего. Просто расскажите ему обо всем, что тут произошло, и подтвердите, что у меня все в порядке. Если вдруг понадоблюсь, я буду здесь, с Джейн.
— Ладно. Я не вправе говорить от имени полковника, но от себя скажу: ты отменно справляешься. Уж верно лучше, чем я, — прибавил он со вздохом. — Он послал меня охранять тюрьму, а в итоге я сам угодил в камеру. Причем дважды.
— Думаю, сэр, мы оба сделали все, что могли, — сказала Винтер. — И… спасибо вам.
Капитан — неясная тень в почти кромешной темноте — с признательностью кивнул.
— Представляю, как это непросто, хотя в банде Джейн и принято носить штаны.
Винтер запнулась, но все же осмелилась переспросить:
— Непросто, сэр?
— Выдавать себя за женщину. У тебя получается чертовски убедительно. Ты и меня одурачил бы, если б только я не знал правду.
И вновь воцарилось молчание, но на сей раз Винтер изо всех сил старалась побороть приступ буйного хохота, который так и просился наружу. Она была близка к поражению, когда из–за угла коридора донесся раздраженный крик, и оба они, как по команде, обернулись.
— Кажется, наше отсутствие затянулось, — заметил Маркус. — Пойдем, пока они там не поубивали друг друга.
Так вы знали про Абби? — спросила Винтер. И прикрыла рот ладонью — неудержимый хохот сам собой превратился в икоту. — Я имею в виду — что она дочь вице–капитана.
— Понятия не имел, — признался Маркус. — Он рассказал мне, пока мы сидели в кутузке. Похоже, они не ладят…
Ни за что! — взвился голос Абби с той силой, которую оперные певцы пускают в ход, выступая перед полным залом. — Залезай сейчас же в эту чертову лодку!
— …хотя это, наверное, слишком мягко сказано, — пробормотал капитан.
Разнимать никого не пришлось. Абби размашисто прошагала мимо них, сжимая в руке фонарь, от которого по стенам коридора суматошно метались тени. Она свернула за угол и, судя по отсветам, там и остановилась. Винтер и Маркус переглянулись и двинулись дальше. Выйдя на пристань, они обнаружили, что Гифорт уже сидит в маленькой двухместной лодочке.
— Надо убираться отсюда, — проворчал вице–капитан. И когда Маркус осторожно ступил с причала в лодку, отчего та сразу угрожающе закачалась, с мольбой посмотрел на Винтер: — Присмотри за ней, ладно?
— Постараюсь, — ответила она. — Не беспокойтесь. Джейн хорошо заботится обо всех своих подопечных.
Гифорт неохотно кивнул и взялся за весла. Едва Маркус уселся, Винтер отвязала причальный канат, и лодочка под мерный плеск воды отправилась в глубину туннеля, навстречу куда более уютным пристаням Северного берега.
Абби не ушла далеко — затаилась в коридоре, так, чтобы ее не было видно с пристани. В скудном освещении судить нелегко, но, похоже, она только что плакала.
— Ты в порядке? — спросила Винтер.
— Просто зла, как черт. — Абби провела ладонью по лицу. — Вечно он доводит меня до белого каления.
— Чего он хотел?
Чтобы я отправилась с ним, конечно! Она раздраженно махнула рукой. — «Нет ничего дурного в том, чтобы пожить в трущобах, — это он сейчас  так говорит, хотя в то время грозился от меня отречься, но теперь здесь становится опасно».  А стало быть, я должна вернуться домой и сидеть под замком в укромной башенке с зарешеченными окнами.
— Я его не виню, — призналась Винтер. — Будь у меня дочь, я бы вряд ли была рада оставить ее здесь. Черт, да мне и самой иногда неохота здесь оставаться.
— Да он просто упрямый старый осел! — выпалила Абби. — Я ему именно так и сказала. Вот уж кого стоит посадить под замок! В его возрасте надо сидеть в кабинете и подписывать бумаги, а не оборонять крепостные стены от Чокнутой Джейн и ее бан… что такое?
Винтер давно уже неудержимо хихикала вперемешку с приступами икоты. Сейчас она отчаянно замотала головой и не остановилась, пока не сумела взять себя в руки.
— Так, ничего, — выдавила она. — Настроение странное, вот и все.
— Пойдем, — бросила Абби. — Мне нужно выпить.
«Итак, — размышляла Винтер, пока они поднимались но лестнице, — я — женщина, которая притворяется мужчиной, который притворяется женщиной. Во всяком случае, так считает Маркус».
При одной мысли об этом ее разбирал смех. Янус, наверное, так все и задумал. Винтер до сих пор не смогла понять, почему он отправил ее именно к Джейн, разве только чтобы выполнить условие, которое она выдвинула тогда в Хандаре.
«Ох, сомневаюсь…»
Не потому, что Янус из породы людей, не способных держать слово; но Винтер была прочно уверена: он непременно устроил все так, чтобы извлечь какую–то выгоду для себя лично.
«Может, я попросту недостаточно хитроумна, чтобы понять, в чем эта выгода? Впрочем, было бы гораздо легче, если бы я знала, что ему нужно».
На первом этаже их настиг непонятный шум. Вначале она решила, что Вендр опять атакуют и сейчас полным ходом идет рукопашная. Толпа, наводнившая внутренний двор, внезапно взорвалась общим оглушительным ревом, который, казалось, сотрясал замок до основания.
— Что там еще такое? — пробормотала Абби.
— Понятия не имею, — отозвалась Винтер. — Давай выясним.

* * *

Так и осталось тайной, кто первым доставил в Вендр известия из Онлея — слух как будто сам собой вырвался на волю из плена человеческих уст и улетел на призрачных крыльях.
Всякий рассказ, который повторяют так часто, обречен исказиться и исковеркаться, пока дойдет до последнего слушателя, — и потому изначальная, сама по себе ошеломляющая весть неизбежно обросла сотнями слухов помельче. Неизменными во всех рассказах оставались только две детали: король Фарус Орбоан VIII умер, и на трон взошла королева Расиния Орбоан. И первым своим указом объявила о созыве Генеральных штатов, которые соберутся в Кафедральном соборе Истинной церкви.
Во всем прочем повествования расходились, и расхождения эти зависели от того, что испытывал рассказчик — безудержный восторг или глубочайшее уныние. Среднего в этот вечер было, судя по всему, не дано. Толпа так и не пришла к общему мнению о том, что же стало с Последним Герцогом, но все с упоением повторяли кружившие среди бунтовщиков слухи.
Орланко мертв, убит на поединке графом Тораном после того, как бросил вызов королеве.
Орланко был посажен под арест в одной из камер его собственного министерства и то ли покончил с собой, не вынеся позора, то ли подвергается пыткам с помощью им же введенных приспособлений.
Орланко исчез, бежал к себе в сельские поместья или вовсе покинул страну, чтобы на свои неправедные доходы вести роскошную жизнь в Хамвелте или Виадре.
Да, бежал, соглашались иные, но недалеко — всего лишь до ближайшего лагеря регулярной армии, чтобы вернуться с войсками, которые раздавят новоявленную королеву и ее сторонников. Хуже того — это будут даже не ворданайские войска, но наемная армия Бореля на северной границе и хамвелтайские полки на востоке, готовые с двух сторон ударить по Вордану, как они уже некогда проделали в Войне принцев. Уже двинулись в поход легионы Мурнска, бессчетная орда нечестивого императора, дабы раз и навсегда сокрушить оплот Свободной церкви.
Винтер слышала все эти версии, и не только эти.
Королева согласилась ввести выборную монархию.
Королева выйдет замуж за Вальниха и даст стране нового короля.
Принц Доминик жив и скрывался все годы после битвы при Вансфельдте, но теперь вернулся, чтобы править своим народом.
Депутаты заставят борелгайских барышников и спекулянтов отказаться от подлых замашек, и хлеб будет стоить один орел за буханку, как раньше.
Вслед за новостями из дворца к Вендру хлынули толпы новообращенных. Указ королевы волшебным образом превратил бунт в его полную противоположность; те, кто недавно считался грабителями и убийцами, теперь стали героями, взявшими правосудие в свои руки после того, как пагубные силы попытались использовать в собственных целях слабость умирающего короля. Горожане, что несколькими часами раньше запирались в домах и прятали фамильное серебро, теперь сами заполонили улицы. Казалось, добрая половина жителей Южного берега, несмотря на поздний час, покинула свои дома, и столько народу жаждало отпраздновать победу на Острове, что части жаждущих пришлось в итоге отступить на Великий Мост. Вскоре на мосту уже ярко пылали костры, и по всей длине его, от края до края, теснилась горластая, радостно возбужденная толпа.
В самом Вендре распоряжался совет. Охраняли крепость Кожаны и те, на кого, по мнению Джейн, можно было положиться, — те, кто не покинет пост, чтобы присоединиться к безудержному веселью. Снаружи стоял оглушительный шум, но в стенах крепости царила странная тишина, точь–в–точь как на кладбище, расположенном в центре многолюдного города. Поручение было выполнено, и теперь Винтер не знала, чем заняться. От усталости она едва держалась на ногах, но о том, чтобы заснуть, не могло быть и речи, пока не утихнет праздничное ликование. Винтер отправилась на поиски Джейн и обнаружила, что та уединилась с советом и несколькими студентами из Дна. Она дождалась, пока Джейн ее заметит, помахала рукой, давая понять, что узники уже на свободе, и опять поплелась вниз.
Наружная дверь донжона была приоткрыта, и вход охраняли двое портовых рабочих. Один из них узнал Винтер и вытянулся по стойке смирно — или по крайней мере попытался это изобразить. Ее снова разобрал смех, но она сдержалась и, выходя, четко, по–уставному козырнула в ответ.
Во внутреннем дворе и прежде царило радостное настроение, но теперь веселье развернулось полным ходом. По меньшей мере одна причина этого стала очевидна сразу: после окончания военных действий столичные торговцы и разносчики с воодушевлением принялись снабжать мятежную толпу всем, что ей могло понадобиться, то есть едой и, что еще важнее, выпивкой. Повсюду щедро переходили из рук в руки бутылки со спиртным. Винтер своими глазами видела, как торговца с доверху нагруженной вином тележкой со всех сторон окружили жаждущие клиенты и в считаные минуты расхватали все до последней бутылки. Торговец развернул пустую тележку и, позвякивая монетами в туго набитых карманах, отправился за новой партией товара.
Казалось, весь город до последнего человека решил в эту ночь напиться до беспамятства. Здесь, во внутреннем дворе, компания Кожанов, став в круг, предавалась своеобразной игре: они распевали одни и те же куплеты, щедро помогая пению вином из ходивших по рукам бутылок. Винтер подумалось, что кое–кто из девчонок все–таки слишком молод для такого рода развлечений, однако вряд ли она имела право их упрекнуть.
Среди них была и Кит. Девушка наконец–то смыла черную тушь, которой обвела глаза; лицо ее сияло беззаботной радостью, и она громко, заливисто хохотала. Заметив Винтер, Кит призывно замахала рукой, но та покачала головой и указала жестом на внешние ворота — мол, дела в городе.
На улице под стенами крепости творилось то же праздничное безумие. Приволокли походные плиты либо смастерили их подобие из ящиков и обломков досок, и десяток предприимчивых разносчиков уже вовсю торговал горячей снедью. Вокруг стоял такой шум, что крики торговцев невозможно было расслышать уже за пару шагов, а потому они забирались на ящики и обеими руками поднимали свой товар над головами толпы.
Все это напомнило Винтер рынки Эш–Катариона. Там она впервые попробовала имхалит  — целиком зажаренного жука на половинке раковины (горько и вязко), обжаренный в жире дхакар  (разновидность многоножки, пряно и хрустко на вкус) с толстым ломтем черного хлеба, кукурузные лепешки с медом и все мыслимые блюда, какие только можно изготовить из забитой овцы. При одном воспоминании в животе заурчало от голода, но кушанья, которые предлагали разносчики, показались ей странно непривычными. Глядя на обжигающе горячие засахаренные каштаны, пирожки со свининой и пышущие жаром бутерброды с беконом, Винтер испытала острый приступ ностальгии. Не по Эш–Катариону, если быть точной, но по лагерю полка под его стенами, по черствым галетам и «армейской похлебке».
Как будто полжизни она провела в чужой земле, среди чужих людей — и вот сейчас, вернувшись в родной город, точно так же оказалась чужачкой. Здесь, посреди ликующей толпы, ей было более одиноко, чем…
«Чем в Форте Доблести. С тех пор как капитан Д’Ивуар сделал меня сержантом, с тех пор как я повстречала Бобби и всех остальных».
До того она, конечно, тоже была одинока, всегда одна, сама но себе — когда ее не донимали сержант Дэвис и его подручные, — но тогда она искренне не представляла, что все может быть иначе. Седьмая рота изменила это представление. Вот только Бобби, Феор и все прочие пока еще в море, так далеко отсюда.
Ей вдруг до смерти захотелось бегом вернуться в Вендр, вытащить Джейн с этого дурацкого собрания, прильнуть к ней и замереть в объятиях, пока не уймется смятение, царящее в голове. Наедине с Джейн все становится так просто…
«Не дури», — жестко одернула она себя. Джейн поневоле пришлось возглавить эту странную разношерстную коалицию, и меньше всего ей сейчас нужно, чтобы Винтер сорвалась с катушек и принялась требовать утешения. С этим можно и подождать. Решительным шагом она направилась к ближайшему торговцу и купила бумажный пакет с засахаренными каштанами. Раскрыла пакет, вдыхая приторный пар, и, едва они немного остыли, сунула один в рот. Он был хрусткий и сладкий, и Винтер пришлось признать, что это лакомство куда приятней многоножек.
Неподалеку, на площади, собрался народ, и она из любопытства двинулась в ту сторону. Подойти вплотную и разглядеть, что творится, не удалось, но, судя но всему, там кто–то выступал с речью. Когда Винтер сумела уловить обрывки фраз, она узнала голос Дантона.
— Четвертая обязанность гражданина, — вещал он, — состоит в том, чтобы неустанно уделять внимание состоянию вверенных его заботе объектов труда, как то: земельные и пахотные угодья, семена и скот, орудия ремесла и все прочее, что способствует росту его благосостояния. Обязанность гражданина перед его страной состоит в том, чтобы содержать, оберегать и улучшать все вышеназванное, равно как для благополучия его собственных потомков, так и ради грядущего, сообразно промыслу господню, процветания всей нации. При всем том обязанность эта не должна входить в противоречие с первой, второй или третьей обязанностями, и гражданину не следует…
И так далее и тому подобное. Случись Винтер читать все это в печатном виде, она вряд ли одолела бы и страницу. Голос Дантона, могучий и звучный, безусловно, придавал сказанному некую живость, но все равно предмет его речи оставался невыносимо скучен. И тем не менее люди вокруг завороженно внимали ему, затаив дыхание, чтобы не упустить ни слова из объяснений великого человека о том, например, чем картофель превосходит брюкву и отчего его повсеместное возделывание входит в интересы нации.
«Наверное, с тем же успехом он мог бы читать наизусть словарь, и люди точно так же ловили бы каждый звук».
Дантон, безусловно, был мастер подбирать нужные слова — речь, с которой он обратился к заключенным в ночь падения Вендра, произвела впечатление даже на Винтер, — но сейчас он явно не изощрялся в красноречии. Помимо воли она задумалась о том, который из них настоящий: тот кипучий вождь, любимый толпой, или этот книжный мыслитель с его одержимостью картофелем?
Ее отвлек от размышлений легкий зуд в основании позвоночника. Инфернивор беспокойно зашевелился — точь–в–точь неугомонный ребенок, который ворочается во сне. С тех пор как прикосновение к Расинии пробудило живущего в Винтер демона, тот все ощутимей давал о себе знать. Дантон явно заставил его нервничать, и, незаметно выскользнув из толпы, Винтер направилась назад, к тюрьме.
Расиния. Она же хотела сообщить Янусу об этой девушке, описать странное поведение Инфернивора — но та погибла прежде, чем подвернулся случай послать донесение. Судя по словам тех, кто был тогда на парапете, ей выстрелил в голову шпион Конкордата, который тут же нашел и собственную смерть, рухнув с высоты башни на острые камни. Припомнив, что вытворяла Джен Алхундт в десолтайском храме, Винтер заподозрила, что на деле все не так просто. Если Расиния и впрямь была магическим самородком, возможно, убийцу к ней подослали Черные священники? Все же надо будет рассказать об этом Янусу, если им когда–нибудь выпадет случай поговорить наедине.
Позади нее все так же монотонно гудел голос Дантона. Впереди высились стены Вендра, где Джейн наверняка была по–прежнему занята чертовски важными делами. Вокруг ликовала толпа, поднимая тосты за победу, распевая популярные в кофейнях песенки и даже кое–где пускаясь в пляс. Кто–то добыл скрипку и играл на ней неумело, но с воодушевлением, что вполне соответствовало мастерству певцов.
Винтер сунула в рот последний каштан, скомкала бумажный пакет и побрела куда глаза глядят.

Расиния

У дверей «Летнего домика леди Фарнезе», окруженного сейчас солдатами в красно–синих мундирах — личной охраной Януса, Расиния повернулась к придворным и слугам, которые гурьбой следовали за ней от самого дворца.
— Здесь мы должны расстаться, — сказала она. — Мне необходимо побеседовать с графом Миераном о чрезвычайно важных делах.
С этими словами Расиния коротко кивнула Сот, и та подошла к ней. Янус распахнул входную дверь, и миерантайский кордон сомкнулся, отделив свежеиспеченную королеву от ее свиты. Тотчас поднялся протестующий ропот, и Расиния вновь обернулась.
— Господа, прошу вас, — терпеливо проговорила она. — Отдать дань этикету можно будет и позднее, но государственные дела не могут ждать. Благодарю вас всех за беспокойство.
Она вошла в дом и, дождавшись, пока за спиной захлопнется дверь, тяжело вздохнула. «Неужели вот так мне и предстоит теперь жить до конца своих дней?» Ответ был удручающе очевиден.
— Ваше величество, — сказал Янус, — прошу прощения за то, что так настойчиво приглашал вас сюда, но, полагаю, вы ничуть не больше, чем я, хотите, чтобы наш разговор был во всех подробностях передан его светлости.
— Думаете, здесь мы в безопасности? — Расиния огляделась по сторонам. Ни слуг, ни охраны видно не было, но это ровным счетом ничего не значило. Онлей с его изобилием потайных дверей и укромных коридоров был идеальным местом для охотников за чужими секретами.
— Насколько это в моих силах — да. Мисс Сот уже ознакомилась с моими приготовлениями.
Сот кивнула.
— Если только Орланко после моего ухода не изобрел новых хитроумных уловок, нас никто не подслушает.
— Отлично. — Расиния помолчала, собираясь с мыслями. — В таком случае, может быть, вы двое наконец расскажете мне, что, черт возьми, происходит? 
Она бросила на Сот убийственный взгляд:
Ты никогда, ни единым словом не упоминала, что знакома с графом Миераном!
Расиния и сама удивлялась тому, как сильно это ее уязвило. Сот была единственным человеком, кому она доверяла всецело, безгранично, и тем болезненней оказалось вдруг обнаружить, что камеристка от нее что–то скрывала. Впрочем, этого следовало ожидать. Сот явилась из мира, которым правили тайны.
— Уверяю вас, — проговорил Янус, — наше знакомство состоялось совсем недавно. Услыхав о вашем… падении, я связался с ней и предложил свою помощь.
— Так вы знали… — Расиния запнулась. Он знает всё. — Откуда?
— Думаю, — сказал Янус, — будет лучше всего начать с самого начала. Присядьте, прошу вас.
Он сопроводил свои слова приглашающим жестом. Они находились сейчас в прихожей особняка, за которой располагалась гостиная с диванчиком и креслами. Следуя приглашению, Расиния вошла туда и осторожно присела на диванчик, расправив жесткие складки траурного платья. Янус устроился в кресле напротив, а Сот осталась стоять.
— Я бы предложил чем–нибудь подкрепиться — ночь, как ни говори, выдалась на редкость долгой. Впрочем, полагаю, ваше величество не нуждается в подкреплении сил, да и в любом случае я отослал всю прислугу, чтобы мы могли поговорить, не опасаясь даже моих собственных людей.
Расиния коротко кивнула.
— Благодарю вас, — сказала она. — А теперь…
— «Что, черт возьми, происходит?» — Янус откинулся в кресле, и по губам его скользнула беглая улыбка. — Что ж, вопрос по существу. Дабы не вдаваться в ненужные подробности, я не стану рассказывать всю историю своей жизни и просто замечу, что глубоко изучил сверхъестественные и оккультные науки. То, что некоторые называют темными искусствами. Демонологию. Магию.
— Опасный род занятий, — заметила Расиния, прилагая все силы, чтобы не выдать своего удивления.
— Безусловно. И однако же есть места, где он процветает. По большей части в восточных городах Лиги — там власть Элизиума слабее всего. Именно туда я отправился, чтобы расширить свои познания, и именно там три года назад меня отыскали агенты вашего отца.
— Агенты моего отца?  Вы имеете в виду Конкордат?
— Категорически нет. Разумеется, герцог входил в кабинет министров его величества, но в данном случае позиции короля и министра информации… скажем так, существенно различались. Тому, кто связался со мной, щедро, хотя и не напрямую заплатили, чтобы он разыскал людей, сведущих в тайнах магии, и представил их королю. При этом были предприняты все предосторожности, чтобы Последний Герцог остался в полном неведении относительно этих поисков.
Но зачем? С какой стати моему отцу понадобилось искать магов?
Отец, насколько знала Расиния, совершенно не верил в магию — впрочем, как и всякий здравомыслящий современный человек. Не будь она одержима магической сущностью, она и сама бы, наверное, разделяла его скептицизм.
— Его величество желал посоветоваться со мной по одному весьма деликатному делу. — Янус выразительно кашлянул. — Говоря без околичностей, это дело касалось вас.
Меня?! Что за нелепость! — Она энергично тряхнула головой — и вдруг застыла. Голос ее упал до едва различимого шепота. — Он… знал? 
— Да.
Расинии внезапно стало тесно дышать — как будто черное траурное платье само собой резко уменьшилось и сдавило грудь.
Отец все знал.
Она всегда страшилась, что отец узнает правду о том, что с ней произошло. Даже сочиняла в уме драматические сцены разоблачения — как правило, среди ночи, когда неспособность заснуть становилась невыносимой. Воображала, как он велит заковать ее в цепи и увести, заточить в какой–нибудь мрачной тайной темнице. Может быть, даже казнить, если б только он придумал, как это сделать. Сжечь на костре. «В конце концов, его настоящая дочь мертва. Я — нечто совсем иное. Демон».
Расиния судорожно сглотнула.
— Он хотел, чтобы вы… избавились от меня?
Янус покачал головой.
Его величество искал способ… скажем так, вылечить вас. Исправить то, что сделал с вами Орланко. Разумеется, так, чтобы вы при этом остались живы.
Глаза предательски защипало. Расиния уронила голову в ладони, упершись в колени локтями.
«Отец все знал».
Она не хотела разрыдаться на глазах у Януса. Справиться с этим было легче легкого: Расиния попросту перестала дышать.
«Он все знал и желал мне помочь. О господи! Папа! А я думала, что… как же я могла такое подумать…»
И ведь он пытался намекнуть, что все знает. «Граф Миеран… в нем сокрыто больше, чем кажется на первый взгляд. Тебе будет дорог всякий союзник». Он не мог говорить прямо, ведь повсюду шпионы Конкордата, но теперь совершенно ясно, что он имел в виду.
«Ох, папа…»
— Ваше величество, — после долгого молчания проговорил Янус. — Если вам угодно, мы можем отложить этот разговор до…
Она с силой зажмурилась, отгоняя слезы, и сделала долгий вдох. Сущность тотчас засуетилась, исправляя последствия краткого удушья. Расиния подняла голову.
— Извините, — сказала она. — Продолжайте, прошу вас.
Мгновение Янус пристально всматривался в нее, затем кивнул:
— Будь по–вашему. Некоторое время мы с его величеством переписывались, и должен с сожалением сообщить, что оказать ему существенную помощь я не смог. Священники Черного на редкость успешно изничтожили малейшие следы магии повсюду, куда простиралась власть их церкви, а то немногое, что уцелело до наших дней, — лишь жалкие остатки былого величия. Если способ исполнить желание вашего отца когда–либо и существовал, он оказался погребен в подземных казематах Элизиума. — Янус помедлил, сложив руки домиком. — И тут неожиданное известие направило наши поиски в новое русло.
Разрозненные осколки мозаики начали укладываться в цельную картину.
— Мятеж в Хандаре? — уточнила Расиния.
— Именно. С незапамятных времен ходят сказки о Короле–демоне, который бежал за море, прихватив свою сокровищницу, однако в них не содержится никаких конкретных указаний. Впрочем, я обнаружил, что Черные священники и впрямь не единожды пытались вывезти что–то из Хандара, стал копать глубже — и в конце концов убедился, что сокровища, упомянутые в сказках, существовали на самом деле. Имена — связующие сущности — всех созданий, плененных Королем–демоном. Легендарная Тысяча Имен.
— И мой отец отправил вас в Хандар разыскать ее.
— Его величество пришлось убеждать, равно как и его советников. — Янус вновь бегло улыбнулся. — Герцог, к примеру, отнесся к этой идее с величайшим подозрением. Однако в конечном счете вышло именно так.
— И что же?
Имена существуют. Мы нашли их. — Янус произнес это небрежно, как будто походя упомянул о чем–то незначительном. — Правда, к тому времени, когда Тысяча Имен оказалась в наших руках, пришло известие о том, что положение здесь, в Вордане, серьезно ухудшилось. Поэтому я поспешил как можно скорее прибыть в столицу, и его величество назначил меня на вакантный пост в кабинете, дабы я мог оказать вам всю возможную поддержку. Льщу себя надеждой полагать, что он проникся ко мне доверием.
«Так Имена помогут мне?»
Расиния еле сдержалась, чтобы не выкрикнуть эти слова. Янус уловил выражение ее лица и едва заметно пожал плечами.
Я пока не знаю, удастся ли нам изменить ваше нынешнее состояние. Чтобы понять, найдется ли среди Тысячи нечто полезное для вас, Имена необходимо расшифровать и досконально изучить, а мне до сих пор представился только случай бегло осмотреть их перед отплытием из Хандара. Когда нынешний кризис благополучно разрешится, я немедля возьмусь за исследования, но сейчас…
Расиния молча кивнула. И все же в ней, глубоко внутри, зародилось и крепло нечто новое, неведомое раньше. Крохотный островок надежды:  когда–нибудь, быть может, для нее отыщется выход. И она снова станет человеком.
— Что ж, ладно, — сказала она вслух. — Пока мне все ясно. Как вы решили связаться с Сот?
— Боюсь, рассказывать особенно нечего, — отозвался Янус. — После того как ваш отец назначил меня министром юстиции, я занялся расследованием беспорядков, происходящих в городе. Мне доставили описания всех вероятных главарей и зачинщиков, и как только я увидел ваше, сложить два и два оказалось не трудно.
Наверняка на самом деле все было не так  легко — в конце концов, ее не сумел разоблачить даже всезнающий Конкордат! — но подробности Расинию не волновали.
— А Сот?
— Тут еще проще. В Онлее Сот всегда настолько близка к вам — немыслимо, чтобы она не была замешана во всем этом. Впрочем, насколько глубоко замешана, я понял, лишь когда она сама мне рассказала. А тогда я ей просто отправил записку — намекнул, что мне все известно, и выразил желание помочь.
— Эта записка, — сказала Сот, — ждала меня в Онлее после твоей «гибели». Я была вне себя. Приходилось притворяться, что все в порядке, перехватывать шпионов Орланко — и в то же время ломать голову, как тебя вытащить. Когда я прочитала записку графа…
Она оборвала себя на полуслове и пожала плечами.
— Ты просто решила довериться ему?
Расиния была потрясена до глубины души. Слова «Сот никому не доверяет» при описании ее характера являлись бы весьма серьезным преуменьшением.
— Я отправилась с ним поговорить, потому что он знал нашу тайну. Я подумала: либо он окажется нашим союзником, либо мне придется убить его — а в таком случае с этим надо покончить побыстрее.
По лицу Януса промелькнуло удивление — едва различимое, но все же явственное.
— Что ж, — проговорил он, помедлив, — я рад, что сумел убедить вас.
— И что же теперь? — Расиния потерла глаза.
— Собственно, — ответил он, — дело почти сделано. Уже публично объявлено, что вы согласились созвать Генеральные штаты, и бунтовщики в полном восторге. Когда они предъявят список требований, в нем наверняка будут роспуск Конкордата и назначение нового министра информации. Нам останется только «дать себя уговорить».
— Всего–то? — Расиния покачала головой. — Слишком просто.
— Герцог пользуется зловещей славой, — согласился граф, — но, должен сказать, на самом деле противник из него заурядный. Он серьезно переоценил свои возможности, теперь придется за это заплатить.
— Орланко не сдастся, — возразила Сот. — Он не из таких. Если у него в рукаве осталась хоть одна карта, он ее разыграет, и плевать на последствия.
— Именно это меня и беспокоит, — кивнул Янус. — Последнему Герцогу конец, но теперь, когда ему нечего терять…
Он умолк, сосредоточенно глядя в пространство между Расинией и Сот, а затем решительно тряхнул головой:
— Нам придется соблюдать осторожность.

Маркус

— Вице–капитан явился, — сообщил шестовой Эйзен из–за двери кабинета.
— Пусть войдет, — отозвался Маркус. Его письменный стол был девственно чист — ни одной бумаги. Он заглянул под стол, проверяя, лежит ли там по–прежнему стопка архивных папок — на случай, если понадобится предъявить доказательства.
Как обычно, дверь открылась не сразу, но наконец, поддавшись усилию, распахнулась. Гифорт захлопнул ее за собой, развернулся к Маркусу и откозырял.
— Вице–капитан, — проговорил Маркус.
— Так точно, сэр! — Гифорт позволил себе самую малость расслабиться. — Люди потихоньку возвращаются, сэр. Рук по–прежнему не хватает, но, думаю, к завтрашнему утру у меня будет по меньшей мере…
— Я хочу задать вам вопрос, — сказал Маркус. — И хочу, чтобы вы ответили на него, если сможете.
— Сэр? — Лицо Гифорта окаменело.
«Он знает, — подумал Маркус. — Он знает, что мне все известно». Что ж, пора поговорить начистоту.
Он глубоко вздохнул:
— На чем подловил вас герцог Орланко?
Воцарилась долгая, ничем не нарушаемая тишина. Маркус не сводил глаз с вице–капитана, испытующе вглядываясь в его лицо. Тот владел собой неплохо… но не безупречно.
«Если только он попытается все отрицать…»
Каменное лицо Гифорта вдруг разом обмякло, и он ссутулился, как старик. Обреченно, но при этом с облегчением, словно сбросил с плеч нестерпимо тяжкое бремя.
«Я был прав!»
Маркус едва сдержался, чтобы торжествующе не грохнуть кулаком но столу. Может быть, именно так всегда чувствует себя Янус?
— Я должен был раньше сообразить, что все откроется, — пробормотал Гифорт. — Надо было подать прошение об отставке в тот же день, когда вас назначили сюда.
— Вот уж это  оказалось бы сущим бедствием, — покачал головой Маркус. — Так, стало быть, это и впрямь Последний Герцог?
Вице–капитан безропотно кивнул.
— Да… но настоящая причина — моя жена. Вы уже знакомы с моей дочерью. Жена так и не смогла оправиться после родов. Наши местные лекари оказались бессильны и отступились, а потому я написал хамвелтайским докторам — лучшим из лучших. Один из них вызвался помочь, но заломил такую цену… — Гифорт помотал головой. — Я взял заем у ростовщика, да все попусту. Гвендолин, моя Гвендолин скончалась еще до того, как прибыл этот врач, а он наотрез отказался возвращать плату. Я был совершенно сломлен и разорен. Если бы не Абигайль, я бы наложил на себя руки.
— И тогда Орланко предложил вам помочь с уплатой долга, — наугад предположил Маркус.
— Я был в таком бедственном положении, что даже не задумался, чего будет стоить эта помощь. Вскоре от герцога начали поступать… просьбы. Прикрыть расследование, освободить без дальнейших допросов подозреваемого. Гибель ваших родных была… одним из первых дел такого рода.
— Так вы не знали, что их замышляют убить? — быстро спросил Маркус. — Вы не были замешаны в поджоге?
Вице–капитан резко выпрямился.
— Разумеется, нет! Вы… — Он запнулся и вновь бессильно обмяк. Вы, конечно, можете мне не верить, ваше право… но я не убийца. И нипочем не ввязался бы в такое, что бы там ни требовал Орланко. А он хотел только одного… чтобы не было лишних вопросов. — Гифорт помотал головой. — Узнав, что вас назначили к нам, я едва не ударился в панику. Прочие капитаны никогда особо не вникали в расследования, но вы…
Маркус медленно выдохнул и откинулся на спинку ветхого скрипучего кресла.
— Я начал копать.
«Да и это вряд ли сделал бы, если бы не Адам Ионково».
Гифорт снова выпрямился.
— Сэр, — проговорил он, — я готов сию минуту написать прошение об отставке. Если министр юстиции пожелает предъявить обвинения, я понесу любое наказание.
— В этом нет необходимости.
— Сэр?
— Я наводил о вас справки, — признался Маркус. — Все эти годы вы служили безупречно. Никого другого я не могу представить на этой должности.
— Но… — Гифорт судорожно сглотнул. — А как же Орланко? У него мои долговые расписки. Если он потребует что–то, а я не подчинюсь…
— Министр юстиции уладит ваши долги, — сказал Маркус.
Ему никогда не доводилось обсуждать с Янусом подобные темы, но он был уверен, что полковник непременно найдет выход. Этот человек слишком хорош, чтобы его терять.
— Кроме того, полагаю, Последний Герцог больше не станет вас беспокоить. Между нами говоря, новая королева относится к нему без особой приязни.
— Она хочет сместить его? Последнего Герцога? — Гифорт покачал головой. — Это добром не кончится. За тридцать лет он надежно окопался на своем посту.
— Именно поэтому, — сказал Маркус, — мне нужны вы. Нам предстоит возродить жандармерию и обеспечить хоть какой–то порядок в городе. К тому же, подозреваю, министру юстиции может понадобиться моя помощь, так что вам придется работать за двоих. Надеюсь, вы справитесь.
Гифорт медленно, едва сдерживая усмешку, отдал честь:
— Так точно, сэр. Непременно справлюсь.
«А когда все это закончится, — подумал Маркус, пока Гифорт, снова козырнув, выходил из кабинета, — когда Последний Герцог падет, я переберу по камешку всю Паутину, пока не отыщу правду. И уж тогда он заплатит мне за все».

Винтер

Солнце уже подсвечивало краешек неба на востоке, когда Винтер вернулась в крепость, подвыпившая и оттого еще сильнее раскисшая. Она затесалась в пеструю компанию портовых завсегдатаев и университетских студентов, которые, пуская по кругу бутыли дешевого дрянного вина, жарко спорили о том, что означает решение королевы собрать Генеральные штаты именно в соборе Истинной церкви. Одни утверждали: это дурной знак, королева намерена, продолжая политику Орланко, и впредь пресмыкаться перед Истинной церковью. Другие считали: жест сей имеет прямо противоположное значение — показать, что государственные дела Вордана ставятся выше прав Элизиума и иноземцев в целом. Винтер не стала принимать ничью сторону и ограничила свое участие в дебатах тем, что делала пару глотков всякий раз, как бутылка оказывалась в ее руках. К моменту, когда она покинула компанию, спорщики так и не пришли к единому мнению, и Винтер подозревала, что в конце концов они просто упьются до бесчувствия.
Адская смесь спиртного и крайней усталости привела к тому, что она и сама едва держалась на ногах. Тяжело ступая и пошатываясь на ходу, Винтер кое–как пересекла внутренний двор Вендра и добрела до огромных, наполовину приоткрытых дверей главного входа. В руке она сжимала закупоренную бутылку — подарок для Джейн, которой обстоятельства не позволили покинуть башню и присоединиться ко всеобщему веселью. Вопрос в том, осоловело размышляла Винтер, удастся ли доставить подарок но назначению до того, как она обессиленно рухнет в каком–нибудь укромном уголке. Помнится, в спальне, которую заняла для себя Джейн, имелась кровать.
«Это было бы… очень кстати».
Она смутно сознавала, что и на входе, и у лестницы стоит охрана Кожанов, но ее пропустили без единого слова, лишь дружелюбно махнули. Она помахала в ответ зажатой в кулаке бутылкой и неуклюже двинулась наверх, туда, где располагались квартиры прежних тюремщиков и где сейчас разместилась Джейн. На самом верху лестницы Винтер задержалась, чтобы перевести дух и хотя бы частично развеять хмель под зябким утренним ветерком, который задувал в бойницу.
Может, просто пойти спать, а Джейн отыскать утром? Винтер не была настолько  пьяна, но выпитое вкупе с несколькими бессонными ночами и тоскливым одиночеством посреди всеобщего веселья привели ее на грань нервного срыва. Она боялась, едва увидев Джейн, попросту залиться слезами.
«Утром мне полегчает».
С минуту здравый смысл боролся с сентиментальностью, но в конце концов сентиментальность взяла верх. Винтер тряхнула головой, ощутив легкий приступ дурноты.
«Я только гляну, как она там. Джейн тоже всю ночь провела на ногах. Может, ей нужно с кем–то… поговорить».
Дверь в комнату Джейн оказалась едва приоткрыта, но изнутри не было слышно гула голосов. Совет явно уже удалился. «Черт, — осенило Винтер, — она, наверное, давно спит! Что ж, тогда просто загляну. Проверю, все ли в порядке».
Скрипнуло дерево, и она застыла у самого порога как вкопанная. Что–то тяжелое шаркнуло по полу — будто сдвинули кресло. Винтер напряженно вслушалась и за утихающим гулом праздничной, уже изрядно выбившейся из сил толпы различила иные звуки — легкие, почти невесомые. Частое дыхание, шорох ткани, едва слышный вздох.
«Джейн?»
Вот тут ей следовало остановиться. Чутье твердило, что надо развернуться и уйти прочь, туда, откуда пришла, списать все на причуды пьяного воображения. Она отбросила этот довод и шагнула вперед, поставила бутылку на пол, так осторожно, что та даже не звякнула. Щель между дверью и косяком была совсем рядом, и Винтер подалась к ней, едва смея дышать.
Чей–то судорожный вздох. Затем Джейн чуть слышно проговорила:
— Перестань.
— Столько дней… — пауза, — столько дней! Видеть тебя каждый день… — пауза, — каждую ночь и не сметь…
Это был голос Абби. Винтер наконец осмелилась заглянуть в щель. Она увидела Джейн: та сидела, опершись локтями, за большим столом совета. Копна ее рыжих волос растрепалась и слиплась от пота. Абби прильнула к ней, обвив руками талию. Губы ее покрывали кожу Джейн легкими поцелуями, поднимаясь от ключицы ко впадинке в основании шеи. Джейн запрокинула голову, точно зверь, подставляющий сильному врагу беззащитное горло. Пальцы ее судорожно вцепились в край стола.
— Я же говорила, — бессильно прошептала она. Нам нельзя быть вместе. Я  не могу быть с тобой.
— Знаю, знаю… — Абби легонько поцеловала краешек ее губ, затем щеку. — Пускай только сегодня, хорошо? Только на одну ночь. Прошу тебя.
— Абби…
Позови стражу, если хочешь. Прикажи бросить меня в темницу.
Абби впилась жадным поцелуем в губы Джейн. Та мгновение сопротивлялась, но затем ее руки, соскользнув со стола, тесно обняли плечи подруги. Та нежно провела ладонями вверх по бокам Джейн, пальцы ее подхватили край блузы.
Джейн застонала, почти беззвучно, но Винтер этого уже не услышала. Оставив бутылку у двери, она быстрым неверным шагом шла прочь по коридору, и в глазах ее закипали непрошеные слезы.

Глава семнадцатая

Расиния

Решение Расинии пока остаться жить в своих прежних покоях в Башенке принца не вызвало ничьих возражений. Со временем, полагала она, кто–нибудь из рьяных поборников придворного этикета пожелает, чтобы она переселилась в королевские покои, но для этого прежде понадобится сменить там обстановку, а у дворцовых служащих сейчас и без того было дел невпроворот. С усилением беспорядков столько аристократов и их приближенных сочло за благо из предосторожности удалиться в провинцию, что Онлей лишился изрядного числа придворных. Оставшиеся сбивались с ног, управляясь с повседневной жизнью дворца, который внезапно стал чересчур велик для своих немногочисленных обитателей. Одно только приведение Онлея в траурный вид требовало усилий целой армии, а ведь еще нужно внести в табели рангов и должностей все изменения, вызванные массовым исходом придворной знати, привести в соответствие с ними расписание событий, порядок сервировки и размещения за обеденными столами и так далее и тому подобное.
Словом, Расинию не трогали, и ее это более чем устраивало. Сот непреклонно заявляла, что с тайными вылазками отныне покончено, однако она помнила: в крайнем случае башню по–прежнему можно покинуть — все тем же удобным, хотя и чертовски болезненным способом. К новым покоям неизбежно добавится батальон новой прислуги, со всеми сопутствующими осложнениями. Здесь же, в Башенке принца, железной рукой правила Сот, и порядок она установила чрезвычайно простой: когда Расиния находилась у себя, Сот встречала посетителей у наружной двери и ни под каким предлогом не впускала никого из слуг. Те, кто ведал уборкой и стиркой, давно уже приучились опрометью бросаться в комнаты, стоило только королеве покинуть свои покои.
Этим утром Сот, как обычно, накрыла стол для завтрака, прибавив к нему стопку утренних газет. По крайней мере, взойдя на трон, Расиния могла более открыто уделять внимание текущим событиям — ей больше не требовалось изображать пустоголовую принцессу.
Главной и единственной новостью была Революция, как газетчики уже окрестили происходящие события. С газетных страниц на Расинию взирал изображенный на гравюрах Дантон, в том числе довольно удачный его профиль в «Крикуне». Генеральные штаты, которым предстояло собраться сегодня, вызвали новый приступ неистового восторга. Относительно постоянный лагерь революционеров в Вендре и его окрестностях был окружен многолюдной толпой сочувствующих. Она то сокращалась, то росла, в зависимости от настроения публики. Сегодня, как сообщали газеты, толпа эта занимала почти весь Остров, за исключением небольшого просвета вокруг собора, что находился в руках жандармерии. Южный берег бурлил, и даже на Северном понемногу распространялись бунтарские настроения, исходившие из Университета и кварталов Дна.
Не все известия внушали радость. На Острове все трудней становилось добыть питьевую воду — вопреки стараниям торговцев, которые продавали ее по бешеным ценам, — так что многим из тысяч людей приходилось утолять жажду водой из реки. Следствием стала вспышка дизентерии; она поразила уже сотни человек и каждый день уносила по нескольку жизней. Одна из газет даже разместила карикатуру: на рисунке Расиния собственной персоной, при всех монарших регалиях, шествовала по мосту на Остров, а навстречу ей катилась вздыбленная волна поноса.
К этому бедствию прибавилось изрядное количество шлюх и грабителей, ведь тех всегда привлекают большие скопления народа, а после того, как прогнали жандармов, ничто не удерживало их от привычных уличных стычек. Впрочем, насколько могла судить Расиния, участники событий вели себя на удивление примерно, и общий тон газетных статей был положительным. Народ верил в Генеральные штаты, и именно это требовалось, чтобы они успешно исполнили свою миссию.
Кроме того, народ верил в Дантона. Несколько газет напечатали полный текст его последних речей вместе с призывами немедленно, еще до открытия Генеральных штатов, ввести его в правительство. Или же пусть Расиния возьмет Дантона в мужья и сделает королем, дабы мудрость его привела Вордан в новый Золотой век.
— Погляди только на эту чушь! — воскликнула Расиния, потрясая газетным листком. — Он призывает всех сохранять спокойствие, и это прекрасно, — но затем снова и снова твердит о природе общественного договора и теории справедливой монархии! Явно сочинение Мауриска.
Она перевернула лист и выразительно закатила глаза:
И продолжение мелким шрифтом на обороте! Он никогда не умел заткнуться вовремя.
Сот не ответила. Расиния отшвырнула газету.
— Ты доставила сегодняшнюю речь Дантона?
Работа над текстом заняла почти всю минувшую неделю, и Расиния считала, что отлично справилась. Приветственная речь на открытии Генеральных штатов, произнесенная волшебным голосом легендарного Дантона, должна была надолго определить ход последующих событий.
— Доставила. Все поверили, что ты написала эту речь еще до своей… смерти.
Сот неодобрительно хмурилась, и Расиния догадывалась почему. Но решила, что отступаться не станет.
— Так ты видела Кору?
— Видела.
— И что?
Сот тяжело вздохнула.
Принцесса… то есть моя королева. Я уже говорила: чем дальше ты станешь держаться от Коры и от всех остальных, тем безопасней для каждого из вас.
— Именно поэтому я послала тебя, а не отправилась навестить ее сама.
— И все равно это бессмысленный риск. Меня могли узнать, выследить…
— Мы обе прекрасно знаем, что тебя не смогла бы выследить и свора гончих на свежем снегу.
— Но такое возможно, — упорствовала Сот. — И я опасаюсь, что скоро тебе станет уже недостаточно одного только «навестить». Нет, моя королева, с прошлым пора покончить, раз и навсегда.
— Я только хотела убедиться, что у нее все в порядке, — пробормотала Расиния. — Мауриск и Сартон могут сами о себе позаботиться, но Кора совсем еще девочка.
— Думаю, с ней все хорошо, — отозвалась Сот, смягчаясь. — Она тяжело пережила твою «смерть», но во всем прочем держится молодцом.
Полагаю, Мауриск говорил с ней о том, что надо жить дальше «ради памяти Расинии».
— Значит, он не совсем безнадежен! — Расиния оживилась, захлопала в ладоши. Рано или поздно нужно будет придумать, как привлечь ее к нашим делам.
— Это слишком опасно. Кора непременно узнает тебя, и тогда твоей тайне придет конец.
Вовсе нет, если мы попросим ее помалкивать. Она никогда меня не предаст.
— Так же, как Фаро?
Наступило долгое мучительное молчание. Наконец Сот проговорила:
— Прошу прощения, моя королева, но ставки в этой игре чересчур высоки. Быть может, со временем я сумею что–то придумать.
— Постарайся, — сказала Расиния. — Ты же знаешь, Кора — гений во всем, что связано с деньгами, а деньги нам будут нужны позарез, если только мы не хотим уподобиться Орланко и заложить страну борелгаям.
Сот кивнула, сосредоточенно поджав губы. В дверь постучали, и она поднялась, чтобы ответить на стук. Расиния прочла еще пару абзацев из речи Дантона, а потом резко, с отвращением отодвинула стопку газет.
«Надо будет потолковать с Мауриском», — подумала она и тут же вспомнила, что такой возможности у нее сейчас нет, да и вряд ли когда-нибудь появится. Для Мауриска она с простреленной головой рухнула со стен Вендра, увлекая за собой предателя Фаро. Эта глава ее жизни завершилась так же безоговорочно, как если бы она в самом деле умерла. Рассуждая здраво, Расиния могла согласиться с Сот, что, наверное, это и к лучшему. Сейчас, после смерти отца, за каждым ее шагом неусыпно следят десятки глаз, и выбираться тайком из дворца было бы чересчур рискованно; кроме того, заговор уже исполнил свое предназначение. Воля народа, выраженная депутатами Генеральных штатов, поможет ей избавить страну от Орланко. При поддержке Януса, своего союзника в кабинете министров, она наконец–то наведет порядок в государстве.
В руках Орланко по–прежнему остается веский козырь — угроза предать огласке демоническую одержимость Расинии. Это сильный ход, но именно потому герцог, скорее всего, побоится к нему прибегнуть. Стать регентом, то есть законным преемником трона, он не сможет, и разоблачение приведет лишь к хаосу, а то и к новой гражданской войне. Впрочем, правление Расинии в любом случае должно стать недолгим, поскольку рано или поздно двор и подданные заподозрят неладное при виде нестареющей королевы. Разве что Янус отыщет какое–то решение в Тысяче Имен… но на это нельзя рассчитывать. Ей придется выйти замуж за того, кто, по ее убеждению, станет достойным королем — таким, каким хотел бы видеть ее мужа покойный отец, каким мог бы стать ее брат. Вот тогда–то она сможет с чистой совестью «умереть», а потом… потом начнется совсем другая история. Расиния никогда не позволяла себе заглядывать так далеко вперед.
«Быть может, сам Янус и есть тот самый король, который мне нужен».
Он достаточно знатного — пускай и несколько обедневшего — рода, чтобы люди охотно приняли его возвышение. Он умница и, судя по хандарайской кампании, талантливый полководец. И конечно же, Янус уже знает тайну Расинии, что избавит ее от необходимости скрываться и опасности неизбежного разоблачения.
«И пожалуй, он даже в некотором роде недурен собой».
С другой стороны, кое–что в нем вызывает опасения. Честолюбие, которое Янус тщательно держит в узде, но которое все же бросается в глаза. Будет ли ему достаточно королевского трона — или он из тех, чья жажда власти ненасытна и неутолима? Мысленным взором Расиния видела, как полки Вордана выступают в поход, чтобы огнем и мечом завоевать весь мир, — и ведет их Янус бет Вальних, а вдохновляют зажигательные речи Дантона. Слишком явственное, слишком соблазнительное видение. Она знала: совсем не этого хотел бы отец. Его грезы о воинской славе оборвала жестокая явь Вансфельдта.
А впрочем, всему свое время. Слишком долгий, извилистый путь предстоит ей проделать, прежде чем настанет пора задуматься над выбором. Но начинается этот путь сегодня, с открытием Генеральных штатов.
Вернулась Сот.
— Ваше величество, — сказала она, — явился капитан Д’Ивуар с вашей охраной.
«Ваше величество».
Расиния подумала, что, наверное, никогда не привыкнет к этому обращению.
— Пригласи его войти и сходи за побрякушками.
Расиния уже надела простое, изящного покроя черное платье, полагавшееся королеве во время траура, но было неуместно появиться на публике без соответствующих аксессуаров и тщательно подобранных украшений.
Сот с поклоном отошла к двери, и через мгновение на ее месте возник Маркус Д’Ивуар. Капитан тоже поклонился, куда более церемонно и чопорно. На нем был парадный мундир капитана жандармерии — темно–зеленый, отделанный золотым и серебряным шитьем; серебристо–синий позумент па плече говорил о том, что глава жандармов является также и капитаном королевской армии. Из общей картины выбивался только висевший у бедра клинок: Расиния ожидала увидеть скорее украшенную драгоценными камнями рапиру или короткую шпагу, но никак не тяжелую, явно многое повидавшую кавалерийскую саблю.
— Ваше величество, — проговорил Д’Ивуар, когда Расиния знаком позволила ему выпрямиться, — примите мои глубочайшие соболезнования.
— Спасибо, капитан. Примите и вы мою благодарность за то, что совершили в Вендре.
Маркус помрачнел.
— Боюсь, ваше величество, ничего особенного я не совершил. Крепость мы в конце концов сдали, да и большую часть времени я просидел под арестом.
— Судя по тому, что я слышала, вы предотвратили кровопролитие. Я была безгранично рада узнать о вашем побеге.
— Кое–кто из… революционеров, — осторожно проговорил Маркус, — судя по всему, разделял благодарность вашего величества. Они дали понять, что мое дальнейшее присутствие в крепости вызовет ненужные осложнения. Словом, я бы не сказал, что это был именно побег. 
— Вы слишком скромны, капитан.
— Просто честен, ваше величество.
Вернулась Сот, неся туфли, шаль и набор драгоценностей в изящной золотой оправе. Расиния встала и, покуда камеристка дополняла ее наряд, испытующе разглядывала широкое терпеливое лицо Маркуса.
«А ведь я была бы не против такого мужа, — отрешенно подумала она. — Наверное, он был бы добр ко мне. И вполне вероятно, стал бы хорошим королем».
Впрочем, подобный брак, конечно же, невозможен — даже если бы она по уши влюбилась в капитана. Прежде всего, он не из знатного рода, и та же мягкая терпеливость, которая показалась Расинии более чем уместной чертой будущего правителя, превратила бы его в легкую добычу для людей, подобных Орланко.
«Где же найти того, кто был бы способен править и в то же время достойно исполнял бы свои обязанности?»
Когда Сот закончила, капитан вновь поклонился.
Ваше величество, я предупрежу охрану, чтобы были готовы к выходу.
— Моя королева, — прошептала Сот, едва только он вышел в переднюю, — творится что–то неладное!
— То есть? — Расиния обернулась так стремительно, что ее украшения отчетливо брякнули. — О чем ты говоришь?
— Сама не знаю. — Сот быстро, по–змеиному провела языком по губам. — Просто что–то не так. Нс могу даже…
Она смолкла, оборвав себя на полуслове, потому что Маркус вернулся. Он тоже явно был обеспокоен.
— Ваше величество, — проговорил он, — могу я задать вопрос?
— Да, конечно, — отозвалась Расиния, холодея от недоброго предчувствия.
— Кто обычно охраняет ваши покои?
Расиния опешила.
— Во дворце несут караульную службу солдаты Норелдрайского Серого полка, но королевскую семью обычно охраняют рота гренадеров и несколько ваших жандармов. Те и другие должны сейчас стоять на посту у входа.
Она тысячи раз проходила мимо этих часовых.
— В коридоре сейчас строится отряд охраны, — сказал Маркус, — но там, похоже, только серые мундиры. И когда я выглянул в коридор, не увидел ни единого жандарма, ни гренадеров.
— И впрямь странно, — согласилась Расиния. — Быть может, они присоединятся к нам позже?
В дверь легонько постучали.
Ваше величество! — окликнул снаружи незнакомый голос. — Откройте, будьте добры! Чрезвычайное происшествие!
— Не открывай! — бросила Сот. Расиния даже не заметила, когда она отошла, но сейчас Сот вынырнула из своей спальни — с пистолетами в обеих руках. Длинное форменное платье она подвязала выше колен, чтобы не стесняло движений. — Не открывай. Это Орланко.
— Что?! — Сквозь тревогу, которая охватила Расинию, прорвался гнев. — Он не посмел бы!..
— Мы переоценили его осторожность, — отозвалась Сот, становясь в дверном проеме. — Или его умственные способности. Так или иначе, я уверена: это люди герцога.
— Встаньте за мной, ваше величество. — Маркус встретил это известие с поразительным хладнокровием. И со скрежетом выдернул саблю из ножен.
— Погодите! — Расиния вскочила на ноги. — Вдруг мы ошиблись? Не стреляй, пока не…
Ответом ей были грохот и треск дерева. Кто–то в коридоре изо всей силы ударил плечом в наружную дверь. Тонкая, изукрашенная резьбой, она не была предназначена для того, чтобы выдержать такой грубый натиск, и вокруг засова зазмеились трещины.
— О… — Разумные речи мгновенно вылетели из головы. Подобному поведению у покоев королевы нет и не может быть оправдания, даже если весь дворец объят пламенем. — Хорошо, поступай, как знаешь.
Они находились сейчас в главной комнате, где укрыться можно было только за диваном или столом. Дверь, отделявшая эту комнату от прихожей, точно так же не отличалась прочностью, и, заперев ее, они получили бы разве что пару секунд передышки. Поэтому Сот не стала ее закрывать, а приняла боевую стойку в дверном проеме, сосредоточенно, как на стрельбище, глядя в глубь прихожей.
Второй удар сотряс наружную дверь, выломав засов. Щепки брызнули во все стороны. Солдат в сером норелдрайском мундире ввалился в проем, на миг задержался, чтобы выпрямиться и оглядеться, — и Сот метко всадила ему пулю в голову. Он упал навзничь, под ноги второму солдату, который вслед за ним рванулся в прихожую. Сот швырнула прочь дымящийся пистолет, перекинула другой из левой руки в правую и застрелила второго норелдрая, что уже собирался закричать. Затем она выхватила пару длинных ножей с массивными кривыми лезвиями, откинулась, присев на носках, и изготовилась к бою.
— Ваше величество, — торопливо проговорил Маркус, — нужно выбраться отсюда.
— Чушь! — отрезала Сот. — Если нас прихватят на открытом месте, нам конец.
— Некогда объяснять! — Маркус схватил Расинию за рукав, но та решительно вырвалась и стиснула зубы.
— Я не уйду без Сот! — объявила она.
— Но…
Слова Маркуса прервал звон стали. По меньшей мере полдесятка солдат в серых мундирах, оттащив с дороги двоих убитых, ворвались в прихожую — и обнаружили, что на входе главной комнаты их поджидает новое препятствие. Бросив мушкеты, они обнажили палаши, однако и это оружие оказалось не слишком удобным для боя в узком дверном проеме, где и размахнуться–то было негде. Первый ринулся в атаку, выставив палаш перед собой, как копье, но Сот ударом ножа отразила выпад, и палаш, уйдя вбок, вонзился в резную деревянную панель, да так и застрял. Другая рука с ножом совершила небрежное, почти неуловимое движение — и полоснула по горлу солдата. Фонтанчиком брызнула кровь. Солдат издал клокочущий звук, пошатнулся, заваливаясь назад и судорожно зажимая рукой рану. Наконец один из товарищей грубо оттолкнул его прочь и сам атаковал Сот.
— Ты не сможешь убить их всех! — крикнул Маркус, перекрывая вопли нападавших и лязгающий скрежет стали.
«Еще как сможет».
Расинии никогда прежде не доводилось наблюдать, как сражается Сот. Это было… нет, не «изящно» и даже не «отточенно», хотя второе ближе к истине. «Рационально» — скорей всего, так. Сот дралась, как умелый мясник забивает свинью: ни бессмысленно эффектных приемов, ни чрезмерной жестокости, просто минимум ударов, что превратят противника в груду содрогающегося в предсмертных конвульсиях мяса. Второй солдат вышел из строя так же быстро, как первый, — осел на пол с распоротым бедром, кровь из которого била ручьями. Еще двое попытались наброситься на Сот одновременно, но та недолго думая отступила на шаг, и они столкнулись друг с другом в дверном проеме. Один все же исхитрился сделать неуклюжий выпад, но она запросто увернулась и взмахом ножа отсекла ему кисть.
— Нужно просто продержаться, пока не прибудет помощь, — проговорила камеристка, когда и он, визжа от боли, повалился на пол. Сама она даже не запыхалась. — Быть не может, чтобы Орланко переманил на свою сторону всю  дворцовую стражу…
Следующий противник замахнулся для удара сверху, но Сот подставила под клинок лезвие ножа и, подавшись назад, удержала его натиск. Другой ее нож метнулся вверх, чтобы полоснуть по его животу, но прежде, чем она достигла цели, из прихожей оглушительно грянул пистолетный выстрел. Норелдрай на мгновение застыл, а затем безвольно осел, выронив оружие из обмякших пальцев. Он упал вперед, прямо на девушку, и ей пришлось поддержать его под мышки, чтобы самой устоять на ногах. Оттолкнув солдата, она подняла голову, и тут прогремел второй выстрел. Сот вскрикнула от боли, и сильный толчок в плечо развернул ее, словно удар конского копыта. Под тяжестью мертвого тела она рухнула на пол.
Расиния страшно закричала и рванулась было вперед, но Маркус свободной рукой сгреб ее и рывком оттащил к стене. Четверо норелдраев с палашами наголо ворвались в дверной проем и рассыпались по гостиной. Посреди прихожей с дымящимся пистолетом в руке стоял молодой мужчина в длинной черной шинели. Отшвырнув оружие, он решительно двинулся вперед. Полы кожаной шинели хлопали его по щиколоткам.
Расинию с Маркусом незнакомец удостоил лишь беглого взгляда. Подошел к убитому, что, падая, придавил своей тяжестью Сот, и носком сапога столкнул мертвое тело. Сот лежала навзничь, совершенно неподвижно, и Расиния издалека даже не могла понять, дышит она или нет.
— Надо же, — проговорил человек в черном. — Серая Роза наконец–то угодила в капкан.
Он глянул на лежащие у порога трупы:
И кусаться, вижу, не разучилась. Мастерски же ты от нас спряталась.
И вдруг ожесточенно, изо всей силы, ударил Сот сапогом в живот. Охнув, она перекатилась на бок и сжалась в комок.
— Да ты еще и живая, — заметил он. — Великолепно. Если не испустишь дух, его светлости будет крайне любопытно услышать твои оправдания.
Все это время четверо солдат с палашами, неуклонно сжимая полукруг, наступали на Маркуса. Выставляя перед собой саблю, капитан пятился, пока они с Расинией не оказались прижаты к стене. Агент Конкордата вновь почти игриво ударил Сот ногой и с видимым удовольствием выслушал ее стон. Отойдя, он остановился за спинами окруживших Маркуса охранников — с видом человека, которому предстоит исполнить малоприятное, но, однако же, нужное дело.
— Так вышло, что она ошибалась, — сообщил он. — Норелдрайский Серый с некоторых пор состоит на службе у его светлости, а гренадеры получили приказ не вмешиваться. Горстку жандармов, подчиненных капитана Д’Ивуара, уже обезоружили и взяли под стражу. Онлей наш, ваше величество. Он изобразил небрежный поклон. — Мое имя — Андреас. К вашим услугам.
— Орланко наконец–то спятил, — пробормотала Расиния. — Это государственная измена.
— Его вздернут как пить дать, — прибавил Маркус, — но тебе совсем ни к чему составлять ему компанию на виселице.
— Измена — скользкое понятие, — отозвался Андреас. — Она, как говорят и о красоте, «в глазах смотрящего», а стало быть, целиком и полностью зависит от того, что подумает публика. И уж в этой области его светлость — непревзойденный мастер.
— Вот–вот начнется заседание Генеральных штатов, — напомнила Расиния. — Если я не появлюсь к открытию, депутаты…
— О Генеральных штатах, как затейливо изволили обозвать себя эти господа, точно так же вот–вот позаботятся, — усмехнулся Андреас. — Капитан, уберите саблю, пока не поранились. Даю вам слово, ее величеству ничего не грозит.
Воцарилась долгая пауза. Острия пяти клинков замерли в воздухе, подрагивая от сгустившегося напряжения.
Расиния не без оснований полагала, что скажи она хоть слово — и Маркус бросится в бой. И, скорее всего, погибнет. Точно так же поступил Бен. И даже Сот… Расиния оборвала себя, не в силах думать об этом.
«Почему они все готовы так безоглядно жертвовать ради меня жизнью?»
И смогла бы она сама, окажись на их месте, умереть ради их спасения? Впрочем, это лишь пустые догадки — ведь ей не дано умереть. Не дано.
«Я не дам ему погибнуть. Это бессмысленно».
Расиния встретилась взглядом с Андреасом, открыла было рот, собираясь заговорить… и заколебалась. Позади прислужника Орланко один из норелдраев угрюмо перетягивал лоскутом обрубок руки, другой меж тем в прихожей осматривал тела товарищей, а Сот…
Сот медленно, не отрывая руки от пола, тянулась к одному из своих ножей. До него было всего шесть дюймов. Нет, уже четыре. Пальцы ее подрагивали.
— Я готова пойти с вами, — нарочито громко произнесла Расиния, если вы отпустите капитана живым и невредимым.
Андреас пожал плечами.
— Пока нам придется взять его под стражу, но я не вижу причин задерживать его после того, как дело будет улажено.
— Ваше величество… — осевшим голосом начал Маркус.
Прошу вас, капитан. — Расиния положила руку ему на плечо, поднявшись на цыпочки, и, стараясь, чтобы это не бросилось в глаза, приблизила губы к его уху. — Налево. Первая дверь.
Надо отдать ему должное, Маркус оказался превосходным актером. Он разом обмяк, понурился, всем своим видом признавая поражение, и безвольно опустил саблю.
— Слушаюсь, ваше величество, — промямлил он.
— Превосходно, — заключил Андреас, хотя и с едва уловимым разочарованием. — Взять их.
С этими словами он отвернулся от Расинии, будто тотчас потеряв к ней всякий интерес, и вновь устремил взгляд туда, где лежала Сот.
Только что  лежала.
Нож блеснул серебристой рыбкой и, пролетев через гостиную, по самую рукоять вонзился в основание черепа одного из солдат слева от Расинии, намертво пригвоздив к голове фуражку. Сама Сот в это мгновение уже откатилась к дверному проему и вскочила на ноги, двигаясь отточенно и ловко, хотя и была смертельно бледна, а на плече расплывалось пятно крови. Она выхватила другой нож, метнула его во второго норелдрая — тот как раз обернулся на шум, — и лезвие вошло ему в щеку. Он страшно закричал и выронил палаш.
Расиния рванула с места. В глубину ее покоев вели две двери, но для бегства годилась лишь одна из них. За ней располагалась гостиная комната в основании башни, у самой наружной стены, с широкими витражными окнами. Сот явно пришла к тому же заключению, поскольку вывела из строя именно солдат, перекрывавших путь налево. За спиной Расинии раздался лязг стали; рискнув оглянуться, она увидела: Маркус отбил вялый удар одного из двоих уцелевших солдат и проворно следует за ней. Расиния добежала до двери, ухватилась за нее одной рукой, толкнула и ввалилась в гостиную.
Андреас уже обнажил шпагу, но на секунду замер, явно не зная, что предпринять. Пользуясь его замешательством, Сот перескочила через труп солдата на пороге прихожей, в прыжке успев подхватить выпавший из руки мертвеца палаш. Яростным взмахом клинка она разметала пару опешивших норелдраев, стороживших выход, — и вырвалась наружу.
— Скажи Последнему Герцогу, — крикнула она через плечо, — если хочет поймать Серую Розу, пускай пошлет не такого недотепу!
Андреас зарычал, скалясь, точно хищный зверь.
— Я с ней разберусь! — бросил он ближайшему норелдраю. — Убейте чертова жандарма и доставьте королеву в Паутину.
Сот уже мчалась по коридору, и Андреас ринулся следом. Он изрядно отстал, но с каждым шагом уверенно сокращал расстояние.
Маркус, пятясь, переступил порог гостиной и уверенным выпадом отбросил норелдрая, который попытался последовать за ним. Прежде чем тот успел повторить попытку, Расиния захлопнула дверь перед самым его носом. И задвинула засов, хотя и знала, что долго он не продержится.
— Сот справится, — пробормотала она. — Я знала, что ничего плохого с ней не случится. Она…
— Давайте думать о своем спасении, — перебил ее Маркус. — Нам нужно пробраться в сады.
— В сады?! Зачем?
— Просто доверьтесь мне. — Он натянуто усмехнулся. — А если не мне, то хотя бы милорду графу Миерану.
Мгновение поколебавшись, Расиния кивнула.
— Хорошо. На дорожке будут солдаты, но, они может быть, не ожидают нашего появления. Разберетесь с ними, когда я расчищу путь.
— Ваше величество?..
От дверей донесся глухой стук. В запасе у них оставались считаные секунды. Расиния ухватила стоявший в углу массивный бронзовый канделябр, задумчиво взвесила его в руке и перевела взгляд на окна. Она часто проклинала эти окна — будь они современной конструкции, со створкой и засовом, ей не пришлось бы начинать каждую ночь прыжком с крыши. В мечтах она с упоением воображала именно это — правда, не при таких обстоятельствах.
Она крутанулась на цыпочках, и основание канделябра описало в воздухе размашистую дугу. От удара решетчатая оплетка смялась, выгнулась наружу, и тонкие разноцветные стекла витража брызнули и разлетелись сотнями бритвенно–острых осколков. Как ни странно, с первого удара полностью выбить окно не удалось: свинцовая решетка повисла на краях рамы, словно клочья изодранного кружева, блестя удержавшимися в гнездах обломками стекла. Расиния вновь от души размахнулась — и второй удар, сокрушив мягкий металл, содрал свинцовое кружево с окна.
Теперь путь был свободен, и Маркус, не мешкая, прыгнул. Посыпанная гравием дорожка была совсем близко, и он пригнулся, чтобы смягчить удар о землю, но тут же резко выпрямился. Оказавшийся перед ним норелдрай успел только вскинуть мушкет. Сабля Маркуса полоснула его по животу, солдат скрючился от боли, и капитан пинком сбил его с ног. Расиния отшвырнула канделябр и вслед за Маркусом выскочила в окно. Дурацкие модные туфли подвернулись под ее весом, когда она приземлилась. Расиния сбросила их и босиком побежала по дорожке. Маркус неуклюжей рысью последовал за ней. Медали на его парадном мундире звякали в такт. Позади раздались крики, и Расиния услышала хруст гравия под ногами солдат, бросившихся в погоню.
Дорожка огибала заднюю стену дворца и упиралась в границу садов. Следуя в этом же направлении, беглецы оказались бы на просторных лужайках, что примыкали к министерским зданиям — именно туда, по мнению Расинии, намеревался добраться Маркус. Однако капитан схватил ее за руку возле каменной арки, отмечавшей вход в Приют королевы Анны — череду садов за стенами и живыми изгородями, которые один из знаменитых предков Расинии разбил в память о своей почившей супруге. Узкие дорожки меж изгородей соединяли несколько опрятных полянок с садовой мебелью, тщательно ухоженными ручейками и цветочными клумбами. В дальнем конце Приюта, у главной аллеи, была еще одна арка; третья располагалась перед самым зданием. И все же…
— Выход наверняка стерегут люди Орланко, — сказала Расиния. Нам отсюда не выбраться.
Она выдернула руку и указала в сторону министерских лужаек:
— Там…
— У норелдраев есть кавалерийская рота, — перебил Маркус. — Выходить на открытое место опасно. Ваше величество, вы согласились довериться мне.
Тогда Расиния взяла его за руку, и они вместе вступили в полумрак огороженного сада.
Расиния редко бывала в Приюте королевы Анны, но Маркус явно провел там немало времени — или по крайней мере не поленился тщательно изучить его планировку. Строго говоря, Приют не был садовым лабиринтом, однако предназначался он для того, чтобы небольшие компании устраивали частные пикники в уютных, отдаленных от мирской суеты уголках. Поэтому дорожки, огражденные живыми изгородями, постоянно петляли, совершали резкие развороты и прихотливо ветвились на перекрестках, отмеченных шпалерами плетистых роз. Высокие изгороди надежно преграждали путь лучам утреннего солнца, и беглецов скрывала глубокая тень. Лишь однажды, когда дорожка повернула на восток, Расиния вынуждена была прикрыть ладонью глаза, ослепленная вспышкой нестерпимо яркого солнечного света.
Два первых перекрестка Маркус проскочил, даже не замедлив бега, и тут же нырнул в арочный проем, за которым оказалось открытое место. Расиния последовала за своим прытким спутником, выбиваясь из сил, чтобы не отстать. Несмотря на внешнюю флегматичность, Маркус, едва разогнавшись, набрал приличную скорость, и только воздействие сущности, снимавшее усталость в обессиленных ногах, помогало Расинии держаться рядом. Что–то хрустнуло в лодыжке — Расиния подвернула ее, прыгая из окна, — но мышцы и сухожилия сплелись воедино прежде, чем поврежденная нога успела коснуться земли.
Норелдраи нагоняли. С полдесятка их выскочило из арочного проема, когда Расиния и Маркус, лавируя между садовых скамеек и столиков, добрались уже до середины лужайки. Четверо солдат продолжали бежать, но двое припали на колено и вскинули мушкеты со штыками.
— Стой! — с сильным норелдрайским акцентом выкрикнул один из них. — Или мы стреляем!
— Блеф! — выдохнула Расиния. — Им… не нужны… трупы.
Маркус кивнул, резко обогнул торчавшее в стороне кресло и нырнул в арку на дальнем краю лужайки. Расиния невольно вздрогнула, когда позади оглушительно грохнули мушкетные выстрелы, — но целились явно выше ее головы, и пули с задорным свистом пролетели мимо. Кто–то по–норелдрайски выругался, а затем поворот живой изгороди вновь отсек беглецов от погони.
Частые повороты сбивали с толку, но все же Расинии показалось, что Маркус ведет ее вглубь Приюта. Сама она полагала, что они попытаются проскочить сады насквозь и, быть может, захватить какой–нибудь экипаж на главной аллее, — но капитан неукоснительно поворачивал в сторону дворца. Там, конечно, есть другой вход, но его наверняка охраняют люди Орланко. «В сущности, им ничто не помешает двинуться в обход и перерезать нам путь…»
Не успела Расиния подумать об этом, как они выскочили на очередной треугольный перекресток — и с другой стороны, прямо напротив, появились трое норелдраев. Солдаты, опешив не меньше самой Расинии, резко остановились, но Маркус с разгона врезался в них, лишь чудом не напоровшись на штык. Ударом плеча он сбил с ног одного солдата, опрокинул его на шедшего сзади второго, а затем неистовым взмахом сабли распорол живот третьему.
— Сюда! — Свободной рукой Маркус указал на третью дорожку, отходившую от перекрестка. — К фонтану!
Другого пути, судя по всему, не оставалось, и Расиния уже направлялась к этой дорожке. Правда, при слове «фонтан» ей отчего–то стало не по себе, и она лихорадочно попыталась вспомнить почему. Перед глазами плясали разноцветные круги — сущность была целиком поглощена заботой о ногах Расинии, и у нее не оставалось сил на такие мелочи, как кровоснабжение мозга.
Солдаты, сбитые с ног Маркусом, уже оправились, вскочили, предусмотрительно пятясь от его яростных выпадов, — и опешили, когда капитан развернулся к ним спиной и побежал. Оба вскинули мушкеты, торопясь выстрелить прежде, чем он скроется за поворотом, но выстрел грянул только один. Видимо, второй солдат при падении так сильно ударился о землю, что порох высыпался с полки. Расиния услышала, как одинокая пуля свистнула мимо и шумно ударилась о живую изгородь.
Она повернула за угол — и обнаружила под ногами уже не землю, а каменные плиты. Впереди ждал один из тех классических фонтанов, что так щедро украшали Онлей. Из широкого плоского резервуара, окаймленного каменным бордюром, били струи воды, омывая пьедестал конной статуи Фаруса V, прапрадеда Расинии. Фонтан кольцом окружали плиты, уже покосившиеся и растрескавшиеся там, где натиск подземных корней свел на нет безупречную работу каменщиков. Низкая стенка, позади которой высилась внушительная живая изгородь, наглухо отделяла небольшую поляну от прочей территории Приюта.
«Фонтан».
Лишь сейчас Расиния запоздало поняла, что именно пыталась вспомнить.
«Здесь нет другого выхода».
Она затормозила у самой кромки резервуара. Маркус с топотом и бряканьем добежал до нее и остановился рядом, тяжело переводя дух. Лишь тогда Расиния вспомнила, что и ей, правдоподобия ради, не помешает дышать.
— Мы… в ловушке, — выдавила она.
Маркус, упершись руками в колени, ничего не ответил — не хватало дыхания.
Минуту спустя на поляну вывалились норелдраи. Они изрядно запыхались от долгой погони, взмокли от пота в тесных мундирах, растеряли на бегу щегольские фуражки. Тем не менее половина по–прежнему была вооружена мушкетами, а прочие обнажили палаши.
— Хватит бегать, альваунт,  — прохрипел один из норелдраев, с сержантскими нашивками на плечах. Он жадно, глубоко глотнул воздуха и выпрямился. — Мы вас взяли, ясно? Саблю бросать, руки вверх. Вы пойдете с нами.
— Капитан… — начала Расиния.
— Маркус, — сказал он. — При таких обстоятельствах — просто Маркус.
— Вы сделали все, что могли, и я безмерно вам благодарна. Но… упорствовать не стоит, верно?
Маркус разжал пальцы и уронил саблю. Сталь лязгнула о камень, и эхо отозвалось над вкрадчивым бормотанием фонтана.
— Думаю, вы правы, — сказал капитан.
И Расиния увидела, что он улыбается.
По плитам за спинами норелдраев прозвучали четкие шаги. Кое–кто из солдат оглянулся на звук. Сержант яростным жестом велел им не сводить глаз с пленников, а сам круто развернулся к человеку, который неторопливой походкой вошел в арочный проем.
— Какого вальзе  ты тут делаешь? — гаркнул он.
Янус, сменивший штатское платье министра юстиции па синий армейский мундир, изобразил на лице полнейшую невинность.
— Гуляю? — предположил он.
Сержант презрительно фыркнул.
— Это можешь объяснить его светлости!
— Полагаю, — сказал полковник, — будет лучше всего, если вы и ваши люди сложите оружие и без лишнего шума сядете у стены.
— Чего? — Сержант посмотрел на него, затем перевел взгляд на своих солдат. — Может, я говорю на вашем кишкассе  языке не так хорошо, как думал…
— Мне просто показалось, что стоит вас предупредить.
Терпение сержанта лопнуло. Он взмахнул палашом, и норелдраи двинулись на Маркуса и Расинию. Двое лениво направились к Янусу, который даже не был вооружен.
Вальних выразительно вздохнул и бросил, повысив голос:
— Ваше время, лейтенант Улан.
Все застыли, озираясь по сторонам, пытаясь понять, к кому он обращается. И в тот же миг над стеной, окружавшей поляну, выдвинулись два десятка винтовочных стволов.
Что–то чувствительно ударило Расинию в поясницу. Маркус толкнул ее на каменные плиты, галантно подставив другую руку под спину, чтобы смягчить падение, так что они слились в тесном, почти любовном объятии. Тишину разорвал отрывистый треск близкой винтовочной пальбы, и поляну заволокли клубы дыма с резким запахом пороха. Судя по паре выстрелов совсем рядом, кое–кто из норелдраев все же стрелял в ответ, однако не прошло и минуты, как вновь стал отчетливо слышен беспечный лепет фонтана.
— Превосходно, лейтенант, — светским тоном отметил Янус. — Капитан?
Стальная хватка Маркуса несколько ослабла. Расиния сделала глубокий вдох, приходя в себя после этих поистине медвежьих объятий, — и в легкие хлынул пороховой дым, смешанный с запахом мужского пота. Она зашлась в кашле и протерла заслезившиеся глаза.
— Вы в порядке, ваше величество?
— Да, конечно, — не раздумывая, отозвалась Расиния. При падении она ободрала локоть, но ссадина уже затягивалась.
Пострадавших нет, сэр! — громко отрапортовал Маркус.
— Здесь никто не задет, сэр! — добавил другой голос, с резким, незнакомым Расинии акцентом.
— Отличная стрельба, — похвалил Янус.
Снова раздался выстрел — не рядом, но так громко, что Расиния вздрогнула. Маркус откатился, поднялся на ноги и протянул руку. Королева ухватилась за нее, встала, подавляя легкую дурноту. Еще пара выстрелов раздалась в недрах Приюта — словно вдалеке резко хлопнули в ладоши. Поляну еще заволакивали струйки порохового дыма, но Расиния разглядела, как через стену, с винтовками в руках, перебираются солдаты в красных мундирах. Норелдраи были разбиты наголову, и те, кого не настигла пуля, благоразумно помалкивали. Вновь прибывшие деловито передвигались между ними, а командир с нашивками лейтенанта приблизился к фонтану, отдал Вальниху честь и почтительно поклонился королеве.
— Ваше величество, — произнес Янус, — позвольте представить вам лейтенанта Медио бет Улана, Первый Миерантайский волонтерский полк. Его семья вот уже четыре поколения состоит на службе у графов Миеранов.
— Для меня это большая честь, ваше величество, — проговорил Улан все с тем же акцентом, который, по всей видимости, и был присущ уроженцам графства Миеран. Речь его звучала так, словно он днями напролет полоскал во рту мелкие камешки.
— Я обязана вам жизнью, сэр, — ответила Расиния, слегка преувеличив ради драматического эффекта. — Благодарю вас за столь своевременную помощь.
Опять прогремели два выстрела. Янус и Улан разом склонили головы набок, напряженно вслушиваясь.
— По–прежнему только наши, — сказал Улан, и полковник кивнул.
— Порядочное число норелдраев отстало от погони, — пояснил он Расинии. — Они бродили вокруг границ Приюта, и сейчас другие подчиненные лейтенанта Улана проводят облаву. Нужно дать им еще пару минут. — Он вздохнул. — Надеюсь, кто–нибудь из них все–таки сложит оружие.
— Основные силы норелдраев мы перехватили в казармах, когда прибыл приказ Орланко, — добавил Улан. — Они пытались прорваться с боем, но оказалось, что какой–то паршивец минувшей ночью намочил весь порох в арсенале. — Густая широкая борода надежно скрыла его ухмылку, но видно было, что в глазах лейтенанта пляшут проказливые чертики.
Расиния пристально посмотрела на Януса.
— Так вы знали, что это произойдет?
— Скорее, лишь подозревал, но плох тот стратег, который в своих планах не учтет непредвиденные обстоятельства. Хотя, — продолжил он, помрачнев, — должен признать, что именно это обстоятельство предвидеть было проще простого. Склонность к измене — что невдомек нашему другу герцогу — не менее предсказуема, чем безупречная преданность. От такого человека всегда надо ждать удара в спину, тогда ничто не застанет тебя врасплох. Доверяясь ему хоть изредка, намного трудней предвидеть его следующий ход.
Орланко… — Расиния вцепилась в ткань траурного платья, скомкав ее с такой силой, что побелели костяшки пальцев. — У вас хватит людей, чтобы взять штурмом Паутину?
— Боюсь, пока это неосуществимо, — ответил Янус. — Мы окружили здание, перекрыли входы и выходы, но там столько туннелей и потайных ходов, что мы вряд ли сумеем удержать герцога внутри. Вполне вероятно, что он уже бежал.
— Он будет повешен, чего бы мне это ни стоило. — Голос Расинии дрогнул. — Что известно о Сот? Вы нашли ее?
— Это камеристка ее величества, — вставил Маркус. — Она помогла нам отбиться от норелдраев. Когда я видел ее в последний раз, она убегала, спасаясь от агента Конкордата.
— Я об этом ничего не слышал, — признался Вальних. — Впрочем, сейчас во дворце полная неразбериха. И у  нас, к сожалению, есть дела поважнее.
Расинии нелегко было отвлечься мыслями от Сот, но едва ей это удалось, она сразу же пришла к очевидному выводу.
— Генеральные штаты! Андреас — агент Конкордата, который явился нас арестовать, — намекал, что о них тоже «вот–вот позаботятся».
— Глупо было бы захватить дворец лишь для того, чтобы сдать его бунтовщикам, — согласился Янус, — а Орланко все же не настолько  глуп. Я предлагаю незамедлительно отправиться в собор. Лейтенант?
Улан о чем–то переговаривался с парой миерантаев в красных мундирах — они только что появились на поляне. Услышав оклик, он поднял голову и доложил:
— Все чисто, сэр. Взяли около тридцати пленных. Кареты ждут па главной аллее, а сержант жандармов говорит, что он с нами.
— Попробовал бы он сказать иначе, — проворчал Маркус.
— Не будьте к ним слишком строги, — отозвался Янус. — В такое время всегда нелегко выбрать, чью сторону принять.
Они переглянулись, явно вспомнив об одном и том же, и капитан недовольно буркнул:
— Ведите, лейтенант.
Улан — все с тем же сильным акцентом, коверкая привычные слова почти до неузнаваемости, — отдал приказ, и миерантаи построились вокруг Януса, Расинии и Маркуса. Когда строй двинулся вперед, капитан немного отстал и поравнялся с королевой.
— Простите меня, — сказал он.
— За что?
— Мне следовало раньше рассказать вам, что затевается. Он, — капитан кивком указал на Януса, — настоял, чтобы я помалкивал, пока Орланко не раскроет карты. Думаю, опасался, что вы можете удариться в панику. Однако, если бы я заговорил, Сот… — Маркус запнулся. — Сот, возможно, осталась бы невредима. Я вижу, она… много значит для вас.
Расиния кивнула, и с минуту они шли молча.
— Вряд ли я могу винить вас за то, что вы следовали приказу, — наконец проговорила она.
— И все же я прошу прощения. — Маркус расправил плечи, словно отгоняя малоприятные мысли. Что бы там Орланко ни уготовил для Генеральных штатов, это, скорее всего, уже произошло. Там, в соборе, вице–капитан Гифорт со всеми людьми, которых я смог ему выделить, но все–таки…
— Да, я знаю.
Расиния думала о Мауриске, Коре и Сартоне. О Дантоне, Джейн, Кит и всех остальных.
— Надеюсь, мы все же успеем им помочь.
Расиния мрачно кивнула:
— Я тоже.

Глава восемнадцатая

Винтер

За сто двадцать лет, что прошли после того, как Истинная церковь была впервые изгнана из Вордана, гулкий сводчатый зал Кафедрального собора не мог похвастаться обилием паствы. Долгие годы, пока приверженность Истинной церкви была в глазах монаршей власти равносильна государственной измене, он оставался пуст и заброшен. Позднее эта позиция смягчилась, и служители вернулись в собор, прогнали — хоть и не всех — прочно обосновавшихся там летучих мышей и крыс и начали проводить службы для редких иностранцев и тех немногих ворданаев, что упрямо держались прежней веры.
Война принцев и приток борелгайских проповедников несколько увеличили число прихожан, и все же Винтер могла биться об заклад, что на памяти живущих эта мрачная старинная обитель еще не видывала такого столпотворения. В главном зале было не протолкнуться, заплесневелые церковные скамьи пришлось вынести наружу, чтобы освободить место для депутатов, а члены делегаций, искавших уединения, заполонили лабиринт комнатушек, сырых коридоров и промозглых лестниц позади алтаря, где когда–то размещался многочисленный персонал, надзиравший за духовным благополучием всего Вордана.
Гифорт и предоставленный ему отряд жандармов с шестами безуспешно старались поддерживать порядок, но в конечном счете сумели добиться только одного — перекрыть доступ в главный зал собора, выбранный для заседания Генеральных штатов, толпам любопытствующих с улицы. Желая хоть одним глазком глянуть, что творится внутри, зеваки обнаружили лестницу, ведущую на старинную Вдовью галерею — балкон с дощатым полом, подковой огибающий главный зал с тыльной стороны на высоте около тридцати футов. Чтобы туда подняться, требовалась нешуточная смелость, ибо лестница находилась в плачевном состоянии, да и сам балкон обветшал до дыр, но зато это был превосходный наблюдательный пункт. Отсюда предприимчивые зрители могли во всех подробностях следить за ходом заседания и, несмотря на все старания жандармов, безнаказанно швырять обломки трухлявых досок в любого оратора, который им отчего–то придется не по душе.
Впрочем, по мнению Винтер, то, что происходило в зале, совершенно не стоило такого внимания. Заседание началось вполне пристойно: епископ Истинной церкви в алом облачении дрожащим от волнения голосом произнес молитву, и вслед за ним два священника Свободной церкви воззвали к господу с прошением о единстве и здравом смысле. Однако, едва духовенство удалилось, в зале вспыхнули пререкания о повестке дня. В сущности, насколько могла судить Винтер, дело даже еще не дошло до обсуждения самой повестки: депутаты прежде должны были решить, в каком порядке им будет позволено предлагать свои пункты во время дебатов по составлению повестки,  и эта жизненно важная дискуссия пока целиком поглощала внимание всех фракций.
Возможно, такой взгляд на происходящее отличался чрезмерным цинизмом, но Винтер в нынешнем своем настроении склонна была отнестись цинично ко всему, что ее окружало. Зрители, забравшиеся на галерею, расселись на самом краю — насколько хватило духу довериться прогнившим доскам, — в то время как она бродила поодаль, вдоль стены, где лежала густая тень.
Джейн и Абигайль явно были… близки. Да кто бы сомневался! Когда Абби говорила о Джейн, в ее голосе Винтер слышала отзвук того же чувства, что все эти годы жило и в ее собственной душе. Она поняла бы это намного раньше, если б только дала себе труд понять.
«И это к лучшему, — мысленно рассуждала она. — Чего еще следовало ожидать? Насколько Джейн знала, я умерла — или просто ушла и никогда не вернусь. Черт, да я и не собиралась возвращаться! Не ждать же теперь, что она будет чахнуть по мне всю оставшуюся жизнь? И если Джейн нашла себе кого–то другого — разве можно требовать, чтобы она бросила этого человека в тот самый миг, когда я соизволю вернуться?»
Все правильно. Так и должно быть. Отчего же тогда, стоит закрыть глаза, и она видит только ту сцену в спальне? Видит лицо Джейн, слышит, как та прерывисто вздыхает, когда Абби приникает губами к ее шее. Видит, как рука Абби скользит вверх по ее боку, поднимает рубашку…
«Джейн должна была мне все рассказать».
Винтер прикусила губу.
«Либо Джейн, либо Абби — но кто–то из них должен был мне все рассказать».
Нет, на самом деле это тоже нечестно. Джейн сразу недвусмысленно выразила свои чувства, а Винтер ее отвергла. Неудивительно, что она стала искать утешения на стороне.
Дощатый пол скрипел и стонал под ее ногами. Она обнаружила, что забрела в левую часть подковообразного балкона, в ту, что нависала почти над алтарем. Ведущие к алтарю ступени были приспособлены под трибуну, и прямо за спиной оратора на длинной тонкой цепочке мерно покачивался двойной серебряно–золотой круг. Незнакомый Винтер господин, дородный и прилично одетый, произносил речь — и она явно не отличалась краткостью.
Самую оконечность «подковы» заняла небольшая стайка девушек. Винтер разглядела Кит, а также Молли и Бекс из банды Кожанов — они расслабленно болтали; краткое пребывание в тюрьме Конкордата на них явно не сказалось. Среди прочих были и подопечные Джейн, и просто горожанки с Южного берега, что явились поглазеть на бесплатное развлечение.
Прежде чем Винтер успела развернуться и уйти, Кит заметила ее и приветственно помахала. Пробираясь среди щебечущих девиц, Винтер без особой охоты двинулась к ней.
— Берегись заноз, — предостерегла Кит.
— Меня больше беспокоит, как бы все это сооружение не рухнуло вместе с нами, — проворчала Винтер, осторожно усаживаясь рядом. — Со времен Гражданской войны ему вряд ли доводилось выдерживать на себе такую прорву народу.
Кит засмеялась. Ее глаза снова были обведены темным — но на сей раз не из–за туши, а от недосыпа. Лицо ее похудело и заметно осунулось.
— Стервятники, — сумрачно проговорила Кит. — Никогда своего не упустят.
— О чем ты?
Девушка указала на дородного оратора, который театрально жестикулировал, обливаясь потом.
— Погляди на него. Судя по виду, купец или, может, банкир с Северного берега. Ни дня не занимался честным трудом. И его  не было на улицах, когда Орланко спустил с цепи своих псов. Он  не штурмовал стены Вендра. Зато теперь он здесь, и мы должны слушать его лицемерную болтовню.
— Королева хочет, чтобы Генеральные штаты представляли весь Вордан, — заметила Бекс. — Нравится нам это или нет, но она имела в виду и его, и других банкиров с Северного берега.
— По крайней мере, мы избавились от борелгаев, — вставила другая девушка. — Вот уж кто настоящие кровососы!
Кит переглянулась с Винтер; разом поднявшись, они отошли на несколько шагов вдоль перил. Девушки проводили их любопытными взглядами, но ничего не сказали.
— Знаешь, почему этот балкон зовется Вдовьей галереей? — спросила Кит.
Винтер покачала головой.
— Когда–то — давным–давно, в годы правления Фаруса Завоевателя — понтифик Белых решил, что церкви слишком часто используют для светского общения, в то время как им надлежит служить местом для благочестивых размышлений о грехах человечества. В этом он винил незамужних женщин — мол, их свободное поведение «колебало нравственные основы общества». И Элизиум постановил, что службы им дозволяется посещать только в сопровождении мужей или родственников мужского пола. Женщины, само собой, все равно хотели ходить в церковь, а местное духовенство не желало терять их пожертвования. И вот один епископ предложил женщинам собрать средства на постройку таких балконов. Отсюда можно без помех наблюдать за службой, хотя формально на ней и не присутствуешь. А поскольку из незамужних женщин собственные деньги имели чаще всего вдовы, балкон и получил название Вдовья галерея.
Винтер подавила смешок.
— Как я рада, что родилась не в восьмом веке, — заметила она.
Кит проверила перила, убедилась, что те достаточно прочны, чтобы выдержать ее вес, и облокотилась, подперев ладонями подбородок.
— А мне порой кажется, что я родилась именно в нем, — проговорила она. — Вот, посмотри.
Абби как раз поднималась на ноги, чтобы ответить на выступление потного торговца. Не считая нескольких замужних дам на задних скамьях, она была единственной женщиной во всем зале.
— Это Джейн захватила Вендр, — продолжала Кит. — Она превратила толпу в… настоящую армию. Она отправила нас открыть двери донжона изнутри. Не будь этого, королева никогда не согласилась бы созвать Генеральные штаты! Но если читать газеты, можно решить, что это сам Дантон лично убил всех солдат Конкордата и вышиб двери тюрьмы одним ударом могучего кулака.
— Люди слушают Дантона, — сказала Винтер. — Он — символ.
— Да он только и делает, что говорит! И где он сейчас, когда нам так нужен тот, кто сумеет заткнуть рты этим недоумкам?
— Наверное, у себя. После полудня должен выступить с большой речью. С новым ворохом избитых фраз! — фыркнула Кит. — Там, в зале, должна бы выступать Джейн!
— Королева пригласила ее, — возразила Винтер. — Но вместо себя она послала Абби. Заседания, речи… — она покачала головой, — боюсь, Джейн в этом не сильна.
— Тебя она тоже послала?
Лицо Винтер едва заметно порозовело.
— Нет. Я здесь сама по себе.
Ей припомнилась неловкая сцена в Вендре, что до сих пор служил Кожанам временной штаб–квартирой. Как только Джейн поручила Абби выступать от ее имени на заседании Генеральных штатов, Винтер объявила, что тоже отправится туда. Лицо Джейн — смесь обиды и смущения, приправленная щепоткой вины, — до сих пор стояло у нее перед глазами. Винтер все отдала бы, чтобы избавиться от этого видения.
Она попыталась оправдаться, что, дескать, хочет присутствовать при историческом событии, но Джейн, конечно же, не поверила. Однако она настояла на своем. Если остаться бродить по крепости, Джейн рано или поздно настигнет ее, и тогда от разговора не уклониться, а Винтер стремилась избежать его любой ценой.
«И я сбежала. Я опять сбежала».
Она судорожно сглотнула и поспешила сменить тему.
— Ну а ты? Не обижайся, но вид у тебя неважный.
Кит угрюмо уставилась вниз, в толчею зала.
— Неделя выдалась не из легких.
— Не увиливай.
— Я не могу уснуть. Все время думаю о… ну, ты знаешь. О той ночи в Вендре.
Винтер кивнула с неподдельным сочувствием.
— Когда меня впервые пытались убить, еще долго потом пришлось маяться бессонницей.
— Дело даже не в этом. — Кит понизила голос до шепота. — Я испугалась, конечно же, испугалась! Но…
Винтер терпеливо ждала продолжения.
— В ту ночь я… заколола охранника. Проткнула рапирой живот. Даже не задумалась. Он хотел убить тебя, он убил бы меня, если б только смог, и я просто… заколола его.
Она провела рукой по бедру, будто стирая невидимую грязь.
— Это оказалось так легко. 
Винтер молчала. Попробовала вспомнить, как впервые убила человека, но истина состояла в том, что она не знала, как и когда это произошло. В бою — даже в тех мелких стычках, что приходились иа долю Первого колониального еще до прихода искупителей, — далеко не всегда понятно, попал ты в цель или промазал. Когда кто–то падает замертво, можно лишь гадать, убит ли он прицельно или просто подвернулся под шальную пулю. В некоем чудовищном смысле это даже к лучшему. Ее чуть не стошнило, когда впервые довелось расчищать иоле боя и хоронить трупы врагов, — но среди убитых не было ни одного, на кого она могла бы указать пальцем со словами: «Эту жизнь оборвала я».
— Знаю, ты думала, эта вылазка для меня только блажь.
Винтер хотела возразить, но Кит оборвала ее, предостерегающе вскинув руку:
— Все в порядке. Ты пыталась меня отговорить, и, поверь, я тебе благодарна. Но, по правде, я задумывалась об этом и раньше, до того даже, как мы двинулись на Вендр. Когда разошлись вести о том, что творит Конкордат, и люди в кофейнях заговорили о выступлении, я подумала: «Вот оно!» Я сказала себе: «Если ты примкнешь к походу иа Вендр, надо быть готовой ко всему. Готова ли ты умереть, если нужно? Готова ли убивать?» И я решила, что готова, но это потребовало… не знаю, как сказать. Это было серьезное, нелегкое решение. А потом, когда наконец дошло до дела, убить оказалось так легко.  Один лишь простенький выпад, — Кит подняла руку перед собой, — вроде тех, какие мы тренировали перед зеркалом. И я даже не стала всматриваться, каков собой этот человек, как выглядит. Куда больше меня заботило, что позади него окажется другой и он насадит меня на штык. Только потом, много позже, я начала размышлять, как все это произошло, и одна мысль меня поразила: неужели все так и должно быть?
Кит сомкнула глаза и тяжело вздохнула:
— Или это со мной что–то неладно?
Наступило долгое молчание. Наверное, сейчас Винтер должна была что–то сказать, дать зеленому новобранцу практический совет опытного сержанта. Вот только здесь не Хандар, и она не сержант, а Кит не новобранец — и всего на три года младше нее. «Да и в любом случае, что я, черт возьми, могу ей посоветовать?» Ей вдруг вспомнилось, как, спасая Фица Варуса от подручных Дэвиса, она ударила Уилла камнем по голове, просто чтобы вывести из строя. Потом оказалось, что она его убила — убила, не задумываясь и даже, на самом–то деле, не желая убить.
«Если с тобой что–то неладно, то и со мной тоже», — подумала она, но произнести это вслух у нее не хватило духу.
— Извините, — проговорил незнакомый голос. — Это вы — Винтер?
Девушки разом оглянулись. Чуть поодаль, учтиво дожидаясь ответа, стоял молодой человек с бородкой, в безвкусно яркой одежде, какая в ходу у портовых рабочих. Говорил он со странным рокочущим акцентом, и нечто неуловимое в его манере держаться наводило на мысль об армейской выучке. Винтер оттолкнулась от перил, рассеянно отряхнув с ладоней деревянную труху.
— Да, это я, — ответила она настороженно. — Кто вы такой?
Всего лишь посыльный. — Незнакомец вынул из нагрудного кармана и протянул ей сложенный вчетверо листок бумаги. — Прочтите как можно скорее, но прежде удостоверьтесь, что рядом никого нет.
— Но почему? Кто это прислал?
Молодой человек быстро глянул на Кит и пожал плечами.
— Это все, что мне велено было передать. Удачи.
— Удачи? — переспросила Винтер, немало озадаченная, но посыльный уже бодро направлялся к лестнице, каждым шагом поднимая крохотные облачка пыли.
Она посмотрела на записку, затем перевела красноречивый взгляд на Кит.
— Я побуду с остальными, — сказала та, отходя от перил.
Винтер развернула листок. На нем была всего пара фраз, начертанных изящным аристократическим почерком, который делал подпись излишней:

«Винтер, Конкордат нанесет удар по Генеральным штатам. Спешу с подмогой. Тяните время. 
Янус». 

Винтер стиснула записку в пальцах, вне себя от накатившего гнева.
«Загнал меня в этот бедлам, неделями ни словом не давал о себе знать, а теперь сообщает, что сюда идет Орланко и я должна тянуть время?! Как? Устроить цирковое представление, чтобы отвлечь шпиков?»
Она глянула вниз, на зал, где все еще выступала Абби, и на смену гневу пришел леденящий страх.
«Яйца Зверя! Если сюда заявятся „черные", начнется паника. Да что же себе позволяет этот чертов Орланко?»
Она почти бегом бросилась на край балкона, где ждали Кит и другие. Под любопытными взглядами схватила Кит за руку и оттащила в сторонку, туда, где их никто не мог услышать.
— Что случилось? — спросила Кит. — В чем дело? Это от Джейн?
Винтер лишь помотала головой. И, повинуясь внезапному порыву, оторвала нижний край листка с подписью, а потом протянула записку ей.
— Кто это прислал? — Кит не удержалась, посмотрела на бумажную полоску в руке Винтер. Та безжалостно смяла обрывок в тугой шарик.
— Человек, которому я доверяю, — вслух ответила она.
«Мне так кажется».
— И ты в самом деле думаешь…
— Да.
— Но это же безумие! Генеральные штаты собрались здесь по приглашению королевы. Это государственная измена! 
— Скажи об этом герцогу при встрече! — огрызнулась Винтер.
Кит ненадолго примолкла. Наконец проговорила:
— Что же нам теперь делать?
— Не знаю! Дай подумать. — Винтер быстро глянула на стайку девушек — те, позабыв о скучном заседании, теперь во все глаза смотрели на них. — Для начала давай попытаемся вывести их отсюда. Как только будем внизу, я попробую разыскать Гифорта. У него под началом жандармы — может, у нас выйдет соорудить баррикаду.
«И кроме того, он у меня в долгу».
— Ладно. — Кит глубоко вздохнула. — Ты, конечно же, не при оружии?
Винтер вновь покачала головой.
— Мне и в голову не пришло, что оно понадобится.
— Мне тоже. Святые и, мать их, мученики! — Кит не без труда сглотнула и решительно выпрямилась. — Пошли.

* * *

Согнать девушек вместе и убедить их, что нужно уйти, — ни в коем случае не называя причины, чтобы чей–нибудь испуганный вскрик не вызвал паники, — заняло больше времени, чем хотелось бы. Наконец уговоры увенчались успехом, и компания без происшествий двинулась по шаткой галерее, избегая любопытных взглядов остальных зрителей.
Главная лестница на галерею располагалась в изгибе «подковы», у дальней стены зала. Вдалеке, на правой оконечности балкона, узкие мостки вели к каменной двери, а за ней скрывался лабиринт бесчисленных комнат второго и третьего этажей. Винтер направила своих подопечных к лестнице и сама пошла в паре шагов впереди, предоставив Кит присматривать за девушками.
Лестница изгибалась несколькими пролетами, и, начав спускаться, Винтер обнаружила: ступени содрогаются от дробного топота. С галереи никто, кроме них, не уходил, и это означало, что кто–то поднимается снизу, из зала. Либо какая–то многочисленная компания вдруг решила понаблюдать за происходящим сверху, либо…
Четверо мужчин вынырнули из–за поворота, остановились плечом к плечу и прочно перегородили проход. С первого взгляда в них трудно было признать агентов Конкордата — ни черных шинелей, ни блестящих значков, заурядные, довольно поношенные сюртуки, какие носят ремесленники, — но все четверо были при шпагах, и слаженный, четкий маневр, которым они перекрыли лестницу, послужил Винтер сигналом тревоги. Она попятилась и тут же столкнулась с Кит и Молли, что уже направлялись вниз. Сзади напирали прочие девушки — они беспечно болтали и не замечали, что происходит.
— Назад! — бросила Винтер. — Возвращайтесь наверх, живо!
Откуда–то снизу отрывисто рявкнули приказ. Все четверо тут же выхватили пистолеты, спрятанные за отворотами сюртуков.
Одна из девушек пронзительно взвизгнула. В тот же миг внизу раздались крики — по разом оборвались, как только грохнул пистолетный выстрел.
Я — капитан Ричард Брэк! — прогремел властный голос, и гулкое эхо отразилось от высоких сводов. — Министерство информации, Особая служба! Все, кто находится в этом зале, арестованы!
— И все, кто над залом, тоже! — манерно растягивая слова, добавил один из четверки. — Эй вы, девицы, слышали? Спускайтесь вниз, живо!
Все назад! — выкрикнула Винтер, толкая визжащую Бекс вверх по лестнице.
Остальных подгонять не пришлось — ступени уже трещали от гопота убегающих ног.
— Кит! Туда! — Винтер отчаянно махнула рукой вправо.
— Стой, кому говорю! — заорал агент Конкордата и, шагнув вперед, в упор навел на нее пистолет. — Мы — сотрудники Особой службы! Что это вы себе позволяете?
Взгляды их скрестились, и Винтер мгновенно оценила ситуацию. Пистолет он держит неловко, пояс со шпагой новенький, с иголочки, и сидит кое–как. А в глазах затаился тщательно скрываемый… страх, подумала Винтер. Да, страх. Это явно не один из умелых убийц Орланко. Он, наверное, даже ни разу в жизни не стрелял из пистолета, что сжимает в руке.
Особая служба — судя по всему, резерв. Не кадровые агенты Конкордата, но некая группа, мобилизованная по случаю чрезвычайного положения. Те, кого посылают не сражаться, а запугивать беспомощных обывателей, кто добивается покорности одним только видом оружия, без необходимости пускать его в ход…
Имей она дело с опытным солдатом, ее следующий ход оказался бы самоубийственным. Правда, опытный солдат прежде всего ни за что не подошел бы так близко. Левая рука девушки метнулась вперед и цепко обхватила пистолет вокруг курка. Сотрудник Особой службы от неожиданности икнул и судорожно надавил на спусковой крючок, но он колебался слишком долго, и кремень изо всей силы ударил в тыльную сторону ладони Винтер. Это было чертовски больно, зато не вышибло искр. Глаза громилы расширились в забавном удивлении, а она взмахнула правой рукой и врезала по его запястью. Пальцы агента сами собой разжались, и Винтер выдернула у него оружие. Прежде чем его спутники сообразили, что происходит, она развернула пистолет, щелкнула курком и прицелилась ему в лоб. Он оцепенел.
— В Зверя душу мать! — вырвалось у его товарища, и три других пистолета, качнувшись, уставились на Винтер.
— Только без глупостей!
Не переставая целиться, она начала отступать вверх по шатким дощатым ступенькам. Безумно хотелось обернуться, но, если она позволит себе хоть на миг отвести взгляд от противника, хрупкое равновесие рухнет. Пять ступенек? Четыре? Три?
— Вам не уйти, — процедил тот, чей пистолет она отобрала. — Здание окружено.
— Стало быть, вам ни к чему соваться под пулю, — бросила Винтер.
Похоже, это мнение разделяли все. В нее по–прежнему целились трое, но ни один так и не выстрелил, а она продолжала отступать. Раздался отчетливый скрип, и нога, не найдя следующей ступеньки, соскользнула в пустоту. Она едва не потеряла равновесие, но ее подхватили сзади. Над самым ухом едва слышно ругнулась Кит. Винтер выпрямилась, встала на верхней ступеньке лестницы.
Первый, кто поднимется, получит пулю в лоб! — отчеканила она. — Уяснили?
И, не дожидаясь ответа, увлекая за собой Кит, метнулась за угол. Девушки из коммуны Джейн ждали у стены, теснясь друг к другу. Внизу, в зале, с оружием в руках рыскали в толпе прочие громилы из Особой службы.
— Пошли! — бросила она вслух, дрожа от пережитого напряжения. Ткнула пистолетом направо, к выходу на второй этаж. — Попробуем выбраться тем путем. Наверняка там есть черная лестница.
Девушки не двинулись с места, и тогда Винтер уже по–сержантски рявкнула:
— Живо!
Сзади заскрипели половицы — сотрудники Особой службы все же рискнули подняться наверх. Если выстрелить сейчас, они сообразят, что Винтер осталась безоружной, и нападут. Она закрыла затвор, сунула пистолет за пояс и со всех ног бросилась направо. Бок о бок с ней мчалась Кит, и вместе они погнали оторопевших девушек по Вдовьей галерее, как пастушьи собаки гонят стадо гусей.
Кое–кто из хозяйничавших в зале заметил их бегство, но они были слишком заняты усмирением непокорной толпы. Винтер на бегу слышала, как то здесь, то там депутаты во весь голос обличали «незаконные и изменнические» действия Орланко.
«Храбрые ребята, — па бегу подумала Винтер. — Глупые, но храбрые».
Брэк отрывисто рявкнул, и его люди окружили обличителей. Пускать в ход оружие они не решались, но нерешительность отнюдь не касалась кулаков, и вскоре сопротивление было успешно подавлено.
К тому времени Винтер уже добежала до двери за мостками и ступила со скрипучих досок на прочный каменный пол верхних этажей собора. Длинный коридор протянулся в обе стороны, тут и там виднелись дверные проемы; за ними стоял полумрак, и Винтер никак не могла сообразить, куда лучше направиться.
— Выход, выход, выход, — бормотала она. — Где же искать выход?
— Где–нибудь в глубине здания, — сказала Кит. — Я знаю, что в старой поварне есть ход наружу, но его наверняка будут караулить.
— Может, сумеем прорваться толпой. — Она знаком велела девушкам отойти от дверного проема и выглянула на балкон. Четверо громил из Особой службы продвигались к мосткам, но без особенной спешки.
Винтер подергали за рукав. Это была Бекс — пунцовая от смущения, но все же исполненная решимости.
— Извини, что я закричала, — проговорила она. — Это от неожиданности.
— Ничего, я…
— Только нам сейчас нельзя уходить! Нельзя, и все тут. — Бекс оглянулась на остальных, и они дружно закивали. — Мы сначала должны помочь Дантону.
— Помочь Дантону? — опешила Винтер. — С чего бы это?
— Он вон там, наверху. — Молли, стоявшая позади Бекс, указала пальцем вглубь коридора. — Надо вывести его отсюда.
— Орланко уже один раз упустил его, — добавила Бекс с категоричной убежденностью пятнадцатилетнего подростка. — Если Дантона снова схватят, его просто убьют.
— Дантон может сам о себе позаботиться! — отрезала она. — Я не…
— Она права, — сказала Кит. И прямо взглянула в глаза Винтер.
— Ты же сама согласилась, что он просто символ, — негромко возразила та.
— Символы тоже нужны, — ответила Кит. — Если мы сумеем вывести Дантона из собора, значит, Орланко не одержит окончательной победы.
Громилы неуклонно приближались. Винтер мгновение колебалась, затем вздохнула:
— Ладно. Не отходи от меня. Конкордат мог послать кого–то наверх с черного хода.

* * *

— Я вижу двоих, — прошептала Кит.
— Судя по звукам, внутри еще по меньшей мере один, — отозвалась Винтер. — А может быть, и двое.
— Стало быть, всего трое или четверо.
— Угу.
Кит судорожно сглотнула.
— В Вендре мы справились с четырьмя за раз.
— Нам повезло. — Винтер глянула на пистолет, который держала в руке. Один выстрел. Только один. И перезарядить невозможно, даже если бы на это было время. — И мы были вооружены.
Они стояли в узком каменном коридорчике, перед входом в комнаты, что некогда были жилыми покоями одного из местных священников. Всю обстановку прихожей составляли два разномастных стула и складной столик; на стенном крюке висела одна–единственная лампа. Другой дверной проем вел в глубину покоев, и по обе стороны от него маячили два охранника — не громилы из Особой службы, но самые настоящие агенты Конкордата в длинных черных шинелях. Бекс оказалась права: на сей раз Орланко не намерен был упускать Дантона. По ту сторону проема, судя по всему, шел разговор на повышенных тонах, и Винтер различила неразборчивые женские возгласы.
— Одного мы можем взять на себя, — предложила Молли. Они с Бекс увязались за Кит и Винтер, когда те направились заглянуть в покои; прочие девушки остались в конце коридора — следить, не появится ли Особая служба. — Если только навалимся вдвоем, сообща.
В ее голосе звучала явная неуверенность, и Винтер ее не винила. Она сильно сомневалась, что Бекс и Молли вместе превзойдут по весу одного агента. Среди Кожанов Джейн имелись опытные бойцы, но то были девушки постарше, а эти к их числу не принадлежали.
Винтер покачала головой.
— Оставайтесь здесь. Если что–то пойдет не так, бегите со всех ног.
— Но… — начала Молли. Бекс выразительно сдавила ее плечо, и она умолкла.
— Я займусь тем, что слева, — сказала Винтер, обращаясь к Кит. — Твоя задача — отвлечь на себя второго, пока я не добуду шпагу.
— Ладно. — Кит провела растопыренной пятерней по волосам и шумно, протяжно выдохнула. — Приступим.
Винтер отвела затвор, привычно проверила, есть ли порох на полке, и выступила из–за угла. Агенты Конкордата, поглощенные происходящим в другой комнате, не сразу обнаружили ее присутствие, и этого краткого промедления хватило на то, чтобы сделать широкий шаг вперед и выстрелить в охранника слева.
Точнее, она направила на него пистолет и нажала на спусковой крючок. Порох на полке вспыхнул, но вместо привычного грохота и клубов дыма дуло пистолета исторгло жалкий хлопок и скудную струйку синевато–серого пара. Слишком поздно вспомнила Винтер заповедь старого стрелка: чем важнее удачный выстрел, тем вероятней осечка.
Кит уже выскочила из–за угла, мчась на охранника справа. Он открыл рот, что–то крикнул — и в это мгновение Кит со всего разгона в него врезалась, обхватила, прижала его руки к бокам. От толчка охранник ударился спиной о стену и задохнулся, не в силах выдавить ни звука.
Противник Винтер лихорадочно нашаривал шпагу. Она развернула пистолет, ухватилась за дуло как дубинку, рассчитывая ударом опередить охранника, — но тот все же успел выдернуть клинок и взмахом отогнал ее. Винтер отбежала влево, схватила стул и швырнула ему под ноги, однако охранник пинком отбросил его с дороги и продолжал наступать, вынуждая ее пятиться, пока не ткнулась лопатками в стену. Винтер попыталась пистолетом ударить его но голове, но он свободной рукой поймал ее запястье и стиснул, не давая уйти от неминуемого удара шпагой.
Сзади из цепких объятий Кит, напрягая прижатые к бокам руки, пытался вырваться другой агент. Он резко подался вперед и исхитрился ударить ее коленом в живот. Девушка сложилась пополам от боли; он высвободил одну руку и сгреб в кулак ее черные волосы. Кит пронзительно закричала.
И тут на противника Винтер с разбегу бросилась Молли. Удар пришелся ниже поясницы, и от толчка его шпага дернулась, ушла в сторону и выбила из стены искры. Он выпустил Винтер и развернулся, угрожающе взмахнув клинком. Молли ничком упала на пол, скуля от страха. Бекс, что мчалась за ней следом, попыталась схватить охранника за руку со шпагой, но промахнулась, и он ударом слева полоснул ее по предплечью; на стену брызнула струйка крови.
Тем не менее девушке удалось отвлечь охранника, и Винтер успела этим воспользоваться. Сжав пистолет обеими руками, она изо всей силы обрушила окованную железом рукоять на затылок врага. Раздался отчетливый хруст; безжизненно обмякнув, он осел на пол. Его шпага выскользнула и лязгнула о каменные плиты. Винтер торопливо подхватила ее, едва не порезав пальцы, и выпрямилась; противник Кит освободился и отшвырнул ее с такой силой, что она с грохотом ударилась о стол. Он развернулся, увидел перед собой Винтер и потянулся за шпагой; но она стремительным выпадом поразила его в живот, и он со стоном повалился.
— Святые и, мать их, мученики!
Винтер круто развернулась на голос — в дверном проеме стояло еще двое агентов Конкордата. Позади, в конце небольшого коридора, виднелась прочная на вид дверь — судя по всему, они до сих пор пытались ее взломать. Оба потянулись за шпагами. Винтер атаковала первого и, как только он выдернул шпагу из пожен, ударом снизу рубанула ему по ноге. Хлынула кровь, раненый зашатался и рухнул. Второй выхватил клинок, но предпочел отступить к той самой двери, по которой только что молотил ногами. Его увечный сотоварищ бросил свою шпагу и обеими руками зажимал рану на ноге. Винтер обошла его и оказалась почти на расстоянии удара от уцелевшего агента. На минуту оба застыли, соприкасаясь кончиками клинков.
Вы что это вытворяете? — прорычал агент.
Винтер мимолетно задумалась, стоит ли отвечать, и решила, что не стоит. Лишь пожала плечами. Агент собирался было что–то добавить, но тут дверь за его спиной бесшумно отворилась, и неясная фигура обрушила ему на голову стул. Потеряв равновесие, он повалился вперед — и наткнулся на шпагу, выставленную Винтер. Он булькнул, соскользнул с клинка и недвижно распластался на полу.
Слева, почти лицом к лицу с Винтер, сжимая в руке остатки стула, стояла девушка–подросток примерно одних лет с Молли, веснушчатая и светловолосая. Она тяжело дышала. Винтер настороженно кивнула ей и отступила в прихожую.
— Молли? Бекс? — окликнула она.
— Я в порядке, — сквозь стиснутые зубы отозвалась Бекс. Она сидела на полу, вытянув перед собой раненую руку, а Молли деловито рвала на полосы нижнюю рубаху одного из убитых, чтобы сделать перевязку. — Рана… ой… неглубокая.
— Кит?
Кит помахала ей с обломков стола и не без труда начала подниматься на ноги. На ее щеке багровел свежий кровоподтек, но в целом она, судя по всему, не пострадала.
— Извини, я не смогла его удержать.
Винтер кивнула, чувствуя, как напряжение отпускает — словно в груди сам собой расплелся невидимый тугой узел. Опа вернулась в короткий коридор за дверным проемом и пинком отбросила упавшую шпагу подальше от раненого агента; тот благоразумно затих, скорчившись на полу. Веснушчатая девушка так и стояла в коридоре. Позади нее на пороге маячил Дантон, безразлично, с приоткрытым ртом взирая на поверженные тела.
— Кто ты такая? — спросила девушка. Она изо всех сил старалась сохранять спокойствие, но, судя по учащенному дыханию, была на грани паники.
Сообразив, что по–прежнему сжимает в руке окровавленную шпагу, Винтер положила ее на пол и как можно спокойнее ответила:
— Мое имя Винтер, я работаю на Чокнутую Джейн. Ты из друзей Дантона?
— Что–то в этом роде, — пробормотала девушка. — Меня зовут Кора. Я поднялась сюда… когда…
Взгляд ее упал на заколотого агента, и она осеклась, не в силах оторвать глаз от крови, что растекалась из–под трупа.
— Кора, — мягко позвала Винтер.
Девушка резко вскинула голову, глаза ее были полны слез. Винтер протянула руку, и та не без опаски ухватилась за нее. Винтер бережно провела ее мимо убитых и вывела в прихожую.
— Спасибо. — Кора протерла кулачками глаза. — Я смотрела на заседание с балкона за алтарем, когда в собор ворвались пшики Конкордата. Я сразу же бросилась наверх, надеялась, что сумею вывести Дантона, но «черные» перекрыли нам путь.
Мы были на Вдовьей галерее. В зале полно громил из Особой службы. — Винтер выглянула в коридор, желая убедиться, что девушки не оставили наблюдательный пункт. — Мы надеялись выбраться через черный ход.
Кора покачала головой.
— Я проверяла лестницу в заднюю часть собора — она перекрыта. Но ведь нам и не нужно выводить Дантона наружу. Надо привести его в главный зал!
— В главный зал?! Зачем?
— Он должен выступить с речью, — сказала Кора.
Кит уже поднялась на ноги и подошла к ним.
— С чего ты взяла, что его станут слушать? — осведомилась она.
— У них просто не останется выхода, — ответила Кора. — Дантон может быть крайне  убедителен.
Винтер покачала головой.
— Что за чушь! Там, в зале, добрая сотня вооруженных головорезов Последнего Герцога — и Дантон хочет сказать им речь?! 
— Ты когда–нибудь видела его выступление? — спросила Кора.
Винтер промолчала. Видела, конечно же, — тогда, в Вендре, — и нельзя отрицать, что оно произвело ошеломляющее впечатление. Толпа заключенных вдребезги разнесла позиции солдат Конкордата. «Вот только в ту ночь мы ударили по ним с тыла и застали врасплох». Даже если сейчас депутаты откликнутся на речь Дантона так же пылко, громилы Особой службы будут начеку. Возможно, толпа и подавит их сопротивление — но не бескровно, далеко не бескровно.
«Тяните время», — написал Янус. Что ж, быть может, это сработает. Если убедить Дантона говорить помедленней…
— Дайте мне побеседовать с ним, — вслух сказала Винтер.
Кора помотала головой.
Он не… он почти ни с кем не говорит с глазу на глаз.
— Хоть минутку. — Винтер прикусила губу. — Раз уж мы задумали такое, нужно убедиться, что он понимает, на что идет.
— Я не… — начала Кора и запнулась. — Ладно, попытайся.
Винтер прошла залитым кровью коротким коридором. Дверь в его конце все так же была распахнута, и Дантон сидел в хлипком кресле, благожелательно уставясь в никуда. У его ног красовалось несколько пустых бутылок.
«Может, он пьян? Тогда понятно, откуда этот бессмысленный взгляд».
Что ж, по крайней мере, выглядел он прилично — элегантный, подчеркнуто скромный сюртук с золотыми пуговицами, волосы аккуратно причесаны, шляпа, закрепленная булавками, сидит как положено. Заметив Винтер, Дантон помахал рукой.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — настороженно отозвалась она. — Я — Винтер.
— Привет, — повторил Дантон и засмеялся.
— Кора сказала, ты хочешь произнести речь, — продолжала Винтер, пытаясь хоть что–то прочесть на его лице. — Тебе ведь известно, что происходит внизу, верно?
— Люди ждут, когда я расскажу им свою историю, — сообщил Дантон с широкой бесхитростной улыбкой. — Я готов. Кора мне все сказала, и я готов.
— Твою… историю? Не понимаю.
— Я люблю рассказывать истории.
Что–то здесь чертовски не так. Может, он притворяется? Винтер шагнула вперед, остановилась у кресла, и Дантон, подняв голову, бессмысленно воззрился на нее. В его голубых глазах светилось одно только безыскусное любопытство.
— Тебя могут убить, — сказала Винтер. — Ты это понимаешь?
Дантон моргнул и улыбнулся еще шире.
— Людям нравятся мои истории.
— Истории…
Леденящее душу подозрение охватило Винтер. Она без колебаний протянула руку и коснулась плеча Дантона.
Глубоко внутри нее всколыхнулся Инфернивор. Всплыл из темных недр души, заструился сквозь плоть, проник в ладонь, что лежала на плече Дантона, и замер, принюхиваясь, словно охотничий пес, почуявший добычу. И внутри Дантона тотчас откликнулось на близость Инфернивора нечто:  другая сущность — яркая, воздушная, красочная отпрянула, корчась в исступленном, безрассудном ужасе. Инфернивор замер, изготовился для удара, ожидая лишь усилия воли Винтер, чтобы одним прыжком перемахнуть узкий зазор между ним и жертвой — и жадно поглотить чужую магию.
Дантон ничего этого не чувствовал. Он глядел на Винтер и все так же улыбался. Она медленно убрала руку.
— Вряд ли мы сумеем провести его в зал, — сказала она, вернувшись в прихожую. — У лестниц будет охрана.
Кора кивнула.
— Думаю, можем пробраться на балкон, где я сидела. Когда ворвались шпики и я побежала сюда, по пути мне не встретилось ни единой живой души. Балкон выходит на главный зал за алтарем. Там Дантон будет виден всем.
Погоди! — воскликнула Кит. — Ты что же, согласна?
— Да, — сказала Винтер.
— А если в него кто–то выстрелит? Он нужен нам. Он — душа всего… всего нашего дела! Ему не следует рисковать собой!
Винтер перехватила взгляд Коры, и в это мгновение они поняли друг друга без слов.
«Дантон вовсе не душа революции. Он просто… орудие».
Кора и ее друзья использовали Дантона, или, вернее, магию, что в нем обитала. Как хандараи использовали Феор, как Орланко использовал Джен. Однако сейчас Винтер просто не видела другого выхода.
— Он сам этого хочет, — солгала она. — И я думаю… его станут слушать.
Бекс, мертвенно бледная, но все такая же возбужденная, порывисто вскочила на ноги.
— Все  будут слушать Дантона! Все до единого, даже шпики Конкордата! Я всегда говорила — если б только люди слушали  Дантона, все пошло бы как надо!
Она пошатнулась от головокружения, и Молли, вовремя подхватив ее под локоть, помогла удержаться на ногах.
Винтер вздохнула.
— Ладно. Кора, веди нас к этому балкону. Мы с Кит пойдем за тобой. Все остальные — держитесь вокруг Дантона и, если кто–то выскочит сзади, кричите что есть силы.

* * *

Небольшой каменный балкон, о котором говорила Кора, футах в тридцати над алтарем, был почти незаметен из главного зала. Вдовья галерея предназначалась для широкой публики, а из этого укромного местечка без помех наблюдали за службой высокопоставленные гости — священнослужители и светские сановники. От жилых помещений клира, где находились Винтер и ее спутники, туда было рукой подать, и по дороге они не столкнулись ни с одним солдатом Особой службы.
Балкон окаймляли низкие каменные перила, и Винтер жестом остановила Дантона и прочих на входе. Сама она, пригнувшись, подобралась к самому краю и выглянула в зал, чтобы выяснить, что там происходит.
Капитан Брэк, присланный Конкордатом, явно не терял времени даром. Депутаты группами сидели на полу, и каждую группу окружали сотрудники Особой службы с пистолетами в руках. Между ними рыскало несколько агентов в черных шинелях. Сам Брэк стоял у алтаря, другие солдаты вытянулись цепью вдоль стен и у выходов. Темные фигуры сновали по Вдовьей галерее, в противоположном конце зала.
Чуть ниже Брэка пара «черных шинелей» с увесистым гроссбухом занималась собственно процедурой ареста. Громилы Особой службы, ухмыляясь, понемногу подгоняли к ним задержанных, те сообщали свои имена, а затем их отводили назад, к той или иной группе, в соответствии с инструкциями, которые шпики Конкордата прочли в своем гроссбухе. Еще один записывал сказанное. Брэк не уделял особого внимания этой процедуре — взгляд его почти не отрывался от больших двустворчатых дверей в задней части зала.
Ждет подкрепления, догадалась Винтер. Операция явно готовилась второпях, оттого–то пришлось на скорую руку набирать громил. Рано или поздно забрать арестованных в собор явятся другие подручные Последнего Герцога.
«А может, и не они. Янус написал, что спешит с подмогой. И если только Джейн уже знает, что произошло…»
Винтер оглянулась на Дантона и покачала головой. Придется играть с теми картами, которые на руках. Крадучись она вернулась к входу на балкон. Кора что–то жарко шептала на ухо Дантону, а он то и дело кивал, давая понять, что слушает. Кит позади них взирала на происходящее все с тем же неодобрением. Девушки ждали в коридоре, сгрудившись вокруг Бекс; после того как ее чуть не обезглавил шпагой наемник Конкордата, в их глазах она, видимо, обрела статус героини.
— Что–то не так? — обратилась Винтер к Коре.
— Пришлось наскоро подправить текст, — пояснила девушка. — Сообразно обстоятельствам.
— Значит, он готов?
Дантон счастливо закивал:
— Я все понял!
— Тогда валяй. Тебя ждут.
Дантон косолапо двинулся вперед, и Винтер перехватила взгляд Кит.
— Если начнут стрелять, поможешь мне вытащить его.
Кит угрюмо кивнула. Винтер, ощущая в кончиках пальцев зудящий голод Инфернивора, смотрела, как Дантон выходит на балкон. При виде множества людей в нем произошла разительная перемена — он выпрямился, расправил плечи, ступая тверже, широким шагом подошел к перилам и оперся на них с небрежной уверенностью. Прежде чем внизу заметили его появление, Дантон заговорил.
Винтер опасалась, что он начнет речь с оглушительного крика и вынудит солдат открыть огонь, однако Дантон изумил ее. Голос его зазвучал тихо, почти шепотом, но этот шепот непостижимым эхом отразился от сводчатого потолка и пробился через бормотание конкордатских писцов, поглощенных своей рутинной работой. Винтер видела, как люди внизу озираются, пытаясь понять, откуда исходит этот голос, и, когда они наконец разглядели Дантона, его речь уже набрала привычные обороты.
— …избранные представители народа, ведомые зовом надежды, явились сюда, дабы узнать, могут ли величайшие противоречия нашей эпохи быть разрешены не монаршим указом, не ужасами войны, но здравым умом людей, собравшихся в мирном порыве говорить о том, что их разделяет…
Некоторые повороты были весьма неплохи, и Винтер, наблюдая за Дантоном уже без прежнего скептицизма, гадала, кто же написал для него эту речь. Он был приятен, рассудителен, удивительным образом зауряден и в то же время эффектен. Каждое его слово звучало убедительно — не потому, что его произносил Дантон, но потому, что оно само по себе казалось исполненным глубокого смысла.
И все же…
Вначале Винтер показалось, что трюк не сработал. Дантон был безусловно хорош, но хорош не настолько.  С трудом верилось, что именно этот человек стал той искрой, которая разожгла пожар бунта. На краткий миг ее охватила паника. Неужели его магия по неведомой причине оказалась бессильна?
Затем она увидала завороженно застывшие лица Коры и Кит. Внизу, в зале, воцарилась полная тишина, и все как один повернулись к балкону, вперив в него распахнутые глаза. Дантон говорил все громче, и его громогласный баритон рокотал по всему залу. Руки его взлетели, хлесткими размашистыми жестами подкрепляя смысл сказанного, когда от высокой цели собрания он перешел к темным силам, что неизбежно станут ему противостоять.
Они примутся поносить и подкупать нас, они захотят подчинить нас своей воле и сокрушить залпами своих пушек! — громыхал Дантон. — Растленные силы внедрились во власть — и обратят против нас все средства, какие у них есть. Но я  этого не боюсь! Пусть приходят! Всякое их усилие покажет только, что это они  боятся нас, боятся людей, которые, объединившись, изгонят их из нечистых логовищ и ввергнут в беспощадный свет дня…
«Дело во мне», — вдруг поняла Винтер. Зуд, прежде терзавший лишь кончики пальцев, уже разошелся по всему телу — будто руки и ноги затекли, онемели после долгого сна. Винтер могла только гадать, защищает ли ее Инфернивор от чужой магии сознательно, или одно его присутствие дает ей устойчивость к чарам Дантонова голоса. Странно, но на миг она даже ощутила себя отверженной, отчаянно позавидовав тому проникновенному чувству, что целиком захватило всех, кроме нее. Как же она одинока…
Нет, не одинока. Там, внизу, кто–то целеустремленно двигался через замершую в экстазе толпу. Громилы Особой службы убрали или выронили на пол пистолеты и стояли плечом к плечу со своими недавними пленниками, скованные голосом Дантона, точно мушки застывшим янтарем. Брэк и его подручные в черных шинелях не могли даже шелохнуться. Лишь один человек во всей толпе как ни в чем не бывало пробирался к алтарю среди оцепеневших слушателей. На нем была ряса с длинными рукавами, но не серая, как у служителей Свободной церкви, и не белоснежная, как у проповедников Истинной, — нет, он с головы до пят был облачен в черное. Лицо его закрывала черная граненая маска, и в свете жаровен она искрилась, как стекло.
Винтер вскочила на ноги.
— Берегись!
Никто ее, разумеется, не услышал. Ни зачарованная толпа, ни упоенный речью Дантон, и уж верно не человек в черном. Рука его вынырнула из рукава рясы, сжимая пистолет.
— Адонн иваннт ей, игнатта семприа.  Именем Господа и Кариса Спасителя мы противоборствуем тьме.
Дантон меж тем перешел к завершению речи.
— И мы станем сражаться! — говорил он. — Я не допущу, чтобы те, кто пал при Вендре, напрасно пожертвовали жизнью! Я и сам, подобно им, с готовностью отдам свою жизнь во имя Вордана и королевы, и я знаю, что каждый из вас поступил бы так же! Если наша решимость будет неколебима, мы никогда не…
Винтер лихорадочно схватилась за пистолет — но, конечно же, ей и в голову не пришло перезарядить его, пока была такая возможность.
Человек в маске выстрелил. Оглушительный грохот разнесся по залу, и Дантон осекся на полуслове. Он прижал руку к груди, затем поднял ее перед собой, и стало видно, что она красна от липкой крови. Лицо Дантона обмякло, и он, озадаченно хмурясь, оглянулся на Винтер и Кору.
— Не понимаю, — проговорил он и повалился навзничь.
Пистолет человека в маске курился пороховым дымком. Убийца отшвырнул оружие, повернулся лицом к публике и широко развел руки, словно благословляя паству.
Толпа обезумела.

Маркус

Маркус и вообразить не мог, что когда–нибудь прокатится в парадной карете королей Вордана. Она оказалась настолько же роскошной, как ему и представлялось, однако ни мягкие подушки, ни бархатная обивка не могли скрыть того, что на деле это всего лишь короб на колесах и он мало чем отличается от самых заурядных наемных экипажей. При этой мысли капитан испытал странное разочарование.
Карета была, безусловно, просторна, но, едва они тронулись в путь, Маркусу очень скоро начало казаться, что в ней тесновато. Он сидел на скамье спиной к движению, утопая в подушках, рядом устроился Янус, а напротив них, чопорная и строгая в черном траурном платье, восседала юная королева. С той минуты, когда все трое забрались внутрь, они не обменялись ни словом, помимо банальных учтивостей.
Они катились по Онлейскому тракту, неспешно приближаясь к городу. Впереди и по обеим сторонам россыпью двигались солдаты Миерангайского волонтерского полка, позади более плотным клином следовали жандармы. Кучер — тоже миерантай — не давал лошадям перейти с шага на рысь, чтобы не обгонять многочисленный эскорт.
У Маркуса накопилось немало вопросов к полковнику, однако он не осмеливался задавать их в присутствии Расинии. Несколько минут спустя он все же решил, что любой разговор лучше натянутого молчания, подался к Янусу и осторожно кашлянул.
— М-м? — Вальних поднял на него вопросительный взгляд. — Что–нибудь не так, капитан?
— Сэр, я просто подумал… — Он замялся, поглядывая на Расинию, но королева демонстративно смотрела в окно. — Мне кажется, я вправе просить у вас некоторых пояснений.
Губы Януса чуть заметно дрогнули.
— В нынешних обстоятельствах, полагаю, да.
— Зачем было арестовывать Дантона? Вы же понимали, к чему это приведет.
— Этот арест представлялся мне наилучшим способом обострить антиборелгайские настроения. — Янус откинулся на спинку сиденья. — Также это решение было основано на моем знании герцога. Он всегда действовал с позиции силы и, соответственно, склонен к самонадеянности.
— И вы взбаламутили толпу…
— Чтобы обратить ее против борелгаев и Орланко, — вставила Расиния. — При помощи… революционного элемента в городе. Должна сказать, мне и в голову не приходило, что герцог зайдет так далеко и попытается захватить сам Онлей. Зато вы,  милорд Миеран, об этом явно подумали.
Янус небрежно махнул рукой.
— Вероятность такого хода существовала всегда. Я счел за благо к нему подготовиться.
— Я была бы крайне признательна, — процедила Расиния, — если бы в будущем вы обсуждали подобные вероятности  со мной.
Маркус хмыкнул:
— Желаю успеха, ваше величество.
По губам полковника скользнула усмешка. Борясь с головокружением, капитан откинулся на бархатную обивку и принялся размышлять о возможных последствиях сегодняшних событий.
— Что же дальше? — наконец спросил он. — Если вы, конечно, соизволите нас просветить.
— Дальше? — Янус пожал плечами. — Орланко уже попытался захватить депутатов, но у нас с собой, — он постучал пальцем по оконному стеклу, — достаточно людей, чтобы справиться с его наемниками. Даст бог, все обошлось без кровопролития, и мы сумеем убедить большинство сложить оружие. Затем королева сообщит собравшимся представителям народа о падении герцога и поклянется придерживаться любых решений, которые в конечном счете будут приняты депутатами.
Он задумчиво поджал губы:
Потом я считаю необходимым обратить внимание на финансовое положение страны. Мы не можем прямо объявить наш долг борелгаям недействительным, но…
— Я бы чувствовала себя гораздо уверенней, если бы Орланко заковали в кандалы, — жестко перебила Расиния. — И меня тревожит судьба Сот.
К сожалению, Паутина превосходно приспособлена для обороны и, без сомнения, начинена множеством мин–ловушек. Смею надеяться, когда поражение герцога станет очевидным, мы сумеем уговорить его тихо удалиться в изгнание. Попытка захватить его силой обойдется слишком дорого.
Янус прикрыл рот ладонью и зевнул:
— Извините. Последние дни выдались чересчур напряженными. Что касается мисс Сот, судя по ее репутации, она сумеет о себе позаботиться.
Расиния насупилась, но прежде, чем она успела что–то сказать, по дверце кареты постучали. Подавшись вперед, Янус распахнул дверцу. Один из миерантаев запрыгнул на подножку и одной рукой козырнул, другой держась, чтобы не упасть.
— Сэр, согласно вашему требованию, мы сейчас подъезжаем к мосту Святого Дромина. — Солдат запнулся. — Похоже, мост перекрыт, сэр. На нем собралась… толпа.
— Толпа? — Янус нахмурился. — Остановить карету!
Солдат передал приказ кучеру, и экипаж, качнувшись с боку на бок, замер на месте. Теперь, когда стук колес прекратился, через открытую дверь Маркус различал гул толпы — невнятный рокот, схожий с шумом моря. Они остановились на пересечении улиц Святого Дромина и Мостовой, и ряды домов с обеих сторон по–прежнему перекрывали вид на реку. Прямо впереди, однако, улица поднималась к опорам высокого моста с двумя арочными пролетами, и на этом мосту было черно от теснящихся людей.
Толпа тоже заметила вновь прибывших. Единый рев вырвался из сотен глоток, и те, кто шагал в первых рядах, перешли на бег. Люди плотно заполнили мост на всю ширину, в толчее рискованно напирая на перила. Казалось, здесь представлен полный срез столичного общества: красочные шелка знати, темные, добротного покроя, сюртуки преуспевающих коммерсантов, кожаные жилеты и обтрепанные штаны рабочих — и так далее, вплоть до заплатанных обносков, в какие были одеты уличные бродяги. Толпа, осаждавшая Вендр, состояла в основном из докеров, но сейчас обитатели Южного берега в численности заметно уступали приличной публике с Северного.
— Видимо, эти люди были на заседании Генеральных штатов, — заметил Янус, выбравшись из кареты и прикрыв глаза козырьком ладони. — Большинство одето, как на праздник.
— Сэр! — Лейтенант Улан шагнул вперед, подавая знаки подчиненным. — Прошу вас, сэр, отступите назад!
Миерантаи в красно–синих мундирах уже становились строем перед каретой. Первая шеренга припала на колено, вторая выстроилась за ней. Четко блеснули взятые к бою винтовки с примкнутыми штыками. Этого хватило, чтобы перекрыть улицу, но все же солдат было мало, слишком мало. Маркус невольно вспомнил, как на Хандарайском тракте орда местных крестьян, подстрекаемая жрецами–фанатиками, атаковала шеренги Первого колониального. В том сражении они выстояли. «Вот только в Хандаре у меня был Пастор с батареей двенадцатифунтовых орудий».
Сержант, командир дворцовых жандармов, поглядывал на Маркуса в ожидании приказа. Капитан поморщился и жестом указал ему вперед; зеленые мундиры россыпью, без особой уверенности, заняли место позади миерантаев. Толпа между тем приближалась к основанию моста, хотя первые ряды уже замедляли движение при виде ощетинившегося винтовками строя.
— Что теперь, сэр? — спросил Маркус.
Янус оглянулся на Расинию, которая как раз выбиралась из кареты. Королева задержалась на подножке, поверх миерантаев вглядываясь в неуклонно наступавшую толпу.
Полагаю, это  не входило в ваши планы? — осведомилась она.
— Нет, — невозмутимо ответил Янус. — Очевидно, что–то пошло не так. Чертовски не так, я бы сказал.
— Чего хотят эти люди?
— Понятия не имею.
Расиния вскинула голову.
— В таком случае ждите здесь. Я пойду к ним и выясню.
По губам графа промелькнула улыбка.
Вы же знаете, ваше величество: этого я не могу допустить.
Мгновение казалось, что Расиния станет возражать, но затем она лишь пожала плечами:
— Поступайте как хотите.
Янус коротко глянул на Маркуса, и они поспешили встать по бокам от королевы. Лейтенант Улан дал отрывистый приказ, и вышколенные миерантаи расступились, образовав узкий проход. Янус двинулся вперед, Расиния и Маркус последовали за ним.
Первые ряды толпы остановились примерно в сотне ярдов от кареты, там, где мост соприкасался с землей. Те, кто был впереди, не решались приближаться к угрожающему блеску штыков, в то время как задние ряды напирали, не видя, что происходит. Арка моста стала подобием амфитеатра, и, подняв глаза, Маркус увидел бесконечные ряды напряженных лиц. Расиния в сопровождении двух офицеров вышла вперед, и все взгляды тотчас устремились на нее.
В первых рядах возникло беспорядочное движение, и наконец, пробившись через толчею, из них вышли трое. Ненадолго остановились, собираясь с духом, и решительно зашагали по мостовой навстречу королеве и ее спутникам. Впереди шел молодой человек в ярко–зеленом камзоле, со шпагой у бедра — знаком его благородного происхождения. Двое других были одеты куда менее броско и ничем не вооружены. Троица выбралась из толпы изрядно взъерошенной и помятой, однако ее предводитель попытался отряхнуть камзол от грязи и пыли и лишь потом заговорил.
— Ваше величество, — произнес он с низким учтивым поклоном. — Разрешите представиться: депутат Альфред Педдок сюр Вольмир, к вашим услугам. Это — депутат Дюморр и депутат Мауриск. Мы выступаем от имени и по поручению Генеральных штатов.
Маркус заметил, что Расиния на секунду застыла, словно окаменев. Какова бы ни была причина, она почти сразу пришла в себя.
— Депутат Педдок, — любезно кивнув, приветствовала она собеседника. — Мои спутники — граф Янус бет Вальних–Миеран, министр юстиции, и капитан жандармерии Маркус Д’Ивуар.
Она сделала паузу.
Однако же, признаюсь, я в некотором смятении. Я покинула дворец именно затем, чтобы выступить на заседании Генеральных штатов, которое, насколько мне известно, должно было состояться в Кафедральном соборе.
Педдок заколебался. Мауриск молчал, завороженно вглядываясь в лицо королевы. Молчание нарушил Дюморр.
— Заседание Генеральных штатов подверглось нападению, — сказал он. — Наемники на службе у министра информации предприняли попытку незаконно арестовать всех депутатов.
— Полагаю, попытка провалилась, — заметил Янус.
— Да, благодаря вмешательству депутата Дантона Оренна. Он взял слово и произнес столь проникновенную речь, что все присутствующие побросали оружие и обнялись, как братья, во благо Вордана.
— А потом, — добавил Мауриск, — его убили.
— Убили? — Расиния порывисто шагнула вперед, и Маркус уловил в ее голосе едва заметную дрожь. — Дантон мертв?
Педдок сумрачно кивнул.
— Он стал мучеником нашего дела, и его жертва не окажется напрасной. Генеральные штаты будут  созваны!
— Безусловно, — кивнула Расиния. — Но что все вы делаете здесь? 
— Генеральные штаты, — сказал Мауриск, — лишь фикция, политическая вывеска, пока городом заправляют Последний Герцог и его приспешники. Слишком долго мы жили в страхе перед Конкордатом, и настала пора положить этому конец.
— Согласен, — вставил Янус. — По сути…
— А потому,  — с нажимом продолжал Мауриск, на полуслове оборвав его гневным взглядом, — Генеральные штаты займут надлежащее им место, приняв в свои руки все  бразды государственного правления. И до тех пор, пока не будет проведено должное голосование, мы требуем, чтобы все вооруженные отряды, независимо от того, на чьей службе они состоят, подчинились нашей власти.
— В-вот именно, — пролепетал Педдок, неуверенно косясь на Мауриска. — То есть… нам кажется, в подобных обстоятельствах это наилучший выход. Мы не знаем, насколько глубоко распространяется влияние Последнего Герцога, но оно должно быть выкорчевано с корнем, раз и навсегда. Со всеми, кто сложит оружие, будут обходиться учтиво и снисходительно. Ее величество, разумеется, последует с нами как почетная гостья.
— Уверяю вас, — проговорил Маркус, — милорд Миеран никоим образом не был замешан в делах Последнего Герцога…
— Это уж нам решать, — отрезал Мауриск. — И милорду Миерану следовало бы помнить, что именно его приказ привел к аресту Дантона и падению Вендра!
— Я этого не забыл, — пробормотал Янус. — Вы позволите переговорить с ее величеством с глазу на глаз?
Мауриск недовольно скривился, но Педдок опередил его возражения.
— Отчего бы и нет? — выпалил он.
Янус взял Расинию под руку — вопиющее нарушение этикета при иных обстоятельствах, — и все трое отошли на несколько шагов.
— Если мы бросимся бежать, — едва слышно проговорил Маркус, — то доберемся до кареты. Несколько залпов задержат толпу, и мы наверняка успеем развернуть карету прежде, чем…
— Капитан, — перебила королева, — вы хотите, чтобы я отправила солдат графа Миерана стрелять по толпе?
— Ваше величество, — сказал граф, — если вы прикажете — они подчинятся.
— Я просто предложил возможный выход, — проворчал Маркус. — Не нравится мне, как говорит этот Мауриск.
Расиния странно усмехнулась:
Мне тоже. Однако же выбора у нас нет. Даже если мы ускользнем, лейтенанта Улана и его людей ожидает жестокая расправа. И что потом? Назад в Онлей?
— Вынужден согласиться. — Янус оглянулся на толпу. — Признаться, я… такого не ожидал.
Услышать подобное из его уст было нешуточным потрясением. Маркус вздохнул:
— Так мы сдаемся?
Расиния твердо кивнула. И, развернувшись, решительно подошла к Педдоку.
— Дайте мне слово, что с этими офицерами и их подчиненными обойдутся справедливо, — потребовала она.
— О да, разумеется, — кивнул Педдок.
— Мы задержим их на время, — прибавил Мауриск, — но, когда все успокоится, их отпустят.
— Что ж, хорошо. — Королева выпрямилась во весь свой небольшой рост. — В таком случае я вверяю себя вашей заботе. Граф Миеран, не могли бы вы приказать вашим людям сложить оружие?
Янус повернулся, чтобы отдать приказ лейтенанту Улану. Слова его почти целиком заглушило ликование толпы. Крики «Ура!» и просто радостные вопли начались с первых рядов, откуда было видно происходящее, но очень скоро распространились повсюду. Словно искры, вспыхнувшие на пороховой дорожке, благая весть и всеобщий восторг пробежали через заполненный людьми мост и всполохами разлетелись по городу.

Часть пятая

Андреас

Крошечная хижина казалась темной и совершенно безжизненной. Бесшумно ступая по мягкой, усыпанной листьями земле, Андреас привалился спиной к стволу могучего дуба, проверил пистолеты и задумался.
Серая Роза все-таки заставила его за собой погоняться. Это, впрочем, было вполне ожидаемо. Случись иначе, Андреас оказался бы чрезвычайно разочарован. Онлей остался позади, они поднялись по лесистому косогору на краю дворцовых садов и оказались в пределах королевских охотничьих угодий. На этом участке древнего леса, где стук топоров не раздавался со времен Фаруса Завоевателя, властвовали громадные раскидистые дубы и рощицы тонких берез; подлесок извели почти начисто, чтобы ни охотникам, ни их лошадям ничто не мешало гнаться за добычей.
Земля размякла после недавнего дождя, но не настолько, чтобы следы на ней стали хорошо различимы. По счастью, Серая Роза была ранена, и Андреас мог бежать, не выпуская ее из виду. Держался он на приличном расстоянии, сохраняя собственные силы и позволяя Розе дойти до полного изнеможения. Он не хотел рискованной выходкой подставить себя под удар и превратиться из охотника в дичь. Он весьма высоко ценил профессиональные качества Серой Розы.
Орланко, безусловно, будет в ярости. Погоня заняла весь день, и сейчас сквозь лесные кроны уже сочился неяркий предзакатный свет. Андреас, однако, был уверен, что операция, которую он разработал, — захват королевы и депутатов Генеральных штатов — увенчается успехом, только если вывести из игры Серую Розу. К тому же он много лет ждал, когда подвернется подобный случай. Политика повременит. В конце концов, это… личное.
Солнце спускалось все ниже, и Андреас, уже не таясь, подобрался к добыче почти вплотную. Серая Роза давно сбавила ход, изнуренная долгим бегством и потерей крови; по сути, она уже едва держалась на ногах. Андреас понимал, что должен покончить с ней до наступления сумерек — раненая или нет, но в темноте она получила бы шанс от него ускользнуть.
Они перевалили через гребень холма, и тогда впереди показалась эта крошечная хижина. Сложенная из бревен и крытая сырой черепицей, она, скорее всего, принадлежала кому–то из королевских егерей. Огня внутри, впрочем, не было, и небольшая конюшня зияла пустотой. Шатаясь и зажимая рукой раненое плечо, Серая Роза двинулась прямиком к двери и неуклюже ввалилась в нее.
До этих пор Андреас полагал, что бежит она наугад, но теперь стало очевидно, что Роза направлялась именно сюда, а значит, подготовила это место заранее. Прервав преследование, он на приличном расстоянии обошел неказистый домишко и убедился, что другого выхода там нет. Тогда он приблизился, остановился в нескольких шагах от двери и, укрывшись за ближайшим деревом, напряженно вслушался. Оттуда не доносилось ни звука — только щебетали лесные птицы да высоко над головой шуршала листва.
«Стало быть, это убежище, — подумал Андреас. — Укрытие. Наверняка у нее там есть оружие. И возможно, взрывные ловушки». Впрочем, судя по всему, сейчас Серая Роза вряд ли была способна оказать серьезное сопротивление. Теперь, загнав ее в нору, Андреас мог бы отправиться за подкреплением — но, как бы скоро он ни обернулся, хижина на все это время останется без наблюдения. Нельзя исключить, что Роза лишь притворяется обессилевшей и, стоит ему отвернуться, ударится в бега.
«Нет. Я должен покончить с этим делом немедля. Но осторожно. Крайне осторожно».
Он достал пистолет, крадучись обогнул дерево, а затем рванул к хижине и распластался по наружной стене у самой двери.
Замка там не было, лишь простенькая задвижка. Андреас заглянул в расщелины между бревен, но ничего не увидел — внутри было слишком темно. Он осторожно подобрался вплотную к дверному косяку и с подозрением уставился на задвижку. Что это блестит так влажно, следы недавнего дождя? Или же ее смазали какой–нибудь отравой в расчете на неосторожность незваного гостя?
Андреас отступил на несколько шагов, осмотрелся и наконец отыскал подходящую палку. Затем, переложив пистолет в левую руку, вновь прижался спиной к стене и попытался этим орудием поддеть задвижку. Пришлось повозиться, но в конце концов его усилия увенчались успехом. Толчок — и дверь со скрипом отворилась.
Когда она приоткрылась настолько, чтобы пропустить человека, раздался металлический щелчок. Сработал пружинный механизм, и изогнутое острое лезвие смертоносным взмахом прошлось по дверному проему, распоров пустоту на высоте паха. Непрерывно раскачиваясь, лезвие описало почти полный круг и глубоко вонзилось в наружную стену. Если бы кто–то из предосторожности затаился сбоку, ему пришлось бы несладко. Палка в руке Андреаса разлетелась в щепки.
Он усмехнулся и вернул пистолет в правую руку. Мимо лезвия протиснулся в проем — боком, стараясь не задеть дверь. Обшарил взглядом пол в поисках натяжной проволоки или силков, но ничего подобного не заметил. Внутренность хижины тускло освещал только попадавший снаружи закатный свет, однако Андреас различил человеческую фигуру — она скорчилась на земляном полу, возле массивного каменного очага. Рядом с очагом был виден неглубокий тайник, который, судя по всему, раньше прикрывала облепленная комьями земли доска. Прищурившись, Андреас разглядел, что там лежит пара пистолетов, но человек у очага даже не сделал попытки потянуться за ними.
Кто это? Роза? В сумраке разобрать было невозможно, но у самой двери в полосе закатного света влажно блестели редкие алые капли.
— Неужели ты проделала такой путь, только чтобы без сил рухнуть на пороге? — вслух проговорил Андреас.
Никакого ответа.
Наведя пистолет на неподвижную фигуру, он неспешно тронулся вперед.
Да, можно не сомневаться, это женщина. Безопаснее всего было бы сначала выстрелить, а уж потом приступать к осмотру… но, если Серая Роза на самом деле затаилась в засаде, после выстрела он на время окажется безоружен. И потому он осторожно двигался боком, зорко всматриваясь в каждый уголок дома. Никто не таился в темноте, и замершая на полу фигура по–прежнему не шевелилась. Подойдя совсем близко, Андреас легонько толкнул ее носком сапога. 'Га чуть заметно дрогнула, но не издала ни звука.
Агент прицелился, пинком перевернул безвольное тело на спину и торопливо отступил.
Это была… нет, не женщина. Огромная кукла, чучело, набитое соломой и обряженное в платье. И без лица: на месте глаз и рта красовалась роза, вышитая черным и серым шелком.
— Умно, — пробормотал Андреас, медленно поворачиваясь. — Но все же, я думаю, недостаточно умно. Ты едва держишься на ногах. Может, уже закончим это состязание?
Он, разумеется, не рассчитывал, что Сот и в самом деле сдастся, но эти слова могли побудить ее хоть как–то отозваться.
И ровно в это мгновение сработало другое  устройство, приведенное в действие дверной задвижкой. Десять бочонков черного пороха, зарытые в земляном полу, взорвались одновременно — и превратили саму хижину и все, что в ней находилось, в исполинский фонтан огня. Он взмыл под кроны деревьев, отрясая с них пылающие листья. Заповедные угодья содрогнулись от оглушительного грохота, прокатившегося до самых стен дворца.

Орланко

К моменту, когда герцог Орланко по приставной лесенке поднялся в уютное чрево своей личной кареты, он уже взмок от пота и пребывал в чрезвычайно дурном расположении духа.
Сейчас, по прошествии времени, он понимал, что покинуть министерство следовало гораздо раньше. Как только выяснилось, что солдаты Вальниха одержали верх над норелдраями, — но как, черт возьми, это произошло? — клерки Паутины занялись экстренными сборами. Архивы первостепенной важности паковались для вывоза, мусоросжигательные печи на нижних этажах раскалились докрасна, пожирая горы менее значимых документов. Орланко всегда загодя готовился к любым неожиданностям, так что планы у него имелись на все случаи жизни, даже на случай гибели самой Паутины. Там не хранилось ничего, что впоследствии нельзя восстановить.
Люди Вальниха, однако, воздержались от дальнейших действий, и потому Орланко медлил отдать приказ о полной эвакуации. И лишь получив вести из Кафедрального собора, он окончательно смирился с тем, что по меньшей мере этот раунд проиграл. Мятежная толпа разогнала и отряд, который герцог послал арестовать депутатов, и миерантаев Вальниха; к тому времени, как это известие доставили, она была уже всего в часе пути от ворот Онлея.
В окрестностях дворца до сих пор рыскали подручные Вальниха, и Орланко не мог открыто покинуть Онлей в карете. Вместо этого он выбрался из Паутины туннелем, который выходил на поверхность возле тайного форпоста в королевских охотничьих угодьях. Там герцога и его охранников ждали оседланные кони, и верхом оттуда было недалеко до Мидвейлского тракта. Наездником Орланко был, мягко говоря, средним, при его невысоком росте сама попытка взобраться на лошадь уже представляла собой жалкое зрелище. Всадники рысью проехали через леса, а затем, прибавив ходу, вверх по тракту до того места, где их поджидала карета, и герцог последними словами проклинал каждую минуту, проведенную в седле.
На полпути закатную тишину леса разорвал оглушительный грохот. Вглядываясь в столб дыма над кронами, Орланко терялся в догадках, что бы это значило. Взрыв, судя по всему, произошел в глубине охотничьих угодий; непонятно, кому и зачем понадобилось бы хранить в тех местах такой запас пороха. Еще одно необъяснимое событие в день, и без того полный необъяснимых событий. Поскольку герцог многие годы кичился своей осведомленностью обо всем, что творится в городе, это обстоятельство бесило его неимоверно.
На тракте беглецов ждали два больших почтовых фургона, битком набитые секретными документами, и черная карета с затененными окнами, предназначенная для самого Орланко. Там же были и два десятка «черных шинелей» — верхом и при карабинах. Вместе со взводом, который сопровождал Орланко из Паутины, такой охраны хватало, чтобы герцог ощутил себя в относительной безопасности. Не без труда — мышцы уже ныли после недолгой поездки верхом — он вскарабкался в карету и плюхнулся на мягкое сиденье.
Напротив него уже устроились двое в бурых плащах с капюшонами. Брата Никулая и его подопечную вывезли из Паутины в первую очередь, закутав с ног до головы, чтобы их не могли узнать даже сотрудники Конкордата. Именно сейчас Орланко меньше всего хотел бы лишиться связи с Курией. Правда, при виде черной искрящейся гранями маски Никулая герцог ощутил прилив раздражения: повесть о том, что произошло в зале Генеральных штатов, содержала некие весьма любопытные подробности.
Хорошеньких дел вы натворили, брат Никулай! — злобно процедил он.
Священник пожал плечами.
— Я здесь ни при чем, ваша светлость, и это вам хорошо известно. Но, думаю, его преосвященство желает поговорить с вами именно об этом случае.
Брат Никулай похлопал по бедру сидевшую рядом девушку:
— Он еще здесь?
Девушка откинула капюшон. Повязка из черного шелка обвила ее голову, полностью скрыв изувеченные глазницы.
— Да, — сказала она. — Минуту.
И уже другим, одышливо–хриплым голосом понтифика Черного произнесла:
— Орланко.
— Ваше преосвященство, — отозвался герцог, — полагаю, до вас уже дошли последние новости?
— Да, — ответил понтифик с другого конца света. — И должен сказать, я теряю уверенность в вашей преданности делу.
— В моей? Но ведь мне обещали полную свободу действий!
— И вы были полностью свободны в своих действиях.
— До сегодняшнего дня! Это ваш  служитель убил Дантона и вверг толпу в ярость!
— У него не было другого выхода, — проговорил понтифик (верней, причудливо зашевелились губы девушки, передавая слова его преосвященства). — Дантон — как вам следовало бы знать — был одержим демоном, причем особенно опасным. Его необходимо было уничтожить.
— Я контролировал ситуацию!
— Сомневаюсь. Мне сообщили: едва только Дантон заговорил, ваши люди изъявили готовность примкнуть к мятежникам.
Герцог поджал губы. Он давно подозревал, что у Черных в городе, помимо него, имелись и другие пособники, однако прямое подтверждение этому сильно его уязвило. К тому же он с неудовольствием сознавал, что понтифик, скорее всего, нрав. В конце концов, люди Особой службы, в отличие от его верных, усердно вышколенных агентов, были всего лишь заурядными наемниками. И если Дантон был одержим демоном…
Впервые за все время Орланко пожалел, что отправил Джен Алхундт в Хандар. Тогда он был только рад избавиться от наглого и бесцеремонного агента церкви, но, если в Вордане и впрямь рыщут демоны, иметь демона–союзника было бы весьма кстати.
— Что ж, — помолчав, сказал он вслух, — случившегося не исправишь. Мятежники, судя по всему, обратились против Вальниха, так что дела, вероятно, не так уж плохи…
— Гораздо хуже, — отрезал понтифик. — Вальних — не заурядный враг. Он завладел Тысячей Имен. Теперь, когда вас и ваших людей изгнали из города, ничто не помешает ему стать новым Королем–демоном. Ваш провал обойдется нам слишком дорого.
Орланко сжал кулаки.
«Когда–нибудь, ваше преосвященство, вы заплатите с лихвой за каждое пренебрежительное слово».
Впрочем, голос его ничем не выдал этих чувств.
Я уже предпринял шаги, чтобы все исправить. К утру я буду в Мидвейле и…
— Делайте, что сочтете нужным, — перебил понтифик. Судя по тону, он считал разговор оконченным.
— Ваше преосвященство, — уверил его Орланко. — Надеюсь, вы понимаете, что, несмотря на все эти досадные сбои, мы по–прежнему чрезвычайно близки к достижению цели. Справиться с чернью не составит труда, и как только Расиния будет в наших руках, мы целиком и полностью завладеем положением.
— Именно так ты мне всегда и говорил, — процедил понтифик. — Я все меньше доверяю тебе, ворданай. Заруби на носу, я не допущу, чтобы на этих берегах возникло новое королевство тьмы. Так что будь любезен взять дело в свои руки, потому что, если ты с этим не справишься, я буду вынужден предпринять… другие шаги.
— Я… — начал Орланко.
— Он ушел, — сказала слепая девушка.
«Мы так близки к успеху, — подумал герцог. — Столько лет я трудился ради этой цели, и сейчас до нее рукой подать. Если бы не Дантон и Вальних, все прошло бы как по маслу».
Теперь же придется драться и проливать кровь, но с этим уже ничего не поделаешь.
«Но и тебе, набожный старый дурень, я не позволю разрушить все, что так долго создавал».

* * *

Краешек солнца лишь показался над горизонтом, когда карета и сопровождавшие ее два фургона простучали колесами по Мидвейлскому тракту и по пологому склону въехали на высокий, обильно поросший травой холм. Отсюда как на ладони был виден лежавший в нескольких милях городок Мидвейл, зажиточный и опрятный, живописная россыпь крытых черепицей домов. Чуть ближе располагались правильные ряды длинных приземистых казарм — лагерь королевской армии Вордана, постоянное пристанище Восьмого и Десятого пехотных полков, а также Остхедских кирасир. Это был целый второй город, который с годами вырос рядом с собственно Мидвейлом, — с населением в семь тысяч душ, не считая жен, прислуги, шлюх и прочей приблудной братии, и с виду куда более упорядоченный, но даже и близко не такой чистый.
На заросшем строевом плацу (судя по тому, как обильно разрослась трава, ее давно не топтали ноги марширующих солдат) стояла еще одна карета. Ее, рассредоточившись, окружал эскадрон кирасир во всем великолепии начищенных до блеска стальных нагрудников и шлемов с плюмажами. Двое из них поскакали по обе стороны от въехавшей на плац кареты Орланко, и конные агенты Конкордата рассыпались среди кавалеристов.
В круге обнаружился граф Торан: спешившись, он стоял у складного стола, заваленного картами. С ним находились несколько офицеров — сплошь незнакомые лица. Конкордат вел досье на всех служащих королевской армии, но герцог не утруждал себя изучением тех, кто, скорее всего, никогда не появится во дворе. Впрочем, это было и не важно. Мидвейлский гарнизон не считался многообещающим местом службы, а потому командовать им назначали тех, кто, как правило, ничего собой не представлял.
Герцог дождался, пока один из его людей вытащит приставную лесенку, чтобы спускаться, не унижая своего достоинства неуклюжим прыжком. Торан и армейские служаки одарили его холодными взглядами, точно слизня, который осмелился выползти на травку, вместо того чтобы смиренно влачить свое существование в сырой дыре под камнем. Он и в самом деле чувствовал себя здесь не в своей тарелке — под открытым небом, среди всех этих заносчивых верзил со сверкающими шпорами. Он всегда предпочитал нанимать на службу низкорослых, проворных и смышленых. А впрочем, отчаянные времена требуют, как видно, отчаянных мер.
— Ваша светлость, — проговорил граф Торан. — Рад узнать, что вы целы и невредимы. Не получив никаких известий из дворца, мы опасались худшего.
— Худшего, благодарение господу, не произошло, однако дела плохи, — отозвался Орланко. — Город охвачен мятежом, и виной всему изменник Вальних.
Командиры полков не удержались от потрясенных восклицаний, но Торан нетерпеливым жестом призвал их к порядку.
— А что королева? — спросил он.
— Она в руках мятежников, — ответил герцог. — Полагаю, с ней будут хорошо обращаться. Бунтовщики утверждают, что сражаются во имя нее. Королева нужна им, дабы внушать благоговейный трепет обывателям.
Торан нахмурился.
Надеюсь, они не собираются использовать ее как заложницу.
— Мне нелегко поверить, что ворданаи могут быть способны на такую низость, — сказал Орланко. — Пускай даже и мятежные.
Истинная правда. — Торан ожег неприязненным взглядом троицу полковников. — Как выяснилось, несмотря на мои приказы, приготовления к маршу пока еще далеки от завершения. Мне сообщили, что мы сможем выступить не ранее, чем через день или два.
— Чем скорее, тем лучше, — заметил Орланко. — Каждое мгновение позволяет им укрепить свои позиции и работает против нас.
Последний Герцог и министр военных дел обменялись ледяными взглядами. Неясно было, кому из них надлежит отдавать приказы: Орланко как герцог имел преимущество в титуле, однако Военное министерство по важности превосходило Министерство информации, особенно в положении, подобном нынешнему. Пока оба предпочли не препираться по этому поводу.
Герцог повернулся к полковникам.
— Господа, — сказал он, — я написал краткое заявление и хотел бы, чтобы ваши офицеры зачитали его в частях. — Достав из кармана сложенный вчетверо листок, Орланко бросил его на стол поверх карт. — Кроме того, я желаю, чтобы каждый человек в ваших полках проникся, с одной стороны, важностью, а с другой — полной законностью этой операции. Что бы там ни заявляли мятежники, они захватили в плен королеву и незаконно присвоили функции правительства ее величества. Я хочу, чтобы ваши люди не проявили ни малейшей нерешительности или колебания, когда придет время сразиться с изменниками!
Полковники разом козырнули ему и отрывисто заверили в своей преданности, но Орланко их уже не слушал.
«Если мы отобьем Расинию, — думал он, — и очистим Онлей от предателей, ничто не помешает нам восстановить порядок в городе». Ему придется действовать со всей жесткостью, особенно в неблагонадежных кварталах к югу от реки и в окрестностях Университета. Бунтовщики полагают, что Конкордат им уже не страшен. Их следует разубедить. Орланко мимоходом задумался, что же стало с Андреасом, и от души понадеялся, что тот жив. Его талант проливать кровь будет чрезвычайно полезен в предстоящие дни.
Впрочем, самое главное, чтобы все это произошло как можно скорее. Малейшее промедление, и борелгаи начнут сомневаться, выплатит ли Вордан когда–либо их займы. Малейшее промедление, и понтифик Черных начнет действовать сам, а Орланко не решался даже представить, каковы  могут быть эти действия.
«Время, время, вот все, что мне нужно, — время!»
Несколько дней, неделя, может быть, две — и мятеж будет подавлен.
Королева получит урок полного послушания.
И Янус бет Вальних умрет медленной и весьма мучительной смертью.

Глава девятнадцатая

Винтер

Перед собором, на зубцах, окаймлявших крышу, покачивались вздернутые за шеи восемь недавно повешенных. Четверо были борелгаи: трое мужчин, до сих пор облаченные в длинные, подбитые мехом плащи, и женщина в изодранном в лоскуты некогда изысканном платье. Еще четверо — двое мужчин и две женщины — судя по грубой неказистой одежде, принадлежали к местным простолюдинам. По видимости, их обвинили в работе на Конкордат. Лютая ненависть к подручным Последнего Герцога охватила город, и с каждым днем все больше людей арестовывали как агентов Конкордата, причем по все более надуманным поводам.
С обеих сторон от главного входа в собор выстроились вооруженные люди в шарфах Патриотической гвардии — Зеленые шарфы слева, Красные справа, — и обе стороны сверлили друг друга одинаково враждебными взглядами. Винтер в черном шарфе депутата пропустили, ограничившись поверхностным осмотром.
Судя по возгласам и всплескам бурных аплодисментов, заседание Генеральных штатов уже началось. В вестибюле было полно народу: депутаты в черных шарфах, зрители, податели прошений. Вдоль стен также протянулись шеренгами солдаты Патриотической гвардии, и двое гвардейцев — само собой, Красный и Зеленый — охраняли двустворчатую дверь в парадный зал. Пробравшись через толпу, Винтер дождалась взрыва особенно громких криков, толкнула дверь и прошмыгнула внутрь. По правде говоря, парадный зал собора был не слишком приспособлен для подобных собраний. Длинный, прямоугольной формы, он был устроен так, что священник, стоявший у алтаря в конце зала, заметно возвышался над рядами паствы. Вначале депутаты намеревались поставить ораторскую трибуну перед алтарем, но кое–кто из радикалов возразил, что так оратор окажется отделен от всего прочего собрания, то есть, образно выражаясь, от правящих масс, что положит начало процессу, который приведет только к возвеличиванию личного над общественным… И так далее и тому подобное. В итоге все закончилось по уже знакомому Винтер сценарию: был достигнут компромисс, откровенно непродуманный и никого не удовлетворивший. Вдоль одной из длинных стен прямоугольного зала, сняв церковное убранство, возвели дощатые ступенчатые скамьи — подобие амфитеатра. На дальнем торце зала их ряды изгибались и таким образом совершенно закрывали алтарь. Место для выступлений располагалось у другой длинной стены, и выходило, что оратор держал речь вплотную к одним своим слушателям и на внушительном расстоянии от других. Зато он, безусловно, стоял ниже  всех, ничем не выделяясь, да и в любом случае после того, как ряды уже сколочены, возвращаться назад и все переделывать было слишком поздно.
Изогнутые скамьи в дальнем торце зала, крайние справа от ораторской трибуны — их тут же прозвали «дугой» — занимали монархисты. В их число входили Педдок и такие же отпрыски знатных влиятельных семей, плюс крупные коммерсанты, местные банкиры и прочая денежная публика. На противоположной стороне, с левого края, расположились радикалы — пестрая смесь революционно настроенных студентов, худородных приверженцев коренного переустройства общества и юных аристократов, подпавших под обольстительные чары Вуленна. Скамьи прямо напротив ораторской трибуны заполняла многочисленная группа, которую называли по–разному: радикалы — консерваторами, монархисты — республиканцами, или попросту Центром. Это не была сплоченная фракция — так, собрание тех, кто по разным причинам не решался присоединиться к представителям крайних взглядов. В свою очередь, Центр делился на мелкие группы, объединенные сословной принадлежностью, общими интересами или просто дружескими отношениями. Сама Винтер держалась вместе с Кит, Корой и парой университетских приятелей, которые не примкнули к радикалам.
Для нее до сих пор оставалось загадкой, почему она вообще оказалась депутатом. Четкого определения, кто именно может участвовать в Генеральных штатах, не было. Депутатские места предложили всем, кто присутствовал в соборе в тот день, когда убили Дантона, но помимо этих людей имелись и те, кто добился депутатского звания с помощью денег либо влиятельных связей. Винтер теоретически представляла здесь Джейн и ее Кожанов, однако сама Джейн не дала никаких наказов о том, что ей требуется делать.
В сущности, после убийства Дантона у Винтер получилось переброситься с Джейн едва ли десятком слов. Обе они присутствовали на первом заседании Генеральных штатов после капитуляции королевы, но через пару часов обсуждения, прерываемого криками и изредка швырянием чернильниц, Джейн решила, что с нее довольно, и удалилась под надежный кров своей коммуны на другом берегу реки. Все эти часы Винтер просидела рядом с ней в полном молчании, и образ Абби незримой завесой разделял их. Когда Джейн покинула собор, Винтер пробормотала, что, дескать, надо бы последить за тем, что здесь творится. И едва сдержала тошноту, увидев в глазах Джейн недоуменную боль.
С тех самых пор она почитала своей обязанностью посещать заседания, хотя все чаще и чаще потому, что ей просто больше нечем было заняться. Она чувствовала себя одинокой лодкой, дрейфующей без руля и ветрил. С каждым прошедшим днем ситуация с Джейн неотвратимо ухудшалась, но Винтер не могла бередить открытую рану в призрачной надежде, что боль исцелит ее. Единственными близкими ей людьми — кроме Джейн — оставались Янус и Маркус, но они вместе с другими офицерами жандармерии и гренадерского полка томились под арестом в Вендре, пока Генеральные штаты ломали голову, как с ними поступить. Все, что сейчас осталось у Винтер, — непрочная дружба с Кит и смутное чувство вины, которое и вынуждало ее часами сидеть на шумных и невыносимо скучных заседаниях.
Кит перехватила ее взгляд и что–то приветственно крикнула, но слова потонули в депутатском галдеже. Винтер неуклюже двинулась бочком вдоль дощатых скамей и, добравшись до Кит, уселась между нею и Корой.
— Что происходит? — шепотом спросила она.
— То же, что вчера, — отозвалась Кит. — Пытаются официально утвердить порядок работы Генеральных штатов. Сейчас камнем преткновения стало вето. Монархисты хотят, чтобы королева имела право вето. Радикалы точно знают, что не хотят никакого вето, но при этом, судя по всему, до сих пор не знают, чего они хотят от королевы.
— А ты какого мнения?
Кит пожала плечами.
— Гарет предложил вето, которое может быть преодолено двумя третями голосов. Казалось бы, неплохой компромисс, но ни одна из сторон не пожелала к нему прислушаться. Поскорей бы уже они приняли хоть какое–то решение!
На скамьях монархистов началось движение, и Кит, заметив это, тяжело вздохнула:
— А вот и Педдок со своей каждодневной петицией.
— Что, опять?
— Тихо! — прогремело от ораторской трибуны, и вслед за этим по залу разнесся мерный грохот — гвардейцы, стоявшие по обе ее стороны, застучали по полу прикладами. Эта мера в конце концов снизила общий шум до приемлемого уровня, и Йоханн Мауриск, председатель собрания, оперся ладонями о трибуну и откашлялся.
Вот еще что оставалось для Винтер непостижимым: как Мауриск добился, чтобы его избрали главным. Произошло это в самые первые дни, когда еще был силен головокружительный восторг победы, — в противном случае депутаты и сейчас бы спорили о том, нужен  ли им председатель вообще. Мауриск происходил из университетских радикалов, однако известная всем близость к мученику революции Дантону обеспечила ему достаточно высокую репутацию в глазах Центра, чтобы занять этот пост.
Сама Винтер ни за какие коврижки не согласилась бы на такую работу, но Мауриск, судя по всему, вполне вольготно чувствовал себя в местных дебатах, зачастую приводивших к тому, что председатель и депутаты сходились лицом к лицу и орали друг на друга, брызжа слюной. Патриотическая гвардия формально создавалась для того, чтобы охранять безопасность высокого собрания, но на деле гвардейцам регулярно приходилось разнимать готовых броситься в драку депутатов.
— Слово предоставляется депутату Педдоку! — провозгласил Мауриск обреченным тоном человека, прекрасно знающего, что за этим последует.
Педдок, разодетый еще ярче и дороже прежнего, вскочил со своего места в первом ряду монархистов. Он вздернул подбородок и вытянул руку в ораторском жесте, которому обучали студентов на курсе риторики, не обращая ни малейшего внимания на смешки и улюлюканье, вызванные этой позой у менее образованных политических противников.
— Собратья–депутаты! — начал он. — Город в наших руках, однако должны ли мы беспечально почивать на лаврах нашей победы?
— Нашей? — пробормотала Кит. — Не припомню, чтобы он внес в эту победу настолько  большой вклад.
Винтер хихикнула. Педдок продолжал:
— Всего в нескольких днях пути к северу отсюда засел негодяй Орланко! Разведчики сообщают, что войска в Мидвейле готовятся к походу. Если мы надеемся сохранить достигнутое, нам надлежит нанести удар первыми! Я предлагаю, чтобы это собрание на время отложило все прочие дела и призвало добровольцев в Патриотическую гвардию, дабы незамедлительно двинуться на лагерь Последнего Герцога!
Он еще не успел договорить, а монархисты уже разразились одобрительными возгласами и бурными аплодисментами. Кое–где в Центре тоже раздались жидкие хлопки, однако радикальное крыло встретило призыв Педдока гробовым молчанием. Предводитель радикалов, молодой человек по имени Дюморр, поднялся на ноги и издал выразительный вздох.
— Депутат Педдок, — сказал он, — мы уже слышали эту историю. Если бы Орланко и впрямь замышлял двинуться маршем на столицу, неужели, по–вашему, он не сделал бы этого гораздо раньше?
А ведь он прав, подумала Винтер. Собрание еще до этого отправило разведчиков в Мидвейл, и хотя их любительские донесения отличались путанностью, общая картина показывала, что внутри лагеря кипит бурная деятельность, но ни одна часть не выдвигается в поход. Педдок требовал немедленных действий вот уже четыре дня кряду, и его регулярные выступления быстро превращались в фарс. Впрочем, как и многое другое в этом зале.
— Кроме того, — продолжал Дюморр, — полагаю, вы уже знаете, каков главный довод против вашего предложения. Кто поведет войско, которое вы так жаждете созвать? И после того как Орланко будет повержен, что помешает этому полководцу повернуть свою армию на город?
— Я решительно возражаю против порочащих намеков на то, что мне может быть свойственно подобное вероломство! — прогремел Педдок.
— То есть вы признаете, что намерены взять командование на себя? Разумеется! — Педдок горделиво приосанился. — Или вы забыли, что именно я командовал силами, которые взяли штурмом Вендр?
Эта реплика вывела из равновесия обе стороны, и зал взорвался оглушительным ревом взаимных претензий. Гвардейцы принялись стучать прикладами по полу, требуя тишины, но вскоре Зеленые справа уже старались перестучать Красных слева, и это состязание лишь усилило царящий бедлам.
Патриотическая гвардия была наглядным символом противоречий, раздиравших депутатское собрание. Она была создана почти сразу после капитуляции королевы, когда стало очевидно, что кто–то  должен охранять закон. Жандармские офицеры были к тому времени уже посажены под арест, но многие рядовые жандармы сочувствовали революционерам, и именно они сформировали быстро растущий корпус добровольцев, коему надлежало поддерживать общественный порядок. Взамен традиционных жандармских мундиров гвардейцы носили зеленые нарукавные повязки, которые обозначали их положение в городе.
Вскоре, однако, последовали возражения от других депутатов. Бывшие жандармы были чересчур привязаны к монархистам и королевской власти, и их преданность революции оставалась под вопросом. Возражавшие создали собственную гвардию — с красными повязками, — чтобы она защищала депутатов в случае прямых столкновений. Две группы блюстителей закона устроили потасовку перед собором, споря о том, кому достанется честь охранять высокое собрание, — и в конце концов депутаты согласились создать общую Патриотическую гвардию, которая включала бы в себя оба отряда и отвечала бы перед всем собранием в целом. Вместо повязок гвардейцам надлежало носить синие с серебром — в цветах Вордана — шарфы.
Так продолжалось до тех пор, пока чья–то светлая голова не придумала добавить на свой шарф тоненькую зеленую полоску. На следующий день уже все до единого гвардейцы щеголяли соответствующего цвета знаками своих политических пристрастий, и Мауриск вынужден был объявить, что Красные и Зеленые станут в равных количествах охранять все помещения собора.
— Я бы даже не прочь его отпустить, — вслух сказала Винтер, глядя на Педдока, — если б только нашлись недоумки, которые бы за ним увязались. По крайней мере мы бы от них избавились.
— Может, до этого и дойдет, — отозвалась Кит. — Монархисты поговаривают, Педдок намерен выйти в поход со всеми, кто пожелает, — независимо от того, что решит собрание. И еще, говорят, у Зеленых есть изрядный запас оружия, которое они захватили в Онлее.
— О господи! — Винтер тотчас пожалела о своих легкомысленных словах. Если Педдок и впрямь двинется в поход, все, кто за ним последует, обречены на смерть. Бросить бестолковую толпу против регулярной армии — да ведь это же безумие!
— Черт возьми! — Кит провела растопыренными пальцами по волосам и помотала головой. — Теперь они будут грызться по этому поводу до самого вечера.
— Вполне вероятно.
— Поищу–ка я более полезный способ потратить время, — заявила Кит. — Например, вычерпать реку ложкой. Пойдешь со мной?
— Нет, — сказала Винтер, — мне надо остаться. Я должна наблюдать за тем, что происходит на заседаниях, так нужно Джейн.
Кит окинула ее странным взглядом, затем пожала плечами:
— Как знаешь.
Винтер вытерпела еще четыре или пять часов прений, пока зверский голод не вынудил ее наконец покинуть парадный зал. На площади перед собором было полно разносчиков, торговавших едой и питьем, но, подкрепившись, Винтер уже не смогла заставить себя вернуться в зал. Там будут спорить до конца дня и, может быть, даже ночью; порой к утру оставалась на ногах лишь пара самых заядлых спорщиков, да и те в итоге падали от изнеможения.
Вместо этого Винтер направилась к дому. Вернее, к месту, которое служило ей домом в этом странном новом мире. Казалось, она прошла через некую волшебную дверь и очутилась в отражении Вордана, где все поставлено с ног на голову.
«Впрочем, будь это и в самом деле магия, Инфернивор наверняка бы меня уже предостерег».
Депутатам было выделено жилье на Острове. Изрядное количество аристократов и иностранцев, в особенности борелгаев, бежало отсюда, побросав немало пустых домов. Жилище Винтер располагалось на третьем этаже узкого, облицованного камнем здания: месячная плата за такую квартиру, вполне вероятно, превышала годовое жалованье армейского лейтенанта. Прежде чем Винтер разместилась в этих апартаментах, их слегка подразграбили мародеры, однако они не тронули кровать, стол и стулья, а ей этого было более чем достаточно.
Волоча ноги, Винтер поднялась ио лестнице наверх — и как вкопанная остановилась перед входной дверью своей квартиры. На полу лежал конверт, и на нем четкими аккуратными буквами было написано: «ВИНТЕР». Почта в эти дни не работала — почтовая служба формально была подразделением Министерства информации; стало быть, кто–то потрудился доставить письмо лично или с курьером. Винтер с любопытством подняла конверт и сломала гладкую восковую печать.
Записка, лежавшая в конверте, гласила:
«Винтер, приходи, пожалуйста. Мне нужна твоя помощь. 
Джейн». 
Ниже подписи была еще одна строчка, густо зачеркнутая. И под ней только три слова:
«Я тебя люблю». 
— Твою мать, — с чувством проговорила Винтер.

* * *

Часом позже, заранее сняв и припрятав черный депутатский шарф, она направлялась к Докам. Изредка на улицах попадались извозчики, рискнувшие выехать в город ради заработка, но Винтер сразу решила пойти пешком, надеясь по пути привести мысли в порядок. Надежды не оправдались. Мысли по–прежнему целиком занимала Джейн — ее улыбка и рыжие шелковистые волосы, ее тело, льнущее к Абби, губы, едва заметно приоткрывшиеся, когда та накрыла ладонями ее груди… Винтер потрогала смятую в комок записку, упрятанную в карман, и до боли прикусила губу.
Она пересекла Триумфальную площадь, до сих пор заваленную мусором, обломками и грязью — следами уличных беспорядков, — и по Великому Мосту перешла на Южный берег. Погруженная в себя, она лишь за несколько кварталов до дома Джейн наконец заметила, как разительно переменились улицы Доков. Когда Джейн совершала свои обходы, здесь кипела жизнь, повсюду сновали люди, звенели голоса, в крест–накрест затянутых веревками проулках сушилось белье, стайками резвились дети. Теперь улицы были совершенно пусты. Лишь раз на пути Винтер попался случайный прохожий — и, втянув голову в плечи, торопливо скрылся, детей же и вовсе не было видно. Вдалеке она разглядела отряд в полдесятка гвардейцев — они развязной походкой вывалились из–за угла, на их плечах болтались мушкеты.
Винтер ускорила шаг. Окрестности она знала гораздо хуже, чем хотелось бы. Второй раз свернув не туда и воззрившись на совершенно незнакомую улицу, она остановилась и с досадой стиснула зубы. Раньше она не беспокоилась, что может заблудиться, ведь всякий встречный мог указать ей дорогу к дому Джейн, но сейчас…
Чья–то тяжелая рука легла на плечо. Винтер стремительно крутнулась, пытаясь вырваться, но тотчас чужие пальцы железной хваткой стиснули ее запястье. Свободной рукой Винтер потянулась к поясу, за ножом, которого там и не было… но тут же вздохнула с облегчением, узнав своего дюжего противника.
— Орех, — проговорила она. — Ты меня до чертиков напугал.
Извиняюсь. Не хотел, чтоб ты убежала. — Орех выпустил ее руку. — Джейн хочет тебя видеть.
Я как раз искала дорогу к ее дому, — Винтер неловко пожала плечами, — но, кажется, заблудилась.
— Пойдем со мной. Вон туда.
Всю оставшуюся дорогу Орех шел с ней бок о бок, отчего Винтер охватило тягостное ощущение, будто ее арестовали и ведут под конвоем. Что–то недоброе было в том, как держался великан; он был угрюмей обычного и на все попытки поддержать разговор отзывался невразумительным ворчанием. Она искренне обрадовалась, когда, свернув за угол, узнала знакомые очертания старого дома, где размещалась коммуна Джейн.
На стук им открыла чрезвычайно встревоженная девочка–подросток с увесистой дубинкой в руке. Узнав Ореха, она вздохнула с явным облегчением, а при виде Винтер глаза ее округлились. Войдя в дом, Винтер заметила еще трех девчонок, тоже вооруженных дубинками. Все три возбужденно перешептывались.
— Я, кхм, сейчас позову… кого–нибудь, — неловко проговорила первая девочка. — Ждите здесь.
С этими словами она умчалась прочь. Винтер, Орех и юные охранницы остались в прихожей. Никто не произнес ни слова. Где–то поблизости захныкал младенец.
Младенец? Здесь?
— Винтер!
Это, разумеется, была Абби. Винтер мысленно стиснула зубы и постаралась принять сдержанный вид.
— Привет, — сказала она. — Джейн попросила меня прийти.
— Да, я знаю. Спасибо, Орех. Я отведу ее наверх.
Здоровяк молча кивнул и вышел. Абби жестом пригласила следовать за ней и направилась по нижнему этажу к скрипучей старенькой лестнице. Когда Винтер была здесь в последний раз, почти заброшенные помещения нижнего этажа густо покрывала пыль — подопечные Джейн размещались наверху. Теперь же вдоль стен рядами протянулись тюфяки, одеяла, самодельные матрасы; казалось, здесь расположились все те, кто покинул опустевшие улицы. Были это по большей части девушки и молодые женщины — не веселые, ухоженные и сытые, какими помнила их Винтер, но изможденные замарашки. Там же устроились несколько мальчишек и небольшие группки стариков обоего пола, закутанных в одеяла. Когда они с Абби проходили мимо, все разговоры тотчас прекратились, и десятки глаз провожали их взглядом, пока обе не скрылись из виду.
— Абби, — прошептала Винтер, — что здесь, черт возьми, происходит?
Та лишь покачала головой.
— Джейн все объяснит.
Добравшись до лестницы, они преодолели четыре этажа, поднялись на самый верх здания и зашли в старый кабинет, который служил командным пунктом. Вокруг стола, кроме самой Джейн, сидели Крис, Бекка и Винн, но при виде вошедших Джейн поднялась и недвусмысленным жестом приказала тем выметаться. Девушки, округлив глаза, гуськом покинули кабинет. Они остались втроем.
— Джейн… — начала Винтер.
— Орех подобрал ее на улице, — перебила Абби. — Она была одна.
Джейн побелела как мел и стиснула зубы.
— Винтер, — проговорила она, с очевидной тщательностью подбирая слова, — какого черта ты, мать твою, вытворяешь?
— Я полагала,  что иду встретиться с тобой, — отозвалась Винтер. И добавила, быстро глянув на Абби: — Я получила твою записку.
— И ты пришла сюда совсем одна?
Кровь бросилась в лицо Винтер.
— Я, слава богу, давно не ребенок.
Джейн отошла к ближайшему креслу и опустилась в него — со всеми предосторожностями, как садилась бы старуха, щадя больные суставы. Абби откашлялась.
— Улицы уже не те, — сказала она. — Там опасно. На наших девчонок нападали уже трижды, в последний раз — при свете дня, почти в двух кварталах отсюда.
— Не говоря уж о сынишке Билли Вердела, — вставила Джейн. — Сэл выловил его из реки с перерезанным горлом. И еще несколько человек пропали без вести.
По спине Винтер пополз холодок.
— Господи! Я не знала… понятия не имела.
— Еще бы! — пробормотала Джейн. — Никому из этих чертовых депутатов  и в голову не пришло перейти на Южный берег и узнать, что тут творится.
— Но я видела взвод Патриотической гвардии! — возразила Винтер. Разве гвардейцы не патрулируют улицы?
Джейн лишь рассмеялась в ответ.
— С гвардейцами только хуже, — сказала Абби. — Они измываются над людьми, а то и вламываются в дома, якобы в поисках лазутчиков, и тащат все, что не прибито гвоздями.
— Или дерутся друг с другом, — вставила Джейн.
— Люди напуганы, — продолжала Абби. — В столицу завозят все меньше продовольствия, и жители Канав и Нового города пробираются сюда, чтобы раздобыть хлеба.
Винтер огляделась, взглядом отыскала свободное кресло и обессиленно плюхнулась в него. На минуту в комнате воцарилось молчание.
— Кто все эти люди там, внизу? — спросила она тихо, хотя и сама уже знала ответ.
— Жители Доков, которым больше некуда податься, — подтвердила ее догадку Абби. И устремила настойчивый взгляд на Джейн. — Но мы не можем их содержать. Нам и самим уже не хватает еды, не то что…
— Я знаю, — перебила Джейн.
— Наших припасов хватит только на…
— Я знаю,  — сквозь зубы повторила Джейн. — Абби… уйди отсюда, ладно?
Абби посмотрела на Винтер, и та смогла, не дрогнув, встретить этот взгляд. К ее изумлению, в глазах девушки была мольба; губы ее шевельнулись, беззвучно произнося всего лишь два слова: «Помоги. Ей».
Затем она молча выскользнула из кабинета и прикрыла за собой дверь.

* * *

Наступила долгая неловкая тишина.
— Винтер, наконец хрипло прошептала Джейн. — Где ты была?
«Сбежала, — подумала Винтер. Именно тогда, когда тебе нужна была моя помощь. Как обычно».
— На собрании Генеральных штатов, — вслух ответила она. — Я должна была представлять там тебя… нас…
Даже для нее самой это прозвучало неубедительно.
— Депутаты хотя бы знают, что здесь творится?
— Нет, — созналась Винтер. — Когда я уходила, они спорили о том, должна ли королева иметь законодательное право вето.
Джейн опять безрадостно хохотнула.
— Вот как! Понимаю. Это, конечно же, важнее всего.
— У них благие намерения, — возразила Винтер, сама не зная, почему заступается за депутатов.
И, подумав, добавила:
— По крайней мере, у некоторых.
Джейн снова погрузилась в молчание.
— Ты написала, что тебе нужна помощь, — осторожно напомнила Винтер. — Я получила записку.
— Я ждала, что ты вернешься, — проговорила Джейн. — Я из кожи вон лезу, чтобы удержаться на плаву, но это… знаешь, как будто меня привязали к двум лошадиным упряжкам, и они тянут в разные стороны, разрывая меня на части. Людям нужна помощь, девчонкам нужна помощь, но у нас не хватает еды,  и все вокруг меняется так быстро, что и глазом не успеваешь моргнуть. Половина рыбаков собрала пожитки и смылась, лавки закрыты, и никто больше не желает даже пальцем шевельнуть ради других.
Она подняла взгляд:
— Помнишь Кривого Сэла и Джорджа Пузо?
Винтер кивнула.
— Мне казалось, я сумела вбить хоть капельку разума в их тупые головы. — Джейн опять уставилась в пол. — Сэл сказал кому–то из гвардейцев, что Джордж, по его мнению, шпион Конкордата. Прошлой ночью отряд гвардейцев вломился в дом Джорджа и уволок его с собой.
Восемь мертвецов болтаются в петлях у входа в собор. Кто знает, среди них может быть и Джордж. Винтер прилагала все силы, чтобы не присматриваться к повешенным.
— Я думала, у меня здесь все схвачено, — продолжала Джейн, — а теперь, за что ни возьмись, расползается гнилыми лоскутьями прямо в руках, и я… я просто не знаю, как быть. Я надеялась, ты мне поможешь, — она судорожно сглотнула, — и не представляла, что мне придется просить  тебя о помощи.
— Джейн…
Винтер отчаянно — до слез — хотелось вскочить с кресла, броситься к ней через всю комнату, обнять крепко–крепко и никогда уже больше не отпускать. Вот только перед глазами неотступно маячила Джейн, стонущая под ласками Абби, и это видение приковало ее к креслу, мертвой хваткой сдавило горло, мешая заговорить.
Был только один способ изгнать это наваждение. Все равно что приставить медицинскую пилу к здоровой конечности и вонзить щербатые ржавые зубья в мягкую плоть — все глубже и глубже, покуда металл не чиркнет об укрытую внутри кость, пока не услышишь ее зловещий хруст… стиснув зубами мушкетную пулю, чтобы задушить собственный крик.
— Я… — Винтер с трудом сглотнула. — В ту ночь, когда был захвачен Вендр, после победы… я видела…
Горло сжималось так, что слова лишь невероятным усилием удавалось вытолкнуть наружу.
— …тебя и Абби, — шепотом закончила она.
И вновь наступило молчание, давящее, невыносимое. Винтер часто, прерывисто дышала, сердце глухо колотилось в груди.
— Так ты это видела, — наконец безжизненно прошелестела Джейн.
Винтер кивнула, не решаясь заговорить.
— И поэтому до сих пор… не приходила?
Это не то, что ты подумала! — воскликнула Винтер. Слова вдруг хлынули из нее неудержимо, будто рухнула невидимая плотина. — Я поняла, что ты и Абби до моего появления здесь были… близки. И я не могла… то есть я хочу сказать, нельзя же вот так явиться через много лет и ожидать, что ты… Это было бы нечестно. Несправедливо и к тебе, и к ней. Понимаешь?
Она смолкла, исчерпав запас воздуха в легких. «Ради бога, скажи, что понимаешь!»
— Как только я увидела и узнала тебя, — проговорила Джейн, — я сразу сказала Абби, что между нами все кончено. Она поняла. Ей было больно, но она стояла там и улыбалась — улыбалась, черт возьми! Ради меня. Господи. А потом была та ночь…
Джейн вскочила так стремительно, что кресло отлетело назад. Стиснула кулаки.
— Я была пьяна, — сказала она. — И Абби, наверное, тоже. И мне было так одиноко, а ты… — Джейн скрипнула зубами. — Я спала одна. С тех пор как ты появилась. А тут… Абби. Черт!
Она рывком развернулась к Винтер, обожгла ее бешеным взглядом зеленых глаз:
— Как, по–твоему, я должна была поступить?
Винтер вскинула руки:
— Но я же сказала! Нечестно было бы требовать от тебя… неважно, чего. Нечестно.
Она поколебалась и добавила:
— Я пришла извиниться.
— Ты! — Джейн вперила в нее горящий взгляд. — Ты — пришла — извиниться?
— Да.
— За что?
Винтер неловко поежилась.
— Наверное… за себя. За свои мысли.
Джейн помолчала, затем провела рукой по волосам к затылку, ожесточенно дергая спутанные пряди.
— Твою мать, — сказала она. — Яйца гребаного Зверя. Кариса Спасителя елда с колокольчиками.
На этом богохульства иссякли, и Джейн, зажав рот ладонью, помотала головой. К изумлению Винтер, глаза ее были полны слез.
— Ты  собиралась извиняться! — В два порывистых шага Джейн пересекла кабинет и села, скрестив ноги, на полу у кресла Винтер. — Ты думала, что должна извиняться передо мной!
— Джейн! — Винтер обеспокоенно наклонилась вперед. — Что с тобой?
Вместо ответа Джейн прижалась лбом к ее коленям и на минуту застыла так, не говоря ни слова.
— Я тебя недостойна, — прошептала она. — Я недостойна… такой, как ты. И заплакала.
Заплакала. 
Джейн, не проронившая и слезинки, когда ее заперли в каморке, чтобы мужчина, которого она увидит впервые в жизни, взял ее силой, а потом увез в рабство. На мгновение Винтер окаменела, потрясенная, словно солнце взошло на западе, а вода потекла из моря на вершину горы. Затем она выскользнула из кресла и, опустившись на пол рядом, крепко обняла Джейн. Та уткнулась лицом ей в плечо.
— Прости меня, — бормотала она, и слова тонули в складках ткани. Пожалуйста, Винтер, прости меня, прости…
— Я ведь уже говорила… — Винтер знала, что и ее голос едва заметно дрожит. — Ты и Абби…
Джейн помотала головой, не отрываясь от ее плеча.
— Когда я тебя не нашла, то чуть умом не тронулась. Абби… помогла мне. Мы думали, ты мертва, и я старалась убедить себя… что с ней у меня то же самое, что было с тобой, — она обвила руками талию Винтер, — и лишь увидев тебя, я поняла, как ошибалась. Чудовищно ошибалась. Прости меня! Это было глупо, так глупо! Я, должно быть, слишком много выпила и… — Джейн осеклась, судорожно сглотнула. — Нет, не так. Мне не может быть оправданий. Прости меня, Винтер. Прости…
Винтер накрыла ладонью макушку Джейн, погрузила пальцы в ее волосы. Все такие же темно–рыжие, шелковистые, лишь острижены коротко да слиплись от нота — но настолько знакомые, что у Винтер заныло сердце. Она крепче прижала Джейн к себе.
— Все в порядке, — пробормотала она.
Так они просидели долго — Джейн, уткнувшись в плечо Винтер, беззвучно вздрагивала от рыданий, а та обнимала ее, не зная, что еще можно сказать. Наконец Джейн подняла голову. Выглядела она ужасно — глаза покраснели, распухли, из носа течет, — но это зрелище вызвало у Винтер невольную улыбку.
— Как думаешь… — начала Джейн и тут же осеклась.
— Да? — отозвалась Винтер.
— Ничего, если я тебя… поцелую?
Погоди минутку. — Она высвободила руку и краем рукава провела по зареванному, мокрому лицу подруги. — Вот теперь можно. Валяй.
У Джейн вырвался отрывистый смешок, а затем она обхватила плечи Винтер и притянула ее к себе. Губы их встретились. Руки Винтер сомкнулись на талии Джейн, и объятия стали еще теснее.
На мгновение Винтер испытала постыдный, безрассудный страх. Такой же, какой нахлынул в самый первый день, когда Джейн внезапно поцеловала ее, захлестнул волной, побуждая драться или бежать. Два года она шарахалась от чужих прикосновений, слушала непристойные шутки Дэвиса и его дружков, представляла, что будет, если они узнают ее тайну. Два года просыпалась среди ночи под пристальным взглядом гаснущих вместе со сновидением зеленых глаз. Все это вспыхнуло сейчас с новой силой, и тело Винтер напряглось, как туго натянутая струна.
Она так крепко стиснула плечи Джейн, что наверняка причинила ей боль. Прервала поцелуй и прикусила губу, чувствуя во рту железистый привкус крови.
— Ты в порядке? — спросила Джейн.
— Думаю… — Она провела языком по внезапно пересохшим губам и сделала глубокий вдох. — Думаю, нам надо пойти в твою комнату.
— В мою… — Джейн запнулась. — Послушай, все хорошо. Ты совсем не обязана…
— Джейн! Посмотри на меня. — Винтер встретила ее взгляд и не стала отводить глаз. — Я в порядке.

* * *

— Ты же понимаешь, — сказала Винтер, — что легче от этого не станет.
Они лежали бок о бок в огромной кровати Джейн. Винтер овладела невероятная слабость — будто она и кончиком пальца не смогла бы пошевелить. Из окна сквозило, и от зябкого холодка ее обнаженная кожа покрылась пупырышками.
— Мы могли бы уехать, — отозвалась Джейн. — Удрать из города, бросить все это к чертовой матери. Отправиться в Миелль или Нордарт. Или в Хандар, — добавила она, ухмыльнувшись. — Ты могла бы показать мне местные достопримечательности.
Винтер засмеялась.
— Ты же не всерьез это говоришь, верно?
— Верно, — вздохнула Джейн. — Пожалуй, ты права.
Она искоса поглядела на Винтер:
— Ты ведь поможешь мне?
— Постараюсь, — ответила та. Смутная пока мысль кропотливо выбиралась наверх из глубин ее подсознания, как пузырек воздуха выбирается на поверхность пруда. — И по правде говоря, у меня уже кое–что придумалось.

* * *

В эту ночь Винтер спала лучше, чем за все время, прошедшее после падения Вендра, и при этом ощущала себя легкой, почти невесомой — как будто внутри нее рухнула незримая преграда и по дренажной канаве хлынула наружу вся накопившаяся грязь. Проснувшись утром — рядом с Джейн, что все так же тесно прижималась к ней, — Винтер обнаружила, что голова ее совершенно прояснилась.
Она неспешно спустилась в главный зал — раздобыть какой–нибудь еды — и, вернувшись, увидела в спальне Абби. Та хлопотала над деловым облачением Джейн. Даже смутный намек на ревность при виде Абби и Джейн бесследно развеялся, когда Винтер разглядела на лице девушки почти умилительную благодарность. Сама Джейн, снова деятельная и бодрая, как прежде, нетерпеливо расхаживала по спальне, покуда Абби выкладывала на всеобщее обозрение темные брюки, серый жилет и сюртук, который не погнушался бы надеть и процветающий коммерсант. Винтер была впечатлена и не замедлила сообщить об этом вслух.
— Ты сказала, мне следует одеться подобающе, — пожала плечами Джейн.
— Я не ожидала, что у тебя найдется настолько  подобающий наряд, призналась Винтер.
Абби порозовела.
Почти все это я подготовила еще прошлой ночью. Мне показалось, ей не стоит отправляться на собрание в таком… — она покосилась на Джейн, кашлянула, — в том, что она обычно носит.
— И все равно я не верю, что депутаты станут меня слушать, — сказала Джейн. — С чего бы это?
— С того, что у них нет выбора, — отозвалась Винтер. — Ты ведь уже слышала новости?
Известие, которое она имела в виду, достигло города минувшей ночью и тотчас разошлось повсюду, как расходятся с непостижимой быстротой любые слухи. Казалось, все до единого горожане услыхали его во сне, а проснувшись, только удостоверились в том, что каждому из них снилось то же самое.
Войско Последнего Герцога покинуло лагерь, и сейчас семь тысяч солдат королевской армии двигались маршем на Вордан.
С учетом времени, которое заняло у разведчиков возвращение с этими сведениями, всего через два, максимум три дня пособники Орланко будут у ворот столицы.
Винтер ожидала всеобщей паники, но, когда они с Джейн в сопровождении Ореха и дюжины вооруженных Кожанов вышли из здания коммуны, на улицах оказалось все так же пусто и безлюдно. Пожалуй, даже безлюднее, чем прошлым вечером, — Винтер не увидела ни единой живой души, покуда впереди не показался Великий Мост. Сюда уже понемногу стянулись люди, и человеческий поток, колыхаясь, тек по мосту через реку, в направлении Острова. На том берегу этот поток встретился и слился с несколькими ручейками поменьше, увлекая за собой Винтер, Джейн и весь их маленький отряд, как течение увлекает воздушные пузырьки на поверхности реки. Словно при свете дня повторялся поход на Вендр — только без факелов и оружия и без той целеустремленной решимости. Эти  люди были не разъярены, а напуганы и совершенно растеряны.
Людской поток выплеснулся на Триумфальную площадь с южной стороны, ручейками растекаясь между заброшенных кофеен. Здесь уже собралась изрядная толпа и окружила северо–западную часть площади, где явно что–то происходило. Поверх голов Винтер разглядела одинокого всадника, и, когда они подошли ближе, узнала его аляповато–пестрый мундир. Это был Педдок.
— Депутаты не оправдали наших надежд! — визгливо кричал он, перекрывая рокот толпы. — Среди них есть хорошие люди, но хватает также глупцов, трусов и даже предателей. Но не время сейчас отделять зерна от плевел! И потому я призываю всех истинных граждан Вордана исполнить свой долг! Шаг вперед! Вступайте в наши ряды!
К этому времени Кожаны, сопровождавшие Джейн, расчистили дорогу через толпу, и Винтер и Джейн смогли рассмотреть вблизи, что происходит. Педдок восседал на великолепном серо–белом жеребце, шпоры его сверкали, седло было начищено до блеска и щедро расшито под стать мундиру. Медленным шагом объезжал он пустой пятачок перед толпой, в одной руке держа вожжи, а другой жестикулируя.
Позади него виднелось скопление вооруженных людей, изо всех сил старавшихся изобразить стойку смирно. Некоторым — в основном тем, кто носил гвардейские шарфы с зеленой каймой, знак их приверженности монархистам, — это более или менее удавалось, хоть и стояли они неровными рядами. Остальные выглядели так, словно их похватали на улице и всучили первое попавшееся оружие. Помимо мушкетов, Винтер заметила у них карабины и охотничьи ружья, пики, старинные алебарды и грубо сработанные копья.
Кроме того, гора разнообразного оружия громоздилась на куске просмоленной парусины. Возле него переминались двое прилично одетых господ с черными депутатскими шарфами. Время от времени из толпы выскакивал очередной доброволец — кого выпихивали благожелательные соседи, кто сам вырывался из рук, пытавшихся его удержать. Строй волонтеров приветствовал его ободряющими возгласами, и их — с явно меньшим воодушевлением — подхватывала толпа. Новоявленный рекрут подходил к двоим депутатам, те вручали ему оружие, наугад взятое с вершины груды, и отправляли в строй.
— Что он такое, черт возьми, задумал? — шепотом спросила Джейн.
— Повести этих людей против Орланко, — ответила Винтер. Слабоумная чушь, но иного объяснения она не видела. — Педдок в последнее время часто грозился собрать собственную армию, раз уж депутаты не дают ему солдат. Должно быть, новость о приближении Орланко заставила его перейти от угроз к делу.
— Яйца Зверя! — ругнулась Джейн. — И он пойдет в бой с одним этим табором? 
— Похоже на то. Возможно, набор ведут еще и в кварталах Северного берега.
Винтер окинула ряды волонтеров опытным взглядом. Педдоку удалось набрать примерно тысячу солдат, может быть, немногим больше.
— Есть у него шанс выстоять?
— Против регулярных частей? — Винтер вспомнила битву при Тракте, вспомнила, как орда крестьян волной ударялась о ворданайский строй — и катилась назад, обливаясь кровью под четкими залпами мушкетов и пушек, заряженных картечью. — Ни малейшего. Идем. Нам надо попасть в Вендр.

* * *

Добравшись до крепости–тюрьмы, они отослали Кожанов. Сейчас в Вендре разместился гарнизон Патриотической гвардии. Ворота стояли нараспашку, во внутреннем дворе царило нешуточное смятение. Гвардейцы обоих цветов беспорядочно метались по двору, собирались небольшими группами, о чем–то возбужденно толковали или переругивались во весь голос. Винтер предположила, что Педдок велел гвардейцам присоединиться к его новоиспеченному войску, в то время как депутаты отдали прямо противоположный приказ. Судя по соотношению шарфов в толпе, большинство Зеленых приняло сторону Педдока, а Красные оставались на своих постах.
Никому из них и в голову не пришло задержать Джейн и Винтер. Женщины беспрепятственно пересекли внутренний двор и, войдя через главный вход, остановились у лестницы. На пороге донжона Джейн заметно передернуло.
— Я так надеялась, что больше сюда ни ногой, — пробормотала она.
— И я, — отозвалась Винтер. — Что ж, по крайней мере, на этот раз не пришлось пробираться тайком.
— И не кишат повсюду «черные шинели».
— Да, это тоже.
Кем бы там ни слыл герцог Орланко, но его люди охраняли Вендр куда надежней, чем те, кто пришел им на смену. Винтер и Джейн без помех поднялись по лестнице, удостоившись разве что нескольких любопытных взглядов. На верхних этажах всеобщее смятение не так бросалось в глаза и у каждой двери стоял часовой. Не зная, где искать нужную камеру Винтер в конце концов поймала за ворот какого–то юнца из Красных и потребовала указаний. Юнец, запинаясь, дал ответ и даже не подумал спросить, кто они такие и зачем явились сюда.
— Черт знает что! — ворчала Винтер, пока они поднимались на третий этаж. — Мы могли бы отправить сюда даже шайку восьмилетних сопляков — и они устроили бы побег кому угодно!
Джейн закатила глаза. Пройдя коротким коридором, они достигли цели. Камеру охранял гвардеец постарше, в шарфе с красной полоской. При виде посторонних он выпрямился, вскинул мушкет к плечу и безуспешно попытался втянуть вислое брюшко.
— Нам нужно поговорить с заключенным, — бросила Винтер в тот самый миг, когда охранник открыл рот, собираясь что–то сказать.
— Э-э… — только и сумел выдавить он.
— Дело Генеральных штатов, — не поведя бровью, отчеканила она.
Гвардеец торопливо кивнул.
— Я… э-э… а вы, собственно, кто?
— Депутат Винтер Игернгласс, — представилась Винтер. — А это — депутат Джейн Верити.
Первое имя для охранника было пустым звуком, зато, услышав второе, он встрепенулся:
— Джейн Верити? То есть… Чокнутая Джейн?
Взгляд его метнулся к спутнице Винтер:
— Это она?!
— Точно, — подтвердила Джейн, сопроводив свои слова ухмылкой, которую никак нельзя было назвать дружелюбной. — Та самая.
Охранника бросило в пот, но он все–таки ухитрился козырнуть и суетливо потянулся к ключам на поясе.
— Сию минуту открою, сэр! То есть, мэм… мисс!
Камера за дверью скорее представляла собой небольшую спальню: узкая прорезь бойницы, в которую сеялся скудный свет, изрядно послужившая, но еще прочная койка, письменный стол, обеденный, пара кресел. У письменного стола сидел капитан Маркус Д’Ивуар, и вид у него был довольно потрепанный. Мундир капитана измялся и пропитался потом, нечесаная борода была всклокочена, на лице темнела по меньшей мере недельная щетина. При виде Д’Ивуара в груди у Винтер беспокойно екнуло, и прежде, чем он успел поднять голову, она схватила Джейн за руку и оттащила ее на несколько шагов от охранника и открытой двери.
— Ты же помнишь, что я тебе говорила? — жарко прошептала она. — Насчет меня и капитана?
— Кажется, помню, — шепотом отозвалась Джейн. — Капитан знает, кто ты, но думает, будто ты притворяешься женщиной, чтобы одурачить меня.  — На губах ее заиграла озорная ухмылка. — Быть может, он прав, и ты лезешь вон из кожи, чтобы я…
— Да–да, я понимаю, что это чушь несусветная! Просто помалкивай, ладно? Я потом все улажу.
— А капитан знает, что я знаю, что он знает, кто ты такая, а вернее, такой? — Джейн склонила голову к плечу, не на шутку задумавшись над собственными словами. Глаза ее от напряжения съехались к переносице. — А, не бери в голову. Я буду паинькой.
— Вот и хорошо.
Винтер сделала глубокий вдох, оправила блузку и шагнула в камеру. Джейн вошла следом и закрыла за собой дверь.
— Доброе… утро, — медленно проговорил Маркус. И перевел взгляд с Винтер на Джейн, явно поглощенный решением той же головоломной задачи: как следует держаться и о чем стоит умолчать?
Винтер мысленно поклялась, что никогда больше не станет насмехаться над сюжетами грошовых пьесок. И, на мгновение стиснув зубы, произнесла:
Здравствуйте, капитан. Это Джейн Верити. Она знает, что я в армии, так что можете говорить свободно.
— Понимаю. — Маркус моргнул и поскреб всклокоченную бороду. — Ладно. Игернгласс, Джейн… — Он запнулся. — Не та ли самая Чокнутая Джейн, о которой…
— Да, это я, — скромно признала Джейн. — И мы с вами уже встречались здесь, в Вендре, но я не в обиде, потому что вам было не до того.
— Можно и так сказать, — согласился Маркус. — Полагаю, вы заглянули сюда не просто навестить меня в заточении? Снаружи, как я заметил, царит суматоха.
— До вас доходят новости? — спросила Винтер.
— Скудные. Охранники иногда проговорятся о том о сем, но это в основном слухи.
Винтер вкратце изложила все, что произошло на собрании Генеральных штатов за неделю после капитуляции королевы. Джейн тоже выслушала ее с интересом, добавив пару красочных и непристойных реплик о положении в Доках. К концу рассказа Маркус озабоченно качал головой.
— Святые и мученики, — пробормотал он. — Я и не представлял себе, что дело так плохо.
— И будет еще хуже, — сказала Винтер. — Сегодня утром пришло известие, что Орланко покинул Мидвейл, взяв с собой расквартированные там части. В эту самую минуту Педдок на Триумфальной площади собирает ополчение, чтобы дать ему отпор.
— «Дать отпор»?! Да он спятил! — Капитан бросил взгляд на окно-бойницу, что выходило на север, на дальний берег реки. — Если регулярные части вступят в бой…
— Вступят непременно, — вставила Джейн, — если мы встретим их в чистом поле и с оружием в руках.
— Именно так, — мрачно проговорил Маркус. — Будет бойня.
— У меня был план, — сказала Винтер. — Убедить депутатов отдать Патриотическую гвардию под ваше начало. Это могло бы сработать, если бы за вас высказалась Джейн. Многие помнят, как вы действовали при осаде Вендра, как защищали заключенных. Вот только Педдок, похоже, нас опередил.
— Педдок, — вполголоса повторил Маркус. — Знавал я в академии одного Педдока. Сын графа Вольмира. Не он ли это, случайно?
— Боюсь, что да, — отозвалась Винтер.
Вот черт! Он всегда был первостатейным олухом. Так и не сумел получить лейтенантский чин.
— Зато теперь рвется командовать гвардией, упирая на свои «познания в военном деле», — ядовито заметила Джейн.
Повисло угрюмое молчание.
И что же нам, черт возьми, теперь делать? — наконец осведомилась Джейн.
— Депутаты, — сказала Винтер, — явно не могут помешать Педдоку, иначе бы они его давно уже укротили. Зато когда он уйдет…
— Думаешь, у тебя получится уговорить их поставить во главе оставшихся гвардейцев капитана Д’Ивуара?
Маркус предостерегающе вскинул руки.
Весьма тронут вашим доверием, но чего, собственно, вы от меня ждете?
— Я… — Винтер сделала глубокий вдох, стараясь не думать о том, как ее план, с утра казавшийся безупречным, неумолимо разваливается на куски. — Мне подумалось: если обучить гвардейцев — я имею в виду, натаскать как следует, — мы сумели бы отстоять город от Орланко.
— Вордан не выдержит осады, — покачал головой Маркус. — Слишком много голодных ртов и совсем никаких укреплений.
— Тогда что же? Сдаться?
Капитан пожал плечами.
Тоже выход. Правда, я против — ведь при этом с плеч полетит и моя голова.
Винтер покосилась на Джейн и поджала губы. Многие, ох, многие головы полетят с плеч…
— Что вы предлагаете? — спросила она вслух.
— А вот что. Мы оба знаем, что даже если бы вам удалось протолкнуть меня в командиры, я не смог бы остановить Орланко. — Маркус помолчал. — И точно так же мы оба знаем, что, если вы и впрямь хотите драться, есть только один человек, на которого я без раздумий поставил бы любые деньги.
Винтер прикусила губу.
— Янус, — пробормотала она.
— Янус, — подтвердил капитан.
— Это кто же — граф Миеран? — уточнила Джейн. — Министр юстиции?
— Он с одним пехотным полком разгромил тридцать тысяч хандараев, — сказал Маркус. — Если вам нужен полководец, лучшего не найти.
— Я не сомневаюсь, что он гений, — заметила Джейн тоном, который недвусмысленно намекал на обратное, — но можно ли ему доверять?  Все–таки он аристократ, да и явно был близок к покойному королю.
Винтер и Маркус переглянулись. Винтер могла поклясться, что оба они вспоминают сейчас одно и то же — храм в пустыне и Тысячу Имен.
«Можно ли ему доверять?»
— Достоверно не поручусь, — медленно проговорила Винтер, — но я точно знаю, что Янус ненавидит Орланко и борелгаев.
Маркус согласно кивнул.
— И если Орланко вернется, Янусу тоже не сносить головы.
— Вот только, — продолжала Винтер, — не думаю, что депутаты согласятся призвать его на помощь. Он слишком популярен у толпы.
— Даже после того, как приказал арестовать Дантона? — спросил капитан.
— На улицах во всем винят Последнего Герцога, — ответила Джейн. — Янус по–прежнему «покоритель Хандара», а это сейчас дорогого стоит.
— Стало быть, он герой. Но разве это не к лучшему?
— Это значит, что депутаты не станут ему доверять, — пояснила Джейн. Винтер кивком подтвердила ее слова.
— Они боялись передать командование даже такому ничтожеству, как Педдок, — из опасения, что он может повернуть гвардию против них. Герой, подобный Янусу, по мнению депутатов, вполне способен провозгласить себя королем.
— Янус нужен нам, — сказал Маркус. — Даже если бы вы уговорили депутатов поставить меня во главе гвардейцев, я бы сам отказался от такой чести. Лучше сдаться, чем оказать сопротивление и дать Орланко повод утопить его в крови. Будь с нами Янус… — Он пожал плечами.
Я пошел бы в бой, если бы он считал, что у нас есть шанс победить.
— Может быть, устроить ему выступление перед депутатами? — предложила Винтер. — Янус не Дантон, но, когда нужно, бывает весьма красноречив. — При этих словах ей припомнился бунт в пустыне, и Маркусу, судя по тому, как его передернуло, — тоже. — Но…
— Вы заходите не с того конца, — перебила Джейн.
Маркус и Винтер разом повернулись к ней.
— По–вашему, Генеральные штаты все равно что король, только о многих головах, — продолжала Джейн. — На самом деле это не так. У депутатов ровно столько власти, сколько даст им народ. Нам совсем не требуется спорить с  ними. Мы должны просто их убедить.

* * *

Когда Винтер и Джейн покидали Вендр, всеобщая суматоха уже унялась. Гвардейцы, желавшие присоединиться к Педдоку, ушли. В крепости остались почти все Красные и жалкая горстка охваченных сомнениями Зеленых. Кое–кто из них уже вспомнил о своих обязанностях и проводил подозрительным взглядом двух девушек, как ни в чем не бывало выходивших из тюрьмы. Винтер отвечала на такие взгляды безмятежной улыбкой.
Пройдя через главные ворота, Джейн неожиданно спросила:
— Ты и в самом деле считаешь, что это сработает?
Винтер опешила.
— Но ведь это же ты все придумала?
Не все. Ты и вправду веришь, что, если Янус возглавит гвардию, он сумеет остановить Орланко?
— Кроме него, такое никому не под силу.
Джейн замотала головой.
— Нет, этого мало! Капитан Д’Ивуар прав, мы могли бы сдаться.
— Допустим, Педдок потерпит поражение…
Джейн выразительно фыркнула.
— Если мы сдадимся, — продолжала Винтер, — Орланко не успокоится, пока не изловит всех государственных преступников до единого. В том числе тебя и меня.
Мы могли бы удрать. — Джейн проказливо усмехнулась. — Ты сбежала от миссис Уилмор. Неужели труднее унести ноги от Последнего Герцога?
— И бросить на произвол судьбы всех остальных? Кожанов, твоих девчонок? — Винтер запнулась, но лишь на долю секунды. — Абби?
Если мы не сдадимся, все они будут драться и, скорее всего, погибнут. А если мы проиграем, ты сама знаешь, что Орланко сотворит с городом.
Представить это было проще простого. Солдаты в синих мундирах маршируют по улицам, «черные шинели» вламываются в дома, выволакивают людей и увозят в ночь…
— Я не хочу втягивать всех в эту бойню только ради того, чтобы спасти наши шкуры, — продолжала Джейн. — Если уж ты сама не веришь в победу.
Винтер надолго задумалась над ее словами.
— В одном на Януса можно положиться, — наконец сказала она. — Если он решит, что мы способны победить, значит, это возможно. Если нет — он прямо об этом скажет. И, по–моему, в любом случае наилучший выход — передать командование ему.
— Ладно. — Джейн потянулась, закинув руки за голову, хрустнула костяшками пальцев. Губы ее медленно сложились в знакомую ухмылку. — Поглядим, что у нас выйдет.

Глава двадцатая

Расиния

Заходящее солнце пробилось через бойницу окна и бледно–алой чертой рассекло спальню Расинии на верхнем этаже Вендра. Это была просторная комната, которой с помощью мебели и драпировок постарались придать вид, достойный королевской особы. Впрочем, никакое количество гобеленов и ковров не могло скрыть ни толщину каменных стен, ни того, что дверь спальни запиралась снаружи, а перед ней денно и нощно стояли на страже солдаты Патриотической гвардии. Прорезь бойницы была недостаточно широка, чтобы в нее мог протиснуться даже узник, готовый, подобно Расинии, попытать счастья в падении с высоты четвертого этажа.
В конце концов, именно с такой или примерно такой высоты она уже падала однажды, вместе с Фаро.
Могла ли она каким–то образом избежать того, что произошло? Существовала ли точка на извилистой тропе судьбы, где она могла повернуть в другую сторону, — и тогда Бен не погиб бы, а Фаро не стал предателем? Чтобы на том повороте ей не пришлось едва ли через неделю после смерти отца томиться в тюремной камере, дожидаясь решения своей участи. Чтобы не так, а совсем иначе вошло в историю правление королевы Расинии.
И все же, все же… Лучше Генеральные штаты, чем Орланко. Лучше мятежная толпа, чем церковь и ее демоны. Утешение небольшое, но ведь иного у нее и нет. Если же это не так, если люди не станут жить лучше, значит, все, что совершила Расиния, было абсолютно эгоистично и — памятуя о том, к чему оно привело, — совершенно бессмысленно. Сумеет ли она смириться с этим и жить дальше?
«Впрочем, можно подумать, у меня есть выбор».
В дверь постучали. Расиния села в кровати. Слуги постоянно сновали туда–сюда, но они себя стуком не затрудняли, а других посетителей у нее не было.
— Кто там?
— Ваше величество, — отозвались снаружи, — не могли бы вы уделить мне несколько минут?
Расиния не сразу узнала Мауриска. Голос у него был осевший, хриплый.
— Разумеется, — сказала она. — Входите.
И, поднявшись с постели, направилась к столику, па котором стояли хрустальный графин с водой и ваза с фруктами.
— Боюсь, мое угощение покажется вам слишком скромным, — обратилась она к вошедшему Мауриску, — но все же прошу, не стесняйтесь.
Мауриск не улыбнулся. Его худое лицо не было создано для улыбок, а с тех пор, как они виделись в последний раз, стало еще мрачнее. Под запавшими глазами темнели круги, и на бледном лице резче проступали скулы.
Одет он был куда солиднее, чем в те дни, когда они встречались в «Синей маске», и черный депутатский шарф был оторочен золотой парчой. Одной рукой Мауриск все время поддергивал его, поправляя так и этак. Губы его были холодно, неприятно сжаты.
Пока охранник закрывал за ним дверь, он не произнес ни слова, лишь в упор смотрел на Расинию. Смущенная этим пристальным взглядом, она поспешила придать лицу самое надменное выражение, на какое была способна.
— Что–нибудь не так? — вслух осведомилась она.
— Это же ты, верно? — безжизненным голосом проговорил Мауриск. — Ты — Расиния Смит. Когда я увидел тебя на мосту, мне сразу показалось… но я не был уверен.
Она оперлась рукой о столик, чтобы устоять на ногах, и не ответила.
— Понимаю, почему ты решила, что никто ничего не заметит, — продолжал Мауриск. И принялся мерить шагами спальню Расинии, как до того тысячу раз мерил шагами укромную дальнюю комнату в «Маске». — Кто, в конце концов, может знать принцессу в лицо? Только придворные в Онлее. И вот ты ночами тайком выбиралась из дворца, чтобы… позабавиться?
Позабавиться? — Лицо Расинии вспыхнуло. — Ты полагаешь, я проделывала это ради забавы?
— Ради чего же тогда?
— Да по тем самым причинам, что я тебе уже называла! Потому что Орланко, если бы его никто не остановил, собирался воссесть на трон и в конечном итоге продать страну борелгаям. Потому что мой отец умирал, а в Онлее довериться было некому.
«Кроме Сот, — мысленно добавила Расиния, и от этой мысли у нее болезненно перехватило дыхание. — Где же ты, Сот? Где ты?»
— Но и нам ты не открылась, верно? — Мауриск покачал головой. Что ж, чему удивляться? Ты никогда нам по–настоящему не доверяла. Если бы ты посвятила нас в свои планы, может быть, все пошло бы иначе.
— Я делала все, что могла.
Мауриск печально рассмеялся.
— Самая популярная эпитафия в мире.
Расиния обожгла его гневным взглядом. Пальцы ее до боли сжались на краю стола. Мауриск дошел до стены, развернулся и направился к ней.
— Что произошло той ночью? — Он остановился прямо перед Расинией, отвел прядь волос с ее виска. — Я видел, как Фаро застрелил тебя. Я знаю, что мне не почудилось. И все же…
— У меня был… двойник. — Расиния давно успела продумать правдоподобную историю. — Девушка по имени Лорен, похожая па меня. Мы иногда прибегали к ее услугам при дворе, если мне нужно было скрыться из виду. В ту ночь, когда Сот собиралась разоблачить Фаро, она сказала, чтобы я осталась во дворце, а Лорен заняла мое место. Я не хотела этого, но…
— Что–то в этом роде я и предполагал, — перебил Мауриск. — Стало быть, на твоей совести еще одна жертва. Вместе с Беном, Фаро и наивным беднягой Дантоном.
— Мы делали то, что необходимо было сделать. И ты это знаешь. — Расиния жестом указала на дверь, за которой томились охранники–гвардейцы. — Разве вышло не так, как ты хотел?
— Может, потому меня это так и бесит, — нехотя признал Мауриск. — Ты… использовала нас. И все же в конечном счете мы преуспели.
— Быть может, господу свойственна ирония.
— Возможно, — Мауриск сунул руку в карман, и Расиния услышала хруст бумаги, — а может быть, и нет. Видишь ли, сюда движется Орланко и с ним семь тысяч регулярной армии. Отряд наших сторонников покинул город, рассчитывая их остановить, и мы только что узнали об исходе сражения. — Он помотал головой. — Если это можно назвать сражением. Депутаты охвачены ужасом.
Что они намерены делать?
Понятия не имею. — Мауриск вздохнул. — Потому–то и пришел повидаться с тобой. Завтра утром состоится заседание Генеральных штатов — вполне вероятно, последнее. Может быть, депутаты захотят, чтобы ты взяла оборону города в свои руки. Или решат передать тебя Орланко, чтобы спасти наши шкуры. Так или иначе, я подумал, что это может быть последняя возможность… поговорить.
Чего ты от меня хочешь? — спросила Расиния. — Извинений?
Знаешь, даже нс представляю. Я думал, приду сюда, брошу тебе в лицо обвинение и заставлю признать правду. А уж потом… — Он не договорил и лишь пожал плечами.
— Теперь, когда тебе все известно, ты намерен объявить об этом публично?
— Я думаю, не стоит. К чему? Да и какой сейчас от этого прок? — Мауриск опять зашагал по комнате. — Ты должна заплатить за то, что обращалась с людьми как… с пешками, но правда в том, что мы всё еще нуждаемся в тебе.
— Могу я кое о чем спросить?
Мауриск развернулся к ней, сверкнув глазами.
— О чем?
Как дела у… наших? О смерти Дантона я знаю. Как там Сартон и Кора? Он выразительно фыркнул.
— Думаешь, я поверю, что тебе есть до этого дело?
— Прошу тебя, — тихо проговорила Расиния.
Мауриск помолчал, затем тряхнул головой.
— У них все в порядке. Сартон совместно с гвардией трудится над каким–то секретным проектом. Кора участвует в заседаниях Генеральных штатов и в основном помалкивает.
Он помрачнел.
Знаешь, она ведь любила тебя, точно собственную сестру. Если б только я рассказал ей, что ты натворила…
Расиния в глубине души полагала, что Кора скорее обрадовалась бы, увидев ее живой и невредимой, чем оскорбилась бы, как ее обвели вокруг пальца. Для Мауриска, однако, двойная игра Расинии стала лишь еще одним примером того, как лживы и коварны по сути своей власть имущие. Он один из всего их кружка был самым пылким и непреклонным противником государственной власти.
— Спасибо тебе, — вслух сказала она.
Мауриск холодно кивнул.
— Не стоит благодарности. Поглядим, что будет завтра.

Маркус

Маркус понял, что их замысел увенчался успехом, когда охранники доставили ему свежевыглаженный мундир, мыло и бритву. Около часа он приводил себя в пристойный вид (насколько это было возможно с одним тазиком и ручным зеркальцем), с облегчением избавившись от старой, пропотевшей насквозь формы. Новый мундир, не зеленый жандармский, а мундир армейского капитана, был ему великоват, но почти впору, и когда, поглядев в зеркало, он увидел ровно подстриженную бороду и белые нашивки на плечах, то впервые за долгое время почувствовал себя самим собой.
Вскоре за ним явился учтивый молодой гвардеец. В сопровождении еще полудюжины солдат Патриотической гвардии они покинули Вендр и направились в собор. Впрочем, как заметил Маркус, не прямым путем — иначе им бы следовало пересечь Триумфальную и Соборную площади. Вместо этого небольшой отряд кружной дорогой двинулся но Водяной улице и подошел к собору с тыла, проникнув в здание через вход в давно заброшенные поварни. Капитану показалось, что он различает возбужденный гул собравшейся неподалеку толпы, и при мысли об этом он затаенно усмехнулся.
Заседание Генеральных штатов живо напомнило ему визит к принцу Хандара в Форте Доблести: те же отчаянные старания навести подобающий лоск, но примененные в такой спешке, что результат смахивал скорее на неумелую побелку поверх трухлявых досок. Депутаты группками сбились на недостроенных трибунах и вели сразу с десяток жарких дебатов; грубые синие с серебром полотнища у них над головами кое–как прикрывали череду врезанных в стены символов Истинной церкви. Алтарь в дальнем конце зала был задернут занавесом.
Судя по всему, никто не заметил его появления, пока человек на ораторской кафедре не призвал к тишине. Гвардейцы, с обеих сторон окружавшие его, замолотили прикладами мушкетов по полу и не унялись, пока депутаты не притихли — и тогда стали еще слышнее возгласы собравшейся снаружи толпы. Стены собора заглушали шум, однако Маркус мог различить, как тысячи голосов размеренно, словно заклинание, повторяют одно и то же слово.
— Капитан Д’Ивуар, — проговорил председатель собрания — молодой человек с худым изможденным лицом, которого Маркус смутно помнил по событиям достопамятной ночи падения Вендра. — Я рад, что вы смогли присоединиться к нам, и прошу прощения за то, что вам довелось претерпеть заточение. Надеюсь, вы понимаете, что таковы были сложившиеся обстоятельства.
— Разумеется. — Маркус учтиво наклонил голову. — Я всегда готов служить Вордану.
Он обвел взглядом ряды обеспокоенных лиц в зале и наконец отыскал Игернгласса. Лейтенант по–прежнему изображал женщину — правда, по мнению Маркуса, не слишком удачно, но у него так и не хватило духу высказать это вслух. Игернгласс был одет в темный сюртук, на шее — черный депутатский шарф. Поймав взгляд капитана, он едва заметно кивнул. Маркусу стоило немалых усилий сохранить невозмутимый вид.
— Приятно встретить подобную преданность у военного, — продолжал председатель. — С сожалением должен сказать, что многие ваши коллеги по армейской службе отказались встать на сторону настоящего собрания, провозглашенного королевой и избранного народом. Вы, возможно, слыхали, что в эту самую минуту на город движутся несколько полков королевской армии.
— Да, я об этом слышал, — признал Д’Ивуар.
— Один из нас, доблестный депутат Педдок, по собственной воле предпринял попытку остановить их. Собрание не выразило своего одобрения… — при этих словах председатель уничтожающим взглядом ожег группу депутатов на скамьях слева, — и действия Педдока были, таким образом, противозаконны, однако же невозможно подвергать сомнению ни его личную храбрость, ни отвагу тех, кто пошел за ним. К великому несчастью, они были… — Он замялся, подыскивая уместное слово.
— Разгромлены? — подсказал Маркус.
Председателя передернуло, но все же он кивнул. Капитан пожал плечами.
— Меня это не удивляет, — заметил он. — Будучи военным, могу сказать, что выводить необученных ополченцев в бой против тяжелой кавалерии — невероятная глупость. Полагаю, они не выдержали первой же атаки кирасир.
— Похоже, что так, — подтвердил председатель. — Капитан, надеюсь, вы понимаете всю сложность положения? Наш долг — защитить жителей этого города, наш народ, от иноземцев, что стремятся узурпировать трон, насадить в Вордане свои налоги и свою религию. Очевидно, что наилучшим образом исполнить это могли бы офицеры армии ее величества. И вместе с тем…
— Вы нам не доверяете, — перебил Маркус.
— Я бы вернее сказал…
— Говорите прямо. Я не виню вас, поскольку вы правы. Подозреваю, в конечном счете большинство офицеров скорее подчинится приказу министра военных дел, нежели самозванному «собранию», которое держит в заложниках королеву.
Один из депутатов, сидевших справа, вскочил.
— Ее величество не заложница! — выкрикнул он.
— Стало быть, она может покинуть Вендр? — быстро спросил Маркус.
— Она получит такую возможность, — ответил депутат, — как только будет составлена новая конституция и подтвержден статус Генеральных штатов. Слово же «заложница» намекает, что мы могли бы причинить ей вред, и лично я, буде такое даже кем–то предложено, немедля покинул бы это собрание!
Так вот каким способом можно от тебя избавиться! — выкрикнул кто–то слева, и в зале тотчас раздались смешки и возгласы возмущения.
Председатель вмешался:
Статус королевы пока еще не определен. И все же хочу напомнить, что она одобрила  созыв Генеральных штатов, добровольно передав власть представителям народа…
— Что ж, — сказал Маркус, — можете объяснить это командирам частей, которые идут на город. Уверен, Последний Герцог не станет возражать.
Смех усилился. Гвардейцы грохнули мушкетами о пол, требуя тишины.
— А вы, капитан Д’Ивуар? — осведомился председатель, когда шум наконец затих. — Кому преданы лично вы?
— Королеве и Вордану, разумеется, — отчеканил он, — а также людям, что находятся в моем подчинении.
— В высшей степени обтекаемый ответ!
— Послушайте, — сказал капитан, — мы все прекрасно знаем: вы вызвали меня сюда, чтобы задать совсем другой вопрос. Может, уже хватит ходить вокруг да около? Спрашивайте напрямик.
Председатель выразительно фыркнул.
— Будь по–вашему, — произнес он. — Итак, собранию было выдвинуто некое предложение. Суть в том, что в городе сейчас находится офицер выдающихся полководческих способностей, и нам надлежит передать в его руки оборону столицы.
— И что же?
Вы, насколько я понимаю, служили под началом этого человека. По вашему мнению, он именно таков, как о нем говорят?
— Да, именно таков, — сказал Маркус, — и даже больше. Я не читал всего, что было написано о хандарайской кампании, но то, что мне довелось увидеть в газетах, — мягко говоря, преуменьшение. Это мог бы подтвердить всякий, кто был там.
— Людей, которые были там,  в столице раз–два и обчелся, — сухо заметил председатель. — Так вы считаете, этот офицер подходит для упомянутого дела?
— Если бы он взялся защищать столицу, я бы с радостью пошел под его начало, — ответил Маркус. — И это больше, чем я могу сказать о ком–то другом.
— Но, капитан, куда более важный вопрос — можем ли мы доверять  этому человеку? — Председатель жестом указал на парадные двери зала. — Он… герой. Любимец народа. Примет ли он главенство Генеральных штатов? Или станет новым Орланко и захватит власть для собственной выгоды?
— Я уверен, что он предан своей королеве и своей стране.
— Этого недостаточно! — выкрикнули справа.
— Если он служит только королеве, — подхватил кто–то слева, — она сможет его руками низвергнуть все, чего мы достигли, и…
— Господа! — громко перебил Маркус. — Могу я попросить вас открыть вот эти двери?
Гвардейцы взглянули на председателя. Тот долго молчал, в упор глядя на Д’Ивуара, но затем кивнул. Двое гвардейцев, стоявшие на часах у парадных дверей, распахнули створки, и тогда гомон собравшейся снаружи толпы стал вдвое громче.
— Вы зовете себя представителями народа! — Маркус повысил голос, перекрикивая шум. — Что ж, вот он — народ! И, думаю, он достаточно ясно выражает свое желание! Разве только, — прибавил он, оглянувшись па председателя, — кто–нибудь из вас хочет выйти к этим людям и растолковать, что к чему?
Взгляд запавших глаз председателя скрестился со взглядом капитана, и губы его сжались с такой силой, что побелели.
— Похоже, — проговорил он, — у нас нет выбора.
«Валь–них, Валь–них, Валь–них!» — волнами пробивался в зал собора рев скандирующей толпы.
— Верно, — сказал Маркус. — Думаю, что нет.
На обратном пути гвардейцы держались позади него — как сопровождающие, а не как тюремный конвой. Разница была невелика, но Маркус опытным глазом отметил ее. Они покинули собор тем же кружным путем, чтобы не застрять в толпе, но и издалека были слышны ликующие крики, когда собравшимся объявили радостную весть.
Правда, взгляд, которым председатель на прощание одарил его, источал убийственный яд.
«Надо будет сказать Янусу, чтобы остерегался этого молодчика».
Охранников Вендра уже известили о переменах, и при виде Маркуса они с готовностью расступились, пропуская его внутрь. Некоторые даже неумело попытались откозырять. Он прямиком направился на третий этаж башни, к просторной комнате под спальней королевы — комнате, где содержался второй по значимости узник Вендра.
Стоявший на посту охранник отпер замок и подчеркнуто отступил с дороги. Капитан протянул руку к засову, поколебался и постучал.
— Войдите! — отозвался голос Януса.
Маркус распахнул дверь. Камера во многом походила на его собственную, разве что была просторней и чуть лучше обставлена. Янус восседал за круглым столиком, на котором красовалась стопка писем. Он размашисто поставил подпись, отложил перо и присыпал страничку тончайшим песком из блюдечка. И лишь после этого поднял взгляд, одарив Маркуса знакомой беглой улыбкой.
— Ах, это вы, капитан! Рад вас видеть.
— И я тоже, сэр.
Д’Ивуар мог поклясться, что они не встречались целую вечность, однако Янус вел себя так, будто собеседник вернулся после краткого отсутствия. Он был гладко выбрит и щеголял в свежевыглаженном мундире — не в парадном придворном облачении, но в неброской синей форме армейского полковника. Серебряные орлы на его плечах сверкали так, что было больно глазам.
Янус аккуратно опустил исписанный листок поверх прочих писем.
— Полагаю, вы пришли сообщить, что Генеральные штаты решили поручить мне оборону города?
Маркус от неожиданности раскрыл рот — и тут же, спохватившись, поспешно его захлопнул.
— Вас уже известили об этом, сэр?
Отнюдь. Мои охранники весьма сдержанны на язык.
Тогда… — Маркус явственно скрежетнул зубами. — Только не говорите, что именно это вы и задумали с самого начала!
Полковник поднял на него удивленный взгляд и после небольшой паузы искренне рассмеялся.
— Нет–нет, капитан, что вы! Всего лишь простая логика. Депутаты распорядились арестовать нас — и у них осталось только два логически очевидных выхода. Один из них — поручить мне командование обороной.
— А второй?
Казнить меня, разумеется. Впрочем, если бы меня собирались отправить на эшафот, вряд ли с этим известием прислали бы именно вас. — Он скрупулезно выровнял стопку писем, взял ее в руки и поднялся из–за стола. — Идем?
В коридоре они остановились, дожидаясь, пока охранник принесет шпагу Януса, и Маркус изложил все, что знал о происходящем, в том числе о походе Педдока и о победе Орланко.
— Жаль, что за вами не отправили раньше, — заключил он. — После того, что произошло с Педдоком, пробудить в людях боевой дух будет непросто.
— Все так, — согласился Янус, — но, с другой стороны, это поможет нам выиграть время.
— Каким образом? Ничто не помешает Орланко двинуться прямиком на город.
Он так не поступит, разве что у него не останется выбора. Сражение в стенах города может перерасти в затяжную битву и даст его солдатам возможность одуматься и перейти на другую сторону, не говоря уж о существенном ущербе самому городу. Педдок дал Последнему Герцогу именно то, чего тот желал, — легкую быструю победу в открытом поле. Теперь, имея на руках этот козырь, Орланко попытается уговорить депутатов сдаться.
Маркус кивнул:
— Резонно. Многим не по себе от такого поворота событий. Если бы Орланко отпустил их подобру–поздорову, они бы, скорее всего, согласились.
— И угодили бы на плаху, как только он получил бы власть. Мы должны внушить им: Последнему Герцогу нельзя доверять, что бы он ни предлагал.
Вернулся охранник, неся не только изящную шпагу Януса, но и старую боевую саблю Маркуса. Капитан пристегнул ее к поясу и поразился тому, какое облегчение принесла ему знакомая тяжесть у бедра.
— Кстати, — прибавил Янус, — я весьма впечатлен, что вам так скоро удалось убедить депутатов освободить меня из–под ареста. Я опасался, что они будут выжидать, пока не станет уже слишком поздно.
— Мне в этом помогли, сэр. Лейтенант Игернгласс по–прежнему исполняет свое задание,  — Д’Ивуар выразительно поиграл бровями, — и ему удалось завести кое–какие полезные знакомства. Эти люди распространили мнение, что наилучший выход — назначить командующим героя Хандара.
— Да… понимаю. — Странное выражение на долю секунды мелькнуло в глазах Януса, но он тут же тряхнул головой. — Вы непременно должны осведомить меня о деятельности лейтенанта, но как–нибудь в другой раз. Лейтенант Улан и его люди также содержатся здесь, в Вендре?
Маркус глянул на одного из охранников, и тот благоговейно кивнул. Янус вонзил в гвардейца властный взгляд своих больших серых глаз.
— Проведите их в общую залу, будьте любезны, а также найдите мне свечу и палочку сургуча. — Он помахал стопкой писем. — Мне нужно разослать кое–какие депеши.
— Вы написали все это, заключив, что вас скорее поставят командующим, чем казнят? — спросил Маркус, когда они двинулись но лестнице вниз.
Именно так. Времени у меня было с избытком, и я решил, что не помешает заранее подготовиться. Если бы депутаты избрали другой выход… что ж, невелика беда.
— Невелика беда! — Маркус помотал головой. — Не поймите превратно, сэр, но иногда вы бываете чертовски странным.
Янус наклонил голову к плечу.
— В самом деле, капитан? На мой  взгляд, это безупречно логичное заключение.

* * *

Часом позже около десятка миерантаев, оседлав лошадей из тюремных конюшен, ускакали в разных направлениях — куда именно, Маркус понятия не имел. Остальным — почти сотне человек вернули красно–синие мундиры и длинные охотничьи ружья. Лейтенант Улан вывел своих людей колонной по два через главные ворота крепости. Между ними шагали Янус и Маркус.
— Депутаты просили доставить вас в собор, — сказал капитан. — Полагаю, хотят, чтобы вы принесли клятву в вечной преданности и выслушали их речи.
— Боюсь, мне придется их разочаровать, — отозвался Янус. — Слишком многое предстоит сделать, а времени у нас, скорее всего, в обрез. Могу ли я дать вам кое–какие весьма деликатные поручения?
Маркус невольно вытянулся по стойке смирно.
— Разумеется, сэр!
— Во–первых, передайте депутатам мои извинения. Скажите, что я почту за честь, если они завтра, за час до полудня, присоединятся ко мне на Триумфальной площади, и что там я буду счастлив публично принести любые требуемые клятвы.
Маркус кивнул.
— Им это может не понравиться, — заметил он.
— Если мы благополучно переживем следующие два–три дня, я с удовольствием улажу с ними это недоразумение. Сейчас главное — не упустить время.
— Есть, сэр!
— Далее, свяжитесь с лейтенантом Игернглассом. Пускай уведомит всех своих друзей с Южного берега, что завтра новый командующий будет выступать с речью на Триумфальной площади. Нужно собрать побольше народа.
Маркус снова кивнул. В глубине души он гадал, что именно задумал Янус, однако понимал, что задавать вопросы бессмысленно. Полковник мог поделиться своими планами, когда считал необходимым, но при этом питал слабость к театральным эффектам, то есть обожал, подобно фокуснику, в последнюю секунду сдернуть покрывало и показать изумленным зрителям, что девушка исчезла. Для старшего офицера, по мнению Маркуса, это был недостаток, но, если уж на то пошло, совсем небольшой.
— После того, — продолжал Янус, — мне нужно, чтобы вы забрали королеву из Вендра.
Маркус ошеломленно моргнул.
— Королеву, сэр? Я хочу сказать… я не уверен, что…
— Лейтенант Улан предоставит вам взвод сопровождения, но, если гвардейцы вздумают чинить какие–либо препятствия, направляйте их ко мне. И я думал, после того приключения в дворцовом саду вы с ее величеством уже, можно сказать, на короткой ноге.
Это правда, сэр. Извините. Я просто слегка опешил, вот и все.
В сознании Маркуса имелся некий абрис, снабженный ярлычком «королева», но в его рамки никак не вписывалась та хрупкая девушка, которой он помогал выбраться из дворца.
— Куда прикажете доставить ее, сэр?
— На улице Святого Валлакса, неподалеку от Мостовой, есть особняк под названием Двойные башенки. Так удачно сложилось, что он принадлежит мне. Я отправлю еще один взвод, чтобы обеспечить охрану, и это будет наша штаб–квартира. Можете доставить ее величество туда, а утром привезти на Триумфальную площадь.
— Вас понял, сэр.
— Потом… — Янус умолк, задумался. — Ваш заместитель, вице–капитан жандармерии. Как там его звали — Гифорт?
— Так точно, сэр. Алек Гифорт.
— Какое мнение вы составили о нем?
— Он… хороший человек, полагаю. Осторожный. Подчиненные относятся… относились к нему с большим уважением. Он прослужил на этой должности много лет, пережил не одного капитана. По сути, управлял жандармерией. Но…
Янус вопросительно изогнул бровь. Маркус замялся.
— Он оказывал услуги Орланко. Улаживал сомнительные дела.
— Что ж, логично, — отозвался Янус. — Герцогу был необходим свой человек в жандармерии. Полагаю, он чем–то шантажировал Гифорта?
Маркус кивнул.
— Долги.
— Старая схема. — Полковник устремил на собеседника испытующий взгляд. — Уважение подчиненных — весьма полезное качество. По–вашему, Гифорт мог бы нам пригодиться?
— Я… — Маркус опять запнулся. — Я думаю, сэр, на него можно положиться. Вот только жандармерии, по сути, больше не существует. Одни жандармы примкнули к Зеленым и, скорее всего, угодили в плен к Орланко, другие, думаю, затаились.
— Они нужны нам, капитан. Как и каждый житель этого города, прошедший хоть какое–то воинское обучение. Отыщите Гифорта, потолкуйте с ним начистоту, выясните, согласен ли он послужить королеве в борьбе с герцогом. Если сочтете, что он достоин доверия, пускай начинает собирать жандармов. И не только тех, кто пока еще состоит на службе. Мы будем рады и отставникам, лишь бы они были способны удержать в руках мушкет.
— Я выясню, сэр. Если Гифорт согласен, думаю, мы сможем ему доверять. Его дочь в числе тех, кем заправляет контакт Игернгласса.
— Понимаю. Превосходно. — Янус хлопнул Маркуса по плечу и улыбнулся. — Что ж, капитан, действуйте. Нам обоим еще многое предстоит сделать.

* * *

День и впрямь выдался хлопотный.
Гифорта отыскать так и не удалось. По свидетельству слуг, вице–капитан не появлялся дома с того самого дня, когда королева отдалась в руки Генеральных штатов. Зато все прочее прошло как по маслу. Депутаты повели себя гораздо учтивей, чем ожидалось, — возможно, потому, что Маркуса сопровождали два десятка вооруженных миерантаев. И пускай мундиры у них были помяты, но молодцеватой выправкой они без труда затмевали расхлябанных вояк Патриотической гвардии. Затем Маркус сумел передать Игернглассу распоряжение полковника и, не мешкая, отправился в Вендр за королевой.
За королевой! Маркус покачал головой. Матушка была бы, наверное, так горда. Ее сын сопровождает королеву в поездке. И даже, вы только подумайте, спит с ней под одной крышей!
Особняк Двойные башенки занимал чрезвычайно живописный участок к югу от Первого проспекта и на западной стороне улицы Святого Валлакса. Каменный трехэтажный дом стоял посреди круглой, ровно выстриженной лужайки; ее окаймляла плотная полоса ярких деревьев, почти целиком скрывая особняк от глаз соседей. Круглые башенки с открытым верхом, благодаря которым он получил свое название, возвышались по бокам дома, смутно напоминая причудливые рога. Удивительно, но беспорядки и неизбежно сопровождавшее их мародерство почти не затронули эту сторону реки, и вдоль фасада особняка пышно цвели клумбы.
Очевидно было, что дом долго простоял нежилым, но к моменту, когда Маркус прибыл, с мебели уже сняли пыльные чехлы, и небольшой отряд слуг деловито намывал полы, волок с чердака статуэтки и картины — словом, приводил обстановку в приличный вид. Некоторых из них Маркус уже видел в летнем домике в Онлее — уроженцы графства Миеран, выписанные Янусом из своих владений в столицу. Если эти люди и трепетали при мысли, что им предстоит прислуживать самой королеве, то ничем не выдали своего трепета.
Сейчас уже было утро. За ночь мундир Маркуса тщательно постирали, высушили и аккуратно сложили после глажки; несколько самых неказистых предметов экипировки — в том числе сапоги — заменили новыми. Поверх лежала сабля в старых кожаных ножнах, усердно начищенных до блеска, которого они не видали годами. Эта бесшумная, ненавязчивая расторопность была присуща Фицу Варусу, а также Огюстену, личному лакею Януса. Интересно, в графстве Миеран все слуги такие? Или, может быть, так и живут аристократы — все необходимое делается само, без вмешательства и даже без ведома хозяина? При мысли об этом Маркуса охватило странное чувство — как будто дом населен услужливыми эльфами–невидимками.
Он вышел из своей спальни, расположенной прямо под одной из башенок, с живописным видом на восток, спустился вниз и обнаружил, что королева уже приступила к завтраку. В столовой, помимо нее, находились слуга и двое миерантаев из личной охраны Януса. Стол был щедро накрыт, и главную роль в этом изобилии играла крупная речная форель. Голова рыбины возлежала на отдельной тарелке, и выпуклые глаза неприязненно взирали на Маркуса. К форели прилагались ветчина и бекон, политый маслом картофель, рубленые яйца и ломти хлеба, пышущие жаром, словно только из печи. При виде еды у Маркуса в животе заурчало. Королева, заметил он, лишь прихлебывала воду из стакана, понемногу откусывая от хлебной краюшки.
Она была одета неброско — черное платье без рукавов, ни вышивки, ни драгоценной отделки; каштановые волосы заплетены в обычную косу. Взгляд ее привлекательных карих глаз был рассеян, устремлен вдаль, и Маркус почти явственно слышал, как за этим туманным взглядом шуршат латунные колесики напряженно работающих мыслей. Любой посторонний наблюдатель счел бы ее чьей–то младшей сестренкой, угловатой худой девочкой–подростком, быть может, чрезмерно серьезной для ее возраста.
Но уж верно не женщиной полных двадцати лет, законной монархиней одной из самых могущественных стран. Маркус ошеломленно покачал головой. «Если только эта страна через неделю–другую не обрушится на ее на глазах».
— Вы присоединитесь ко мне, капитан? — осведомилась королева.
За все это время они едва ли обменялись парой слов, и Маркус даже не знал, с чего начать. Он осторожно откашлялся.
— Уместно ли это, ваше величество?
— Поскольку мы уже не в Онлее, думаю, требованиями этикета можно пренебречь. К тому же, уместно или нет, решать мне, не так ли?
— Как вам будет угодно.
Маркус поклонился и, выдвинув стул, уселся рядом.
И прошу вас, угощайтесь. Я почти ничего не ем, и мне не хотелось бы огорчить повара тем, что его трудам не отдают должное.
Маркус не заставил себя упрашивать. Не то чтобы в Вендре его держали на хлебе и воде, как заурядного арестанта, но кормили немногим лучше. Он отрезал себе ломоть форели — «зачем только оставили на столе голову, съесть мы ее должны, что ли?» — и положил на тарелку понемногу от всех прочих блюд. И, надолго погрузившись в молчание, приступил к трапезе. Королева наблюдала за ним с веселым удивлением.
— Неужели все солдаты вот так едят? — спросила она, когда Маркус очистил тарелку и потянулся за добавкой.
— Только те, кто неделю отсидел в тюрьме, — ответил капитан.
И, спохватившись, прибавил:
— Ваше величество.
Королева улыбнулась, отщипнула кусочек хлеба и положила краюшку на стол.
Вы не голодны? — спросил Маркус.
— Я мало ем, — ответила она. — Доктор Индергаст предполагает, что это последствия моей болезни. Так же, как и… — она обвела себя рукой и невесело усмехнулась, — телосложение.
— Я не знал, что вы недомогали, ваше величество.
Я была серьезно больна. Это случилось четыре года назад — вы тогда, полагаю, уже служили в Хандаре. Какое–то время все были уверены, что я умру, но милостью Божьей, — в глазах королевы мелькнуло странное выражение, — мне удалось выжить. Думаю, плохой аппетит — небольшая плата за такое везение. Впрочем, — она жестом указала на тарелку Маркуса, — это вовсе не повод отвлекать от трапезы вас.
Капитан неуверенно кивнул и поглядел на тарелку. Там еще оставалась еда, но аппетит у него пропал начисто. Он отрезал себе кусочек рыбы — просто приличия ради.
— Говорят, вы будете сопровождать меня на собрание, которое задумал устроить сегодня утром граф Миеран, — заметила королева, пока Маркус пережевывал рыбу.
— Да, ваше величество. Он просил, чтобы мы прибыли туда за час до полудня.
— В последний раз, когда вы должны были меня куда–то сопровождать, нам в итоге пришлось прыгать из окна. — Королева оглядела столовую, в которой окон не было вовсе — ее освещали свечами. — Надеюсь, для вас это не обычный способ выходить наружу?
— Э-э… нет, ваше величество.
Наступила пауза.
— Я пыталась пошутить, капитан. Признаюсь, неудачно, но вы могли хотя бы улыбнуться.
— Извините, ваше величество. Я не привык к обществу высокопоставленных особ.
Королева пожала плечами.
— Зачем же так официально? Мы вместе побывали под пулями, а подобные приключения, думается мне, поневоле сближают.
— Я постараюсь это учесть.
— Не знаете ли, что задумал для нас граф Миеран?
Он говорил, что собирается выступить с речью перед депутатами и что вам, вероятно, тоже нужно будет произнести речь.
— Да, знаю. По счастью, я сочиняла свое выступление с того самого дня, как меня поместили в Вендр. Прошлой ночью я его записала.
— Надеюсь, у вас хватило времени и поспать.
— Вполне хватило, — заверила она. — Так это все, что вам известно о замысле графа?
— Полковник, — сказал Маркус, — то есть граф Миеран, не имеет привычки делиться с кем–либо своими замыслами.
— Представляю, как это раздражает, — заметила королева, едва различимо улыбаясь.
— Иногда, — признал Маркус, — но так гораздо интересней служить под его командованием.
И опасней, прибавил он мысленно, хотя об этом ей знать совершенно незачем.
— Что ж, остается отправиться на площадь и самим все увидеть.
Маркус с облегчением отодвинул тарелку и встал из–за стола.
— Как пожелаете, ваше величество.
— Да, вот еще… — Она помолчала, колеблясь. — Могу я вас кое о чем спросить?
— Безусловно.
Сот давала о себе знать? — Королева стиснула зубы. — Я уверена, что она жива и где–то скрывается, но ей, может быть, нужна помощь. Мне подумалось, вдруг вам что–то известно?
Маркус покачал головой.
— Ваше величество, — сказал он, — я сам только полтора дня как на свободе, а жандармерия сейчас, по сути, распущена. У меня нет никаких сведений о Сот, да и откуда бы им взяться? Если желаете, я могу расспросить графа Миерана.
— Да, прошу вас. — Она резко отодвинулась от стола и поднялась на ноги. — Пора в дорогу.

Расиния

Кортеж из трех карет, покинув Двойные башенки, прибыл к краю Триумфальной площади кратчайшим путем, через мост Святого Валлакса. Расиния, в обществе Маркуса и двоих охранников, занимала среднюю карету, а прочие солдаты разместились в крайних экипажах и на крышах. Янус явно не забыл, чем закончилась предыдущая поездка на Остров, и приказал охране действовать наверняка.
«Быть может, у него есть особая причина для беспокойства».
Расинии довелось выслушать более десятка различных рассказов о том, как был убит Дантон, но все очевидцы сходились в одном: убийца носил странную, блестящую черную маску. Большинство сочло эту деталь не более чем актерским кривлянием полубезумного фанатика того самого, что мгновенье спустя бесследно растворился в толпе, — но она знала, что это не так. Такая же маска появлялась в самых мрачных ее воспоминаниях, мерцала отраженным светом свечей, что окружали ее смертное ложе. Человек, носивший ту маску, заставлял Расинию повторять какое–то невразумительное заклинание, делая паузу всякий раз, как очередной приступ кашля исторгал из нее частицу жизни. Устрашенная, истерзанная болью, она послушно исполняла все, что прикажут, даже пока сущность пыталась растерзать на клочки ее душу. И когда она закончила произносить заклинание…
Такие маски принадлежали священникам Черного, инквизиторам церкви, якобы искорененным еще добрую сотню лет назад. Где они уже нанесли удар, там могут ударить снова.
«Со мной им, конечно, одним пистолетом не расправиться».
Тем не менее получить пулю на виду у всех было бы в высшей степени неудобно, и потому Расиния втайне радовалась предосторожностям Януса.
Небеса блистали ослепительной синевой, и солнце припекало со всем жаром, свойственным концу лета. Триумфальную площадь заполняла толпа, как в те дни, когда здесь выступал с речами Дантон, вот только сегодня нечто неуловимо изменилось. Прежние сборища отличались воодушевлением: оно явственно охватывало всех до единого и взмывало до небес всякий раз, когда великий оратор достигал пика своей речи. Сегодня люди косились по сторонам вяло и подозрительно, изнывая от жары. На место воодушевления пришел страх.
Они требовали Вальниха — и получили его, но, спрашивал всякий своего соседа в толпе, что может сделать даже Вальних? У них нет ни оружия, ни войска, лишь пара сотен болтунов в черных депутатских шарфах да горы пустых обещаний, и хлеб уже сильней, чем когда–либо, подскочил в цене. Не будет ли безопаснее сдать всю эту свору Орланко? В конце концов, наверняка шептались некоторые, при Последнем Герцоге жилось лучше. Что ни говори, а под его надзором все шло как по маслу. Конкордат не особо церемонился с людьми, но все же исправно делал свое дело.
Окна кареты были закрыты, и Расиния, само собой, не слышала никаких разговоров. Все это она придумала, глядя на череду кислых лиц и представляя, какого рода шепотки следуют по пятам за кортежем. Маркус тоже неотрывно смотрел в окно, хотя она подозревала, что его мысли заняты прежде всего возможной опасностью. Рядом с этим человеком она чувствовала себя уверенней. От капитана веяло прочной, неколебимой надежностью, хотя Расиния все равно тосковала по успокоительному сознанию того, что Сот где–то неподалеку и зорко следит за каждым ее шагом.
Чем ближе к центральному фонтану и трибуне для выступлений, тем плотнее становилась толпа. По предложению Маркуса кареты встали, и все вышли наружу. Миерантаи тотчас тесной цепью сомкнулись вокруг капитана и Расинии. Люди с опаской пятились от незнакомых мундиров, и под прикрытием «живого клина» охраны королева и ее спутник прошли к основанию фонтана, где был расчищен пятачок, окруженный цепью гвардейцев. Встреча лицом к лицу миерантаев и солдат Патриотической гвардии оказалась отмечена минутной напряженностью, однако приказы Януса на этот счет были недвусмысленны. Большинство миерантаев отступило, уплотнив наружную цепь, но четверо солдат остались при королеве и Маркусе и вместе с ними прошли через кольцо гвардейцев.
Внутри гвардейского кордона беспорядочно кружили депутаты, не сводя глаз с пустой пока еще трибуны и обеспокоенно теребя своп черные шарфы. В центре большой, плотно сбитой группы Расиния разглядела Мауриска в шарфе с неизменной золотой каймой. Где–то там же, по видимости, находились Винтер и Кит, но сейчас не время было их выискивать. «Посмотрим сначала, как пройдет выступление».
Кое–кто обернулся на вновь прибывшую, но большинство депутатов не удостоило ее даже беглого взгляда. Ничто не выдавало королеву в этой неприметной, одетой в траур девушке. При ней не было ни вельмож, ни внушительной свиты — только горстка солдат Януса да капитан в синем мундире. Маркус, по правде говоря, привлекал куда больше внимания: нечасто в столице можно увидеть мундир регулярной армии.
Волнение, пробежавшее по толпе, возвестило о прибытии Януса, которого тоже сопровождал живой клин миерантаев. Тут и там послышались даже редкие приветственные возгласы, но скоро угасли, словно искры, просыпанные на отсыревший трут. Сам Янус вышел из строя телохранителей, остановился перед Расинией и отвесил глубокий учтивый поклон.
— Ваше величество, — проговорил он. — Благодарю, что согласились прибыть сюда.
— После того как ваши люди спасли меня из Вендра, — отозвалась она, — отказаться, полагаю, было бы невежливо.
Губы Януса чуть заметно дрогнули.
— Вы подготовили речь?
Конечно. — Несколько сложенных листков лежали у нее в кармане. — Хотите, чтобы я начала выступление?
— Да, прошу вас. — Янус щелкнул крышкой карманных часов, нахмурился и убрал часы на место. — И постарайтесь говорить кратко.
— Почему?
Он вновь улыбнулся, но ничего не ответил. Расиния понимающе переглянулась с Маркусом и покачала головой.
— Капитан, — сказала она, — не будете ли вы так любезны представить меня и попросить тишины?
Маркус поклонился.
— Безусловно, ваше величество.
Они двинулись вверх по круговой лестнице, ведущей к трибуне — каменному диску, расположенному примерно на полпути к грандиозному монументу Фаруса V. И довольно высоко от земли, бессознательно отметила Расиния. При том что ей доводилось регулярно прыгать с башни, испытать при этой мысли неприятный холодок внутри было по меньшей мере странно — но вот поди ж ты. Два миерантая заняли пост у основания лестницы, а двое других вместе с Расинией и Маркусом поднялись на диск и отступили, оставшись вне поля зрения.
Изумленные возгласы раздались тут и там в толпе, когда Расиния появилась на трибуне и люди наконец–то осознали, кто стоит перед ними. Большинство наверняка только сейчас впервые увидели новую королеву. Первый раз в жизни она остро пожалела, что не могла одеться пышнее.
Маркус шагнул к самому краю и вскинул руки, дожидаясь, когда приветственные выкрики затихнут. Наконец на площади воцарилось молчание, почти полное, если не считать шороха и возбужденных перешептываний. Когда капитан заговорил, слова его падали в эту напряженную тишину, будто камешки в бездонный омут.
— Благодарю, — произнес он и откашлялся, прочищая горло. — Я имею честь представить вам ее величество Расинию Орбоан, королеву Вордана. Да благословит ее бог и охранит ее милость Кариса!
Этот старинный оборот подхватили депутаты, а затем и вся толпа, и слышно было, как рокот многократно повторяемых слов расходится от фонтана во все стороны площади. Маркус низко поклонился Расинии и отступил вбок. Она выпрямилась, расправив плечи, и решительно подошла к краю трибуны.
Таких речей она еще не говорила. Одно дело — спорить в задних комнатах «Синей маски» с горсткой подвыпивших приятелей, которые не постесняются перекричать тебя, если сочтут занудой. И совсем другое — пытаться склонить на свою сторону тысячную толпу, что пожирает тебя почтительно–недоуменным взглядом. Сердце Расинии неистово колотилось, и она, сунув руку в карман, стиснула в кулаке листки, где была записана ее речь. Далеко внизу, выстроившись в несколько рядов на краю фонтана, застыли в ожидании депутаты Генеральных штатов, и в переднем ряду неприязненно сверкали пронзительные глаза Мауриска.
— Королевство Вордан…
Расиния ненавидела звук собственного голоса — высокий, девчоночий, совершенно не королевский. Сейчас она с радостью отдала бы правую руку за непринужденный, раскатистый баритон Дантона.
«Забудь о голосе, приказала она себе, — думай о словах».
Королевство Вордан — единственное во всем мире государство, которое возникло по воле своего же народа. В году девятьсот девяносто втором, году Великого Потопа, люди Вордана не пожелали долее терпеть мелких баронов, что предпочитали тешиться войной, нежели печься о благе подвластного народа. Тогда они избрали Генеральные штаты, дабы те выступали от их имени. Депутаты явились к единственному барону, которому доверял народ, к единственному правителю, чьи земли процветали, к тому, кто защищал своих подданных в дни войны и заботился о них в годину бед и лишений. Этому человеку вручили  они корону и сказали так: «Приди и правь всеми нами. Как заботился ты о собственных подданных, так же отныне заботься обо всех нас». Этим человеком был Фарус Орбоан. Фарус Завоеватель — так мы зовем его сейчас, однако важно помнить, что Генеральные штаты избрали его прежде, чем он стяжал славу на поле брани. Избрали потому, что сочли достойным воссесть на трон по воле народа.  Избрали, чтобы он пекся о народе, как отец печется о своих детях. Истинная церковь твердит королю Бореля и императору Мурнска, что они властвуют по праву помазанника божьего, что они избраны самим господом и не в ответе ни перед какой мирской властью. В Хамвелте и городах Лиги правят сильнейшие — или богачи, что стремятся лишь нажиться за чужой счет. И только здесь, в Вордане, мы понимаем, что на самом деле Корона принадлежит народу.  Это понимал мой отец, и его отец, и дед, и все наши предки вплоть до Фаруса Завоевателя. Именно это давало нам силу в часы наивысшего отчаяния. И я всем сердцем приняла урок моего отца…
«И ведь вышло неплохо», — думала Расиния, продираясь сквозь дебри красноречия. Большую часть этой речи она написала, готовясь выступить на открытии Генеральных штатов, что так бесцеремонно было сорвано Последним Герцогом. Конечно, иные факты не выдержали бы критики завсегдатаев «Синей маски»: к примеру, депутаты времен Фаруса I были богатыми землевладельцами, и главное их недовольство состояло в том, что бароны посягали на их старинные права в области податей и налогов. Однако же эта речь воплощала в себе все то, во что верила Расиния, то, к чему стремились она и ее друзья, то, ради чего отдали жизнь Бен и несчастный Дантон…
И все напрасно. Ничего у нее не выйдет, ничего. Депутаты слушали не сводя глаз, но толпа — Расиния чувствовала это — не была захвачена ее речью. В устах Дантона эти же слова обрели бы силу и страсть пушечных ядер, поразили бы каждого, кто был на площади, в самое сердце, охватили бы священным трепетом. Отец Расинии в лучшие свои годы, хотя и уступал Дантону, но исторг бы воодушевленный отклик даже из камней мостовой. Однако сейчас, исходя из ее собственных уст, слова казались слабыми, неуверенными, выхолощенно–книжными. Не прерывая речи, Расиния на миг закрыла глаза, чтобы удержать подступающие слезы отчаяния.
«Мы так долго трудились именно ради этой минуты. Я втянула всех в этот заговор, я вела их, подталкивала, увлекала — Бена, Дантона, Фаро, остальных — ради того, чтобы оказаться здесь. И вот все напрасно».
Расиния глубоко вздохнула и перешла к заключению:
— Когда народ Вордана снова выступил за созыв Генеральных штатов, герцог Орланко и его присные сочли это преступлением, подстрекательством к бунту. Но как же такое возможно? Народ — вот подлинный суверен Вордана, и мы правим его именем. Разве может правитель взбунтоваться против себя самого? Разве может созыв исторического собрания народных представителей быть чем–то иным, кроме воплощения богом данного права? Вот почему я, королева Вордана, сегодня стою перед вами, смиренно признавая право народа выразить свою волю через собравшихся здесь избранников…
Снаружи, в южной части площади, возникло какое–то замешательство. Толпа заколыхалась, завихрилась, одни стремились ближе к месту события, другие неистово пробивались прочь. Расиния различала ликующие возгласы, крики, даже чей–то пронзительный визг, но к чему все это относится, было не разобрать. Она прервалась, прикрыла ладонью глаза, силясь разглядеть, что происходит, — и тогда уловила отчетливый блеск стали.
«Святые и мученики! Что это? На нас напали?»
Расиния через плечо оглянулась на Януса. Граф Миеран стоял далеко от края, в тени исполинской статуи, и смотрел на свои карманные часы. Мгновение спустя он защелкнул крышку часов и поднял взгляд.
— Ваше величество, — сказал он, — вы замечательно пунктуальны.
Толпа раздалась, неуклонно отступая, но испуганные выкрики все явственней заглушались многоголосым ликованием. Через площадь двигалась, чеканя шаг, колонна синих мундиров — батальон численностью в тысячу человек. Следом отдельной колонной шел другой батальон и третий, а между ними перемещались могучие серо–стальные силуэты артиллерийских пушек и зарядных ящиков. Во главе их трепетал на ветру ворданайский флаг серебряный орел, ослепительно сверкающий на ярко–синем поле, — а рядом развевалось боевое знамя Первого колониального пехотного полка.
Когда первая шеренга достигла центра площади — прямо под трибуной, — колонна разом остановилась. Офицеры выкрикнули приказ, и тысяча солдат с сокрушительным грохотом ударила прикладами мушкетов по плитам мостовой. Тысяча рук взметнулась, отдавая честь.
Боже благослови королеву! — слаженным хором прозвучал старинный девиз. — И да хранит ее милость Кариса!
Беглая — лишь на долю секунды — улыбка скользнула по губам Януса, и он жестом указал на толпу. Расиния стремительно развернулась и, шагнув к самому краю трибуны, прокричала заключительные строчки своей речи:
— Знайте, что я не намерена уступить это священное право без боя! Пойдете ли вы со мной?
Глядя с высоты на солдат, она раскинула и руки и прибавила:
— Пойдете ли вы с нами? 
Толпа разразилась воплями. Тут и там Расиния различала отдельные слова — «Боже благослови Вордан!» или «Боже благослови королеву!». Гул толпы нарастал, из невнятного рокота превращаясь в крик, из крика — в оглушительный рев, который сотряс площадь, дребезжа оконными рамами и распугивая голубей с крыш. К этому реву присоединились закаленные солдатские глотки, и уже казалось, что обширная трибуна, содрогаясь, вот–вот обрушится вниз. Расиния закрыла глаза и наконец позволила себе улыбнуться.

Глава двадцать первая

Винтер

— Не знаю, как ты, а я запишусь в армию!
— Да ни в жизнь! Ты только болтаешь об этом и на самом деле никуда не запишешься.
— А вот и запишусь!
— В прошлый раз ты сказал, что ни к чему идти на смерть ради какого–то там дворянчика.
— Да, но то было в прошлый раз. Теперь командует Вальних!
— А он не дворянчик, что ли?
— Он знает, что делает, вот и все. А еще у него есть самые настоящие солдаты!  Первый колониальный полк — вот как они зовутся. Ты слыхал, что эти ребята совершили в Хандаре?
— Я много чего слыхал, но кто скажет, что это правда?
— И ведь ты тоже не хочешь, чтобы Орланко вернулся, со всей своей сворой Истинных святош и борелгайских откупщиков?
— Не хочу, но…
— И кстати, подумай еще вот о чем: пройдет неделя, и любому парню в синем мундире будет незачем платить за выпивку во всех столичных кабаках! А уж девчонки…
— Да, но до этой благодати еще надо дожить.
Винтер, сунув руки в карманы, шагала бок о бок с парой юнцов, покуда они не свернули в проулок. С тех пор как она покинула собор, точно такие же — или очень похожие — разговоры ей довелось выслушать уже раз десять, если не больше.
Оставив толпу ликовать на площади, депутаты вернулись в собор, поглощенные жесточайшими дебатами. Все любовно выпестованные и обговоренные на прошлой неделе альянсы пошли прахом, как будто речь Януса и прибытие Первого колониального опрокинули вверх тормашками шахматную доску и в беспорядке рассыпали по полу все фигуры. В некотором смысле так оно и было. Впервые на памяти живущих части королевской армии вошли в пределы столицы, и это несомненно изменило баланс сил в пользу того, кому эти войска подчинялись.
Радикалы, монархисты и Центр раскололись на десяток с лишним противоборствующих группировок. Одни восхваляли Януса, другие желали немедля отправить делегацию, которая примет командование полком, дабы его не могли использовать против Генеральных штатов. Третьи возражали против таких необдуманных действий — впрочем, как и против любых действий, — опасаясь сердить Януса прежде, чем будет покончено с Орланко. Иные и вовсе твердили: перед тем как что–либо предпринять, необходимо наконец написать конституцию и прояснить положение королевы.
Мауриск то сидел молча, то кричал во все горло, успокаивая напуганных соратников и отбиваясь от все более абсурдных предложений. Наконец он убедил депутатов принять резолюцию в поддержку Януса и Первого колониального, где в общих чертах выражалась надежда, что сей доблестный полководец одолеет Орланко, но ничего определенного не говорилось о том, что случится после. Удовлетворившись этим компромиссом, Генеральные штаты наконец разошлись для вечернего отдыха.
Винтер наняла экипаж для поездки в Доки, но, перебравшись через Великий Мост, оказалась вынуждена оставить повозку и продолжить путь пешком. Улицы были полны народу, как будто марш Первого колониального послужил обывателям магическим знаком выйти из укрытий. Повсюду пылали факелы, взрослые болтали и смеялись, а ребятишки играли и восторженно вопили, радуясь нежданному празднику.
Пробираясь через толпу, Винтер узнала, что, помимо прибытия прежнего ее полка, для всеобщего ликования имелся и другой веский повод. Первый колониальный, пройдя с юга по Зеленому тракту, привел за собой солидный шлейф телег и фургонов. Все они принадлежали окрестным земледельцам и купцам, прежде из–за слухов о вооруженных стычках опасавшимся везти припасы в столицу. Теперь они примкнули к знакомым синим мундирам, очевидному свидетельству, что порядок в городе восстановлен, и последовали за полком, чтобы благополучно распродать свои товары. Дорога на север еще оставалась закрытой, но явление этого каравана помогло восполнить недостаток съестных припасов и снизить цены до более приемлемого уровня. Здесь были свежие овощи, бочонки ранних яблок, корзины с зерном и груды окороков, и весь город, казалось, был пропитан ароматом доходящего в печах хлеба.
Коммуна Джейн напоминала замок, с которого только что сняли осаду: входные двери распахнуты, внутрь и наружу текут нескончаемые потоки людей. Многие беженцы покидали дом в компании друзей и близких, и Винтер довелось увидеть пару весьма трогательных воссоединений семейств. У входа по–прежнему торчали несколько дюжих Кожанов и кое–кто из подопечных девушек Джейн, но теперь они не были вооружены до зубов.
Винтер прямиком направилась в огромную трапезную, безошибочно следуя за взрывами смеха и аппетитными запахами еды. Пиршество было в разгаре, и, войдя, она обнаружила, что там царит сущий хаос. Девчонок сюда набилось вдвое больше, чем мест за столами, а потому все стулья бесцеремонно оттащили подальше, чтобы не мешались. Пирующие хватали руками обильное угощение: громадные караваи хлеба, жареных цыплят, ветчину, жаркое, яблоки и ягоды в вазах. Никаких сложных рецептов, с легкой усмешкой отметила про себя Винтер. «Нелли старается вовсю».
Джейн восседала за главным столом, точь–в–точь король при средневековом дворе, окруженная своими верными помощницами. Она громко перешучивалась с девушками с соседних столов и шумно хохотала. Предпочтя не пробиваться через всю залу, Винтер проскользнула вдоль стены и отыскала стол в углу, еще не набитом до отказа веселящимися девчонками. Здесь обнаружился даже свободный стул. Она тут же уселась и откинулась на спинку, пожирая глазами Джейн, упиваясь буйной жизненной силой, которая звенела в безудержном хохоте подруги. Мимолетно Винтер отметила, что волосы Джейн отрастают, короткие огненно–рыжие пряди превращаются во встрепанную копну и та беспечно свисает на лоб, отчего лицо Джейн кажется гораздо моложе.
Никто не обращал на нее внимания, и это было как нельзя кстати. Она взяла себе яблоко и половину цыпленка, разрывала мясо руками и ела, облизывая жирные пальцы. За соседним столом что–то обсуждали, но Винтер почти не прислушивалась к разговору, пока не уловила знакомый голос.
…Джейн нам этого нипочем не позволит! — возражала Бекс.
— Да не нам!  — уточнила Молли. — Пойдут только старшие девочки.
А толку–то? — осведомилась Энди. — Я, между прочим, тоже хочу. Том Ловкач говорил, что пойдет, а ему всего пятнадцать. Он не смог поднять бочонок с водой, а я вот подняла и еще обогнала его, когда мы состязались в беге.
— Вальниху такие, как Том Ловкач, тоже ни к чему, — возразила Нел. — Он сам говорил, что ему нужны мужчины. «Всякий, кто способен удержать в руках мушкет» — вот так! Мальчишкам это не под силу, да и девочкам тоже.
— Спорим, я бы удержала! — откликнулась Энди. И Бекс хочет пойти. Я не говорила, что хочу, — поправила Бекс. — Я только сказала, что так надо. Никто не хочет  сражаться, но это наш долг, потому что мы граждане Вордана.
— А как думаете, Джейн пойдет? — вмешалась Молли. — Уж ее–то Вальних должен взять!
— Дураком будет, если не возьмет, — согласилась Энди. — И Джесс, и Нину, и любую из старших девчонок. Они же целый год дрались с откупщиками! Быть не может, чтобы они не одолели герцога Орланко.
— Другие солдаты ни за что на такое не согласятся! — чуть обиженно вставила Нел. — Говорила же я вам — женщин не берут в армию.
Почему это? — вопросила Энди.
— Да просто не положено, и все тут!
«Не положено. — Винтер покачала головой. — Такого ответа должно бы хватить кому угодно. И мне тоже».
По кругу пускали большие глиняные кружки с пивом — для всех, кто пожелает отхлебнуть. Винтер глотнула теплой водянистой влаги и передала дальше. Прибежала стайка девчонок, принесла еще съестного и убрала объедки. Жаркий воздух трапезной пах смесью стряпни и немытых тел, густо приправленной дымом факелов. Казалось бы, усидеть в этом удушливом чаду немыслимо, но Винтер чувствовала себя вполне уютно, как будто смех и запах укутывали ее, точно теплое одеяло в промозглую стылую ночь. Кто–то играл на скрипке — по правде сказать, паршиво.
— Можно с тобой поговорить?
Винтер подняла голову. У стола, ссутулясь и обхватив себя за плечи, стояла Абби. Лицо ее в свете факелов было бледно. Винтер до сих пор несколько тяготило ее общество, но удрать в битком набитой зале не получилось бы. Она натянуто улыбнулась и как можно безразличней пожала плечами:
— Валяй.
— Только не здесь. Там, где потише.
В последний раз глянув на Джейн, Винтер тяжело вздохнула и поднялась на ноги. Она за Абби пробралась через толпу и вышла в коридор. Абби нырнула в первую же открытую дверь, за которой оказалась спаленка на шесть мест — шесть тюфяков, расстеленных на полу. Сейчас все тюфяки пустовали, и свечи были погашены. Темноту отчасти рассеивал только отдаленный свет факелов, которые горели в главном зале.
— Что ты делала в трапезной? — осведомилась Абби.
— Пришла подкрепиться, — настороженно ответила Винтер. — Никто и не возражал.
— Я не о том, — пробормотала Абби и крепче обхватила себя руками. — Джейн ждала тебя весь вечер. Почему ты не пошла прямиком к ней?
— У нее был такой счастливый вид. Не хотелось мешать.
— По–настоящему счастлива она, только когда ты рядом. — Абби вздохнула. — Порой я не уверена, что ты понимаешь, как много для нее значишь.
— Я понимаю, — сказала Винтер. «По крайней мере, мне так кажется». — Абби, что случилось?
— Мой отец куда–то пропал, — призналась Абби. — Дома его нет. Может, после того как королева сдалась депутатам, он покинул город или укрылся у друзей, но… я не знаю, что с ним.
— Если беспокоишься о нем, разыщи капитана Д’Ивуара, — посоветовала Винтер. — Быть может, он знает, где его искать.
Абби кивнула. В темноте она казалась смутным силуэтом, и ее глаз не было видно.
— Но я не могу уйти отсюда, — сказала девушка. — Просто не могу. Я должна присматривать за Джейн.
— Ты должна больше полагаться на нее, — поправила Винтер. — Уж кто–кто, а Джейн способна о себе позаботиться.
— Ты же видела ее в тот  день, — тихо проговорила Абби. — Джейн способна позаботиться о себе.  Беда в том, что она стремится заботиться и обо всех остальных.
— Знаю. — Винтер покачала головой. — Я присмотрю за ней.
— Ты не дашь ей совершить какую–нибудь…
— Глупость?
Абби едва слышно хихикнула.
— Постараюсь, — заверила Винтер. — Отправляйся искать — или лучше наконец–то поспи как следует. Я видела твоего отца только мельком, но мне кажется, он тоже вполне сумеет о себе позаботиться.
— Спасибо тебе, — сказала Абби. — И спасибо, что помогаешь Джейн. Я не знаю, что именно сделали вы обе, но все это…
Винтер предостерегающе вскинула руки.
— Я всего лишь кое–что посоветовала. Все остальное сделали Джейн и Янус.
Абби устало кивнула. И направилась было к двери, ио тут же остановилась.
— Что будет, если мы победим?
— То есть?
— Предположим, Вальних побьет Орланко. Что случится с Джейн, со всеми нами?
— Почему непременно что–то должно случиться?
— Не знаю, — ответила Абби. — Мне просто кажется, что после этого наша жизнь уже не станет прежней. Вот ты, например, что думаешь делать?
Винтер неловко пожала плечами. «Будь я проклята, если сама знаю».
— Об этом, — сказала она вслух, — я поразмыслю, когда придет время. Абби мгновение молча смотрела на нее, и крохотные блики света отражались в ее глазах. Затем она так же молча вышла, оставив Винтер одну в темноте.
У Винтер не было ни малейшего желания прокладывать себе путь в разудалой толпе девиц, веселящихся в зале, но она помнила, что работавшие на кухне девушки выносили новые блюда из двери, что располагалась как раз позади места Джейн. Она двинулась на поиски кухни и в конце концов обнаружила ее по отчетливому бряканью посуды. Там полдюжины девчонок дружно хихикали над откупоренной бутылью вина. Когда Вин гер вошла, те разом оглянулись, но она не обратила на них внимания. И, найдя то, что искала, легонько приотворила дверь.
Неумелую скрипачку уже сменила такая же неумелая дудочница; судя по звуку, инструмент она смастерила собственными руками. Пирующие хлопали в такт, и Винтер, шагнув вперед, увидела, что несколько девушек во главе с Крис забрались на столы и принялись плясать, беззаботно роняя на пол то подвернувшуюся под ноги вазу с ягодами, то жареного цыпленка. Джейн стояла между Беккой и Винн и хлопала так же громко, как остальные, а когда Крис оступилась иа самом краю стола и свалилась прямо в спасительные руки подруг, сложилась пополам от хохота.
Винтер подошла вплотную и тронула ее за плечо. Джейн оглянулась — и порывисто развернулась к ней, расплываясь в безумной чарующей улыбке.
— Винтер! Ты когда же это пришла?
— Только что, — ответила она; другие девушки с любопытством начали оборачиваться, и она крепко ухватила Джейн за руку. — Пойдем.

* * *

Закон природы — тот, о котором Винтер раньше понятия не имела, но теперь непроизвольно ощутила на собственной шкуре, — гласит, что чем уютней любовники устроятся, тесно сплетясь, под взмокшей от пота простыней, тем вернее одному из них рано или поздно понадобится посетить отхожее место. Винтер терпела долго, насколько хватило сил, но в конце концов ей пришлось сползти с обширного ложа и, шлепая босыми ногами по стылому полу, при свете луны направиться к искомому.
Вернувшись, она увидела, что Джейн сбросила с себя простыню и лежит на спине, закинув руки за голову. В игре лунного света и теней нагота ее была восхитительна, и Винтер па мгновение замерла в изножье кровати, откровенно любуясь.
Джейн склонила голову к плечу:
— Что–то не так?
Винтер забралась к ней и, тесно прижавшись, вытянулась рядом. Джейн обвила рукой ее плечи, притянула к себе для поцелуя, и опа закрыла глаза — но Джейн почти сразу отстранилась.
— И все–таки что–то не так, — сказала она. — Винтер, пожалуйста, не молчи! В чем дело?
Тугой комок, лишь недавно рассеявшийся, с новой силой сдавил горло. Винтер с трудом сглотнула.
— Ты же наверняка знаешь… что произошло сегодня утром на Триумфальной площади?
— Конечно, знаю, — отозвалась Джейн. — Все только об этом и говорят. Вальних призвал добровольцев, а потом явился Первый колониальный полк…
Она осеклась. Винтер крепко зажмурилась, словно ожидая удара.
— Так ты вернешься в полк? — тихо спросила Джейн.
Винтер кивнула, уткнувшись лицом в ее плечо. В глазах защипало от слез.
— Знаешь, — произнесла Джейн, — тебе вовсе незачем возвращаться. Что бы там ни говорил Вальних. Ты можешь остаться здесь, со мной.
— Дело не только в Вальнихе.
На миг ей безумно захотелось рассказать об Инферниворе и обо всем, что произошло в Хандаре, но Винтер тотчас подавила этот порыв. «Она, чего доброго, решит, что я спятила».
— Там, в полку, мои друзья. Больше, чем друзья. Моя седьмая рота… Я в ответе за этих людей, прибавила она и наконец открыла глаза. — Ты должна понимать, что это значит.
Наступило долгое молчание.
— Да, — сказала Джейн. — Думаю, что да. Понимаю. Только… что будет потом? Если мы победим, ты вернешься сюда?
— Не знаю.
— Ты должна вернуться! — Джейн села, сверху вниз глядя на Винтер. Голос ее дрожал от смятения, близкого к панике. — Понимаешь? Должна! Один раз я тебя уже потеряла, и клянусь всеми святыми, мать их за ногу, я этого никогда больше не допущу! Пожалуйста, обещай, что вернешься!
— Я не знаю!  Винтер едва удержалась, чтобы не свернуться клубком. — Не знаю, что со мной будет. Черт, да меня могут убить или…
— Не говори так! Не надо! Если с тобой что–то случится, я… я не перенесу. Я даже не представляю, что сделаю, если…
— Извини, — пробормотала Винтер, не зная, что еще здесь можно сказать. Вечно ты извиняешься! — Джейн попыталась усмехнуться, но даже в неверном лунном свете видно было, что усмешка вышла натянутая. — Тебе никогда не приходило в голову, что проще не делать того, за что потом надо извиняться?
— Я не… — Винтер помотала головой. — У меня нет выбора.
Да конечно же есть, черт бы тебя подрал! У всех есть выбор. Ты можешь остаться здесь, а если Вальних явится за тобой, мы дадим ему мушкетом под зад и прогоним ко всем чертям. Если кто–то попытается забрать тебя, я…
— Ты же знаешь, что это не так. Я в ответе за этих людей. Они…
— А как же я?
— Джейн! — Слезы все же прорвались, как ни старалась Винтер их удержать. — Не говори так, прошу тебя. Не надо.
Джейн, зарычав, скатилась с кровати. Винтер слышала, как она, скрипя половицами, прошла в дальний конец спальни. Потом раздался плеск воды в тазике, а следом — звон разбитого фаянса.
Винтер перекатилась на живот и уткнулась заплаканным лицом в подушку. Простыни под ней еще сохраняли тепло Джейн.
Время шло незаметно. Винтер все так лежала ничком, прижавшись к мокрой от слез подушке. Должно быть, в конце концов она задремала, потому что не слышала скрипа половиц, возвестившего о возвращении Джейн, и только почувствовала легкое прикосновение пальца, которым тронули ее талию, а затем щекотно провели вверх по спине.
— Ничего не говори, — предостерегла Джейн. Присела рядом, и кровать покорно скрипнула под ее тяжестью. — Теперь моя очередь извиняться.
— Я не хотела, чтобы так вышло, — попыталась выговорить Винтер.
— Ни словечка не поняла, — заявила Джейн. — Ты беседуешь с подушкой.
Винтер перевернулась на спину.
— Я не…
На сей раз ей тоже не удалось ничего объяснить, поскольку пальцы Джейн, скользнув между ее бедер, проделали нечто коварное, но безусловно приятное. Винтер невольно вскрикнула, и Джейн рассмеялась.
— Не бойся, — сказала она. — Я все уладила. — И добавила, плутовски ухмыльнувшись: — Только, надеюсь, ты не собиралась еще поспать.

* * *

На самом деле Винтер все же удалось поспать, причем гораздо лучше, чем она заслуживала. Солнце было уже высоко, когда она открыла глаза и блаженно потянулась, наслаждаясь приятной истомой во всем теле и непривычным прикосновением простыней к обнаженному телу. Джейн в кровати уже не было. Издалека доносились побрякивание посуды и девичий гомон — должно быть, в трапезной накрывали завтрак. Джейн, скорее всего, уже там, сидит во главе стола.
«Если мы победим…»
Винтер помотала головой. Она и вправду ничего  не знает. Янус говорил, что Черные священники станут охотиться за ней, потому что она носит в себе демона.
«Но ведь если Орланко побьют, у Черных не останется союзников в городе. Буду ли я тогда нужна Янусу?»
Она села, выбралась из кровати и обнаружила, что на столике дожидается тазик с чистой водой — взамен того, который Джейн разнесла вдребезги прошлой ночью. Там же лежала грудой одежда Винтер. Она поплескала водой в лицо, чтобы смыть остатки сна, затем натянула вчерашний помятый и пропотевший костюм, невольно поморщившись, прежде чем застегнуть пуговицы.
«До чего же у нас короткая память».
В Хандаре Винтер месяцами носила один и тот же мундир, порой неделями не меняла исподнее и почитала за счастье разжиться водой для питья — не то что умывания. «Разбаловала меня городская жизнь». Она провела растопыренными пальцами по волосам, тряхнула головой и направилась вниз — поглядеть, не осталось ли что от завтрака.
По пути Винтер заметила пару бесцельно слонявшихся девчонок. Увидев ее, обе опрометью рванули вперед и мгновенно скрылись. Кроме них, в коридорах не было ни души, и Винтер, подойдя ближе к трапезной, недоуменно сдвинула брови.
«Барабанная дробь? Что там, черт возьми, происходит?»
Она распахнула дверь и увидела, что все столы, прямо с остатками вчерашнего пиршества, оттащили к стенам, очистив середину трапезной. На освободившемся месте почти ровными шеренгами выстроились девчонки Джейн. Примерно две сотни, на глаз прикинула она, колонной в десять рядов, и в конце — девушка постарше с детским барабаном. Заметив Винтер, она отбила незамысловатую дробь, и вся колонна, став навытяжку, дружно откозыряла. Они явно уже отрабатывали это действие, и, хотя до уставной четкости им было далеко, Винтер не могла не признать, что недотепы из Патриотической гвардии девичьему строю не годятся в подметки.
Сбоку стояла Джейн, ухмыляясь так, что Винтер при виде этой ухмылки стало не по себе.
Что, хороши? — осведомилась Джейн, видя, что у подруги отвисла челюсть. — Я решила, что нам стоит немного поупражняться, прежде чем двинуться на Триумфальную.
Что?! — Винтер помотала головой. — Во имя Кариса, что ты затеяла?
— Мы хотим записаться в добровольцы. — Джейн оглянулась через плечо. — Верно?
— Так точно, сэр!  — звонким хором откликнулись девушки. Они явно практиковались и в этом.
— Вы хотите записаться в добровольцы,  — огорошенно повторила Винтер.
— Чтобы сражаться, — терпеливо пояснила Джейн. — Вальних сказал, ему пригодится всякий, кто способен удержать в руках мушкет. Вот я и подумала: почему бы не мы?
Винтер в несколько шагов одолела разделявшее их пространство, схватила Джейн за руку и без единого слова поволокла к выходу. Та не особо сопротивлялась и только на ходу крикнула через плечо:
— Крис! Повтори с ними приветствие!
Едва дверь за ними захлопнулась, Винтер придавила Джейн к стене и прямо взглянула ей в глаза:
— Ты что, окончательно спятила?
Джейн, все еще ухмыляясь, покачала головой:
— Не думаю.
Зачем ты подбила девчонок на это сумасбродство? — свирепо спросила Винтер. — Если это шутка, то…
— Это не шутка, — перебила Джейн.
— Так ты в самом деле хочешь повести их в бой?  Многим впору еще в куклы играть, а ты думаешь всучить им мушкеты?  — Винтер отступила на шаг и покачала головой. — По–моему, ты и впрямь чокнулась.
— Ясное дело, не все они станут драться. — Джейн расправила блузку и отряхнула с себя пылинки. — Точно так же, как у Кожанов. Но и те, что помладше, тоже могут чем–нибудь пригодиться.
— Ты и вправду не шутишь… — Винтер глубоко вздохнула. Боже Всевышний, как ее вразумить?
— Не понимаю, что тебя так смущает. Мы не один год дрались с откупщиками Орланко.
— Нашла с чем сравнить! Стычки в переулках — это одно, но здесь против вас будут регулярные войска. Ты не представляешь, что такое настоящее сражение.
— Но ты  же сражалась, верно? Чем они хуже?
Винтер запнулась, на время обезоруженная этим доводом.
Джейн скрестила руки на груди.
— И потом, ваш полковник, насколько я знаю, берет всякого, кто желает драться. Может, мои девчонки и не настоящие солдаты, но они дадут сто очков вперед многим парням, которые уже собрались в ополчение.
— Но… — Винтер стиснула зубы. — Дело во мне, так? Ты просто не хочешь со мной расставаться.
— Так вначале и было, но…
— Неужели? Мне все равно, что там у тебя на душе, но посылать на убой две сотни человек только ради того, чтобы быть рядом со мной, — это подло, Джейн, подло!
— Я сказала — вначале! — Джейн глубоко вдохнула. — Послушай. Прошлой ночью я подумала: если Винтер сбежала и записалась в армию, отчего бы мне не поступить так же? Просто пойду за ней и буду присматривать, чтобы ничего не случилось. Я поднялась пораньше — уладить, как тут будут справляться без меня, хотя бы первые дни. Но когда я спустилась вниз, Крис сообщила, что четверо девчонок только что пытались тайком выбраться из дома, потому что, видите ли, тоже решили сбежать в солдаты.
— По мне, ты должна была пресечь это на корню, — процедила Винтер.
— Я и собиралась, — кивнула Джейн. — Но потом поняла: негоже запрещать им то, что задумала сделать сама. Так ведь? А к тому времени уже во всем доме были в курсе, что случилось, и другие девчонки признались, что помышляют о том же. Понимаешь, Винтер, они хотят помочь.  Они ненавидят откупщиков, ненавидят Орланко — и хотят защищать этот город.
— Значит, у них каша в голове. И притом они не представляют, что такое солдатская служба.
А те мужчины, которые идут в добровольцы, представляют? И тебя не смущает, что мушкеты выдадут любому подмастерью мясника или ученику рыбника — но только не нам?
— Это… — Винтер осеклась. Она хотела сказать «совсем другое дело» но ведь это не так?
Она вспомнила, как тогда, в Форте Доблести, разглядывала новобранцев и думала о том, какие они молоденькие.  Зеленые юнцы, завлеченные на службу щедрыми посулами сержантов–вербовщиков и отправленные по воле начальства через море, чтобы драться с людьми, о которых они и слыхом не слыхивали. Эти девчонки — эти люди — всего лишь хотят защищать свой дом.
— Я не знаю, — призналась она.
— Я тоже. Но я и не решила, что одного этого достаточно, чтобы пресечь их желание на корню.
Винтер понизила голос:
— Даже если кто–то из них не вернется назад? А ведь так и будет, поверь. Даже если мы победим.
— Думаешь, они этого не понимают? — Джейн покачала головой. — Может, для тебя наши здешние войны всего лишь «стычки в переулках», но, знаешь ли, откупщики и их наемники дерутся не подушками. Все, кто сейчас марширует там, в трапезной, не понаслышке знают, что такое потерять своих близких.
— Но… — начала Винтер и смолкла, до сих пор не веря, что вот–вот даст себя уговорить. — Послушай. Если я и соглашусь с тобой, Янус ни за что такого не позволит. Выдать всю  эту ораву за парней у нас в жизни не выйдет. Даже тебя одну, — она глянула на грудь Джейн и слегка покраснела, — спрятать будет непросто. Если мы приведем целую толпу переодетых девчонок, рано или поздно кого–нибудь из них раскроют.
— Ты права, — сказала Джейн.
— Значит, ты согласна, что у вас ничего не получится?
— Я согласна, что нам ни к чему выдавать себя за мужчин.
То есть… что ты предлагаешь? Привести к полковнику две сотни девиц и объявить, что вы хотите записаться в добровольцы?
— Именно, — кивнула Джейн.
— Янус решит, что ты чокнулась.
— Меня и так уже зовут Чокнутой Джейн.
— Но он нипочем не согласится!
— Может, и согласится… если его попросишь ты. 

* * *

Часом позже, переходя по мосту Святого Валлакса на Северный берег, Винтер все так же с трудом могла поверить, что в это ввязалась.
— И не забудь наш уговор, — на ходу, понизив голос, бросила она Джейн. — Если Янус скажет «нет», на том все и закончится. Для всех вас. 
— Да, я помню, — отозвалась Джейн.
И оглянулась через плечо:
— Джесс! Не давай им сбавлять шаг!
Девушки вышли в путь колонной и поначалу даже старались идти в ногу, но уже в конце первой улицы превратились в нестройную толпу. Они прошли через Остров, словно компания заезжих зевак, пересмеиваясь и оживленно тыча пальцами в роскошные дома. Большинство впервые в жизни покинуло Южный берег, и центральная часть города была для них внове, как для уроженцев провинции, хоть они и жили всего в паре миль отсюда.
Помощницы Джейн следили за тем, чтобы девушки шагали бодро и не разбредались. И все же необычная колонна привлекала всеобщее внимание: прохожие беззастенчиво на них глазели, а то и кричали вслед.
Иные выкрики были откровенно непристойными, и им с готовностью отвечали в том же духе, но в основном местные жители просто хотели узнать, куда это они направляются. Всякий раз, как задавали такой вопрос, кто–нибудь из девушек звонко кричал: «Мы хотим записаться в армию!» — и прохожие покатывались от смеха.
Когда колонна пересекла Мостовую улицу, Винтер почти сразу распознала Двойные башенки — по своеобразным очертаниям особняка и взводу миерантаев, который стоял на часах у входа. При виде девичьего войска двое солдат быстрым шагом направились навстречу колонне, и тут возникла щекотливая ситуация. Винтер не хотела — по крайней мере, здесь и сейчас — называться своим мужским именем, но сержант миерантаев точно так же не был склонен пропускать колонну во двор. Наконец Джейн убедила стражу послать кого–нибудь к Янусу и сказать, что пришли Винтер Бэйли и Чокнутая Джейн. Ответ был получен через пару минут. Миерантаи провели девушек на лужайку заднего двора, а Винтер и ее спутницу направили в дом.
— Послушай, — прошептала Джейн, когда они пересекли изысканно обставленный вестибюль и двинулись вверх по главной лестнице, — твой полковник знает, кто ты на самом деле, верно?
Винтер кивнула.
— Он знает всё. Именно всё, так что даже не пытайся ему лгать.
На миг она ощутила угрызения совести. Она рассказала Джейн о своей службе в армии, но умолчала о том, что изначально ей поручили шпионить за Кожанами. Это ничего не значит, строго оборвала себя Винтер, ведь она, по сути, и не шпионила ни за кем, даже не посылала донесений.
— Он, должно быть, та еще штучка, — заметила Джейн пренебрежительным тоном. — Весь город от него будто спятил.
— Он просто… словом, сама увидишь.
Они подошли к обшитой дубовыми панелями двери кабинета. Здесь тоже стоял часовой. Он обменялся приветствиями с солдатом, который сопровождал Винтер и Джейн, а затем деликатно постучал.
— Кто там? — отозвался Янус.
— Пришли две… э-э… молодые особы, сэр, — сообщил сержант со скрипучим выговором уроженца гор. Те самые, о которых я докладывал. Вы хотели их видеть, сэр.
— Да, конечно. Впустите.
Миерантай распахнул дверь. Кабинет был обставлен продуманно, однако им явно пользовались редко. Вдоль стен протянулись книжные полки, заполненные томами, строго расставленными по цвету переплета. Перед окном стоял письменный стол, совершенно пустой, если не считать чернильницы. Посреди комнаты располагался обычный большой стол, и на нем Янус расстелил две карты: большую, подробную — города Вордана и другую, помельче — города и окрестностей. Когда Винтер и Джейн вошли, он как раз смотрел на карты, делая пометки на клочке бумаги и время от времени берясь за стальной циркуль, чтобы измерить расстояние.
Винтер плотно прикрыла за ними дверь, вытянулась по стойке смирно и откозыряла. Янус поднял голову.
— Лейтенант Игернгласс, рад снова вас видеть, — проговорил он и аккуратно отложил ручку так, чтобы не капнуть чернилами на карты. Полагаю, именно вас я должен поблагодарить за недавние события в Генеральных штатах?
Винтер почувствовала, что невольно краснеет.
— Никак нет, сэр. Во всяком случае, не только меня.
Она жестом пригласила Джейн выйти вперед:
— Это Джейн Верити, — «как ты и сам знаешь», — также известная в городе как Чокнутая Джейн. Она оказала нам неоценимую помощь.
— О, разумеется. Благодарю и вас, мисс Верити. Насколько понимаю, вы хотите о чем–то со мной поговорить.
Он кивком указал на окно, озорно блеснув серыми глазами:
По всей видимости, этот разговор имеет отношение к тем барышням, которые сейчас уничтожают садик позади моего дома.
Винтер моргнула.
— Прошу прощения, сэр!
Не стоит беспокоиться. Устроив здесь штаб–квартиру, мы были готовы к тому, что весь двор подвергнется солдатскому нашествию, да и саду несдобровать. Уж лучше пусть цветы сорвут, чем втопчут в грязь. Так зачем же вы привели ко мне этих юных дам?
— Они хотят пойти добровольцами, сэр. — Винтер глубоко вздохнула. — Это люди Джейн. Кожаны.
«Та самая шайка, куда ты приказал мне „внедриться"».
— Понимаю. — Янус улыбнулся. — Что ж, уверен, мы сможем найти для них дело. Скажем, в лазаретах или в обозе…
Никак нет, сэр! — перебила Джейн. — Мы хотим драться.
Улыбка на губах полковника медленно увяла. Он посмотрел на Джейн, затем на Винтер, и та невольно съежилась под ледяным взглядом этих серых выпуклых глаз. Потом Янус повернулся к ним спиной и отошел к окну. Он смотрел наружу и долго, очень долго молчал.
— Мы еще до вашего приезда воевали с откупщиками Орланко! — нервно выпалила Джейн, стремясь заполнить эту тишину. — Кое–кто из моих девчонок умеет даже обращаться с мушкетом! Мы стояли за себя в Доках с тех пор, как…
— У меня есть три условия, — перебил Янус, поворачиваясь от окна.
— Что?! — выдохнула Джейн.
— Что?!  — повторила Винтер.
— Первое. Всех ваших людей, после краткого обучения, проверит их командир. Те, кого он сочтет недостаточно сильными, чтобы должным образом применять оружие, или непригодными для стрелковой цепи, — вернутся домой без малейших возражений.
— Идет, — сказала Джейн. — Если вы обещаете, что этот ваш командир будет судить по справедливости.
Янус кивнул.
Второе: вы станете отдельной частью, и в лагере, и на поле боя. Вы будете в ответе за то, чтобы ваши люди не смешивались с другими частями, и за то, чтобы солдаты других частей не проникали к вам. — Он помедлил. — Я не потерплю, если часть под моим командованием прославится как бордель. Понятно?
— Бордель?! — Джейн оскалилась, точно хищный зверь. — Да знаете ли вы, что нам довелось пережить в Доках?..
— Не знаю, — отрезал Янус. — В сущности, я и о вас  ничего не знаю, кроме того, что рассказала лейтенант Игернгласс. Ее рекомендация дорогого стоит — вот почему я готов согласиться на этот… эксперимент. По этой причине — и еще потому, что нам ценна будет каждая пара рук.
Он пожал плечами:
По сути, это условие выдвинуто прежде всего ради вашей же безопасности. Каковы бы ни были нравственные качества ваших барышень, наверняка найдутся те, кто сочтет, что они присоединились к войску именно для оказания подобных услуг. И кто–нибудь пожелает силой взять то, чего не предлагают по доброй воле. Вместе вам проще уберечься, но будьте готовы расставлять караулы и зорко охранять лагерь.
Лицо Джейн по–прежнему было мрачно, но она медленно кивнула:
— Понимаю.
Вас будут дразнить. Высмеивать. Когда станет ясно, что вы твердо намерены довести дело до конца, вас будут оскорблять, поливать бранью, донимать со всех сторон. Вы понимаете, что это будет означать? Для всех вас?
— Да. — Джейн вскинула голову, стойко встретив пронизывающий взгляд Януса.
— Ни один бой не обходится без потерь. В ваших «девчонок» будут стрелять. Одни погибнут. Другие доберутся до лазарета и под медицинской пилой лишатся руки или ноги.
Точно так же, как те парни, которых вы собираете в ополчение.
— Кто–то может угодить в руки врага, — безжалостно продолжал Янус. — И я сомневаюсь, что за ними будет признан статус военнопленного, утвержденный правилами цивилизованной войны.
— Я понимаю, — сквозь зубы процедила Джейн. — Мы все это понимаем. Каково третье условие?
— Вы будете заместителем командира части — одного из моих офицеров.
— И кто это?
Янус улыбнулся — мельком, почти незаметно.
— Лейтенант Винтер Игернгласс.
— Погодите! — воскликнула Винтер. — Да погодите же!
Джейн медленно ухмыльнулась.
— Думаю, нам это подходит.
— Сэр! — повысила голос Винтер. — Как же седьмая рота? Что станет с моими людьми?
— Капитан Варус, — сказал полковник, — произвел необходимые назначения, чтобы перед возвращением домой заполнить бреши в офицерском составе Первого колониального полка. Седьмой ротой первого батальона командует новый лейтенант. Джон Марш, если не ошибаюсь.
— Но я… вы… — У Винтер перехватило горло. — Сэр, это… мои люди. Я… отвечаю за них.
Лицо Януса смягчилось.
— Понимаю, лейтенант. Когда чрезвычайное положение будет позади, я займусь этим делом и постараюсь вам помочь. Однако сейчас с точки зрения дисциплины солдатам лучше идти в бой под командованием офицеров, которым они подчинялись в последние три месяца, — а команде мисс Верити требуется ваше внимание.
Я… — Винтер помотала головой и стиснула кулаки. — И чье же внимание, сэр? Лейтенанта Игернгласса или Винтер Бэйли?
— Первого. Мы должны наглядно показать, что частью командует офицер Первого колониального. — Янус помолчал. — Полагаю, большинству подруг мисс Верити известно, кто вы на самом деле?
— Да, — сказала Винтер. «Что бы это ни означало».
В таком случае советую вам внушить им крайнюю необходимость держать язык за зубами. Если эксперимент увенчается успехом, вероятно, со временем вы сможете отказаться от этого маскарада — но до тех пор…
— Они умеют хранить тайны, — вмешалась Джейн. И добавила: — Сэр. Превосходно. — Янус посмотрел на нее и снова перевел взгляд на Винтер. — Это все?
Джейн быстро глянула на подругу.
— Думаю… да.
— Мне нужно поговорить с полковником, — сказала Винтер. — С глазу на глаз. Пожалуйста.
— Само собой. Я подожду снаружи.
Дверь открылась и снова закрылась с едва слышным щелчком. Янус терпеливо ждал. Винтер сделала глубокий вдох.
— Мне нужно знать, — проговорила она. — Вы послали меня к Джейн.
— Да, — сказал Янус. — Я, разумеется, не был абсолютно уверен, что она и есть та подруга, о которой вы говорили, но вероятность была весьма высока.
— А потом… случилось то, что случилось. Джейн взяла штурмом Вендр. Я стала депутатом Генеральных штатов. И помогла вам выбраться из тюрьмы… — Винтер помедлила. — Вы затем и отправили меня к Кожанам? Чтобы я сделала это и многое другое?
— Другими словами — знал ли я, что произойдет? — Янус тихо засмеялся. — Ах, лейтенант! Вы не представляете, как легко обрести репутацию гения, просто приписав себе то, что уже свершилось.
— Но… если вы ничего этого не знали… тогда почему…
— Вы играете в шахматы?
Винтер опешила.
— Так себе.
— Как игра они меня никогда не привлекали, — проговорил Янус, однако как метафора могут быть полезны. В шахматах, играя с сильным противником, невозможно составить надежный план. Хороший игрок не станет утверждать, будто он предвидит, что произойдет, и двигает фигуры сообразно своему предвидению. Скорее, он ставит свои фигуры на те клетки, где они вернее всего  помогут ему выиграть, независимо от того, как будет действовать противник.
— Значит, я пешка в вашей игре?
— Вы солдат под моим началом. Ценный агент. Я предположил, что внедрить вас в близкое окружение Чокнутой Джейн, небезызвестного главаря портовой банды, может быть куда эффективнее, чем, скажем, держать при дворе. Как выяснилось, я был прав, и Джейн оказалась центральной фигурой событий. Но могу ли я сказать, будто знал, что произойдет? Нет, не могу, как бы сильно этого ни желал.
— Понимаю. — Винтер медленно, протяжно выдохнула. Я хотела поблагодарить вас. За то, что… сдержали слово и нашли Джейн.
— Конечно.
— А Черные священники? Дантона убил один из них. Думаю, вместе с полком прибыли из Хандара скрижали с Именами, но…
— Всему свое время, лейтенант, — перебил Янус. — Прямо сейчас наш главный враг — Орланко. Как только с ним будет покончено… поглядим.

Глава двадцать вторая

Маркус

— Фиц! — воскликнул Маркус, крепко пожимая руку своего бывшего лейтенанта. — До чего же я рад тебя видеть! Вторая нашивка тебе к лицу.
— Благодарю, сэр, — отозвался Фиц. Его синий мундир выглядел, как всегда, безупречно, и две серебряные нашивки, обозначавшие капитанский чин, сверкали так, что больно глазам. — Назначение, само собой, временное, пока оно не утверждено министерством.
Маркус рассмеялся.
— Если мы победим, вряд ли его откажутся утвердить. Если же проиграем…
— И я так же считаю, сэр.
— Знаешь, ты теперь совсем не обязан именовать меня «сэр».
Фиц почти уязвленно глянул на него.
— Ни в коем случае, сэр! Старшинство по–прежнему за вами.
«Ну и ладно. По крайней мере, хоть что–то в этом мире остается неизменным».
— Ты приехал повидаться с полковником?
— Точней говоря, заехал за ним.
Разговор шел перед парадным входом Двойных башенок, и Фиц указал на двуконный экипаж, который стоял на подъездной аллее:
Полковник собирался посетить Триумфальную площадь, где мы проводим публичные занятия. Полагаю, он захочет, чтобы вы к нему присоединились.
— Рад это слышать. — Маркус почти неосознанно провел пальцами по подолу кителя. — Все–таки немного странно жить в доме, где королева спускается к завтраку в халате.
— Могу представить, сэр.
Наступила долгая пауза, и Маркус отчего–то ощутил неловкость. Два года провел он бок о бок с Фицем, и за это время присутствие лейтенанта стало естественной частью его жизни. Ему даже не приходилось отдавать приказы — Фин предвосхищал их и с непринужденной легкостью исполнял то, что требовалось исполнить.
Теперь же Маркус не знал, как себя держать. Фиц — капитан первого батальона, которым прежде командовал он сам. Можно не сомневаться, что бывший лейтенант с блеском исполняет свои обязанности; загвоздка в неопределенном положении самого Маркуса. Должности как таковой у него нет — кроме того, что он остался капитаном уже расформированной жандармерии, да еще выполняет различные поручения Януса. В былые дни он забросал бы Фица вопросами о состоянии батальона и о том, как идет подготовка к кампании, но сейчас подобные расспросы смахивали бы на ущемление прав командира части.
Фиц нахмурился. Вначале Маркус решил, что его собеседник испытывает ту же неловкость, но затем услышал:
— Сэр, мне крайне неприятно приносить дурные вести, но я не могу оставлять вас в неведении.
— Дурные вести?
Фиц сдержанно кивнул.
— Речь идет о мисс Алхундт. Мне известно, что вы с ней были… близки.
Вот как. — Маркус судорожно сглотнул. Во рту вдруг пересохло. — И что же?
— Она скончалась во время плавания, — сказал Фиц. — Мне очень жаль, сэр. Доктора делали все, что могли, но в конце им даже не удавалось напоить ее. Нам пришлось похоронить ее в море.
Маркус отрешенно кивнул. Он даже не знал, следует ли ему горевать или же, напротив, вздохнуть с облегчением. Он ясно помнил Джен в древнем храме, помнил, как ее смертоносные чары с треском разрывали воздух и превращали камни в крошево, как насмехалась она над их недолгой близостью. И все–таки в памяти Маркуса была и другая Джен — та, что пришла в его палатку и тесней прижималась к нему, чтобы вдвоем уместиться на узкой походной койке, подбородком утыкалась ему в плечо и медленным дыханием щекотала ухо. В этой Джен были тихая кротость и беззащитность, которые он никак не мог увязать со злобной тварью, бесновавшейся в храме.
Где же была настоящая Джен и где — маска? Теперь, наверное, он этого никогда уже не узнает.
— Спасибо, что рассказал, — наконец выдавил Маркус.
— Мне очень жаль, — повторил Фиц. — Я подумал, что вы предпочли бы узнать об этом сразу, а не много позже.
— Все верно. — Маркус сделал глубокий вдох, преодолевая комок, сдавивший горло. — Как поживают остальные?
— Неплохо, сэр. Парочка рядовых свалилась с лихорадкой, и мы были вынуждены оставить их в Вайене, но в целом плавание прошло без происшествий. — Фиц состроил выразительную гримасу. — Правда, люди были не слишком довольны тем, что пришлось еще неделю торчать на борту.
— Еще неделю? Что ты имеешь в виду?
Мы причалили в Омсе, вниз по реке, неделю назад. Согласно указаниям полковника, мы должны были оставаться там и ждать его сигнала, а уж тогда как можно быстрее прибыть по Зеленому тракту в город.
— И вы отменно справились с делом, капитан, — заметил Вальних, распахнув входную дверь. За ним, с винтовками на плече, следовали два миерантая. — Я не хотел вводить полк в город, не зная, как будет воспринято его появление, — пояснил Янус, обращаясь к Д’Ивуару. — Поэтому оставил указания задержаться в Омсе и ждать моего приказа. Оно и к лучшему. Кто знает, как повели бы себя Генеральные штаты, если бы в столице внезапно объявился армейский полк.
— Действительно — кто знает? — пробормотал Маркус, припомнив, как после освобождения полковник тут же разослал во все стороны конных нарочных. «Хотел бы я знать, чего еще он ждал».
— Едем? — осведомился Янус. — День предстоит хлопотный. Сегодня утром прибыли посланцы герцога.
Посланцы? — отозвался капитан, когда они направились к экипажу. — И каково же послание?
Его светлость требует нашей капитуляции. Что же еще? Разгромив отряд Педдока, Орланко заключил, что мы остались беззащитны. Его делегаты были чрезвычайно поражены, узнав о прибытии в город Первого колониального полка.
— Надеюсь, это известие заставит его задуматься.
— И хорошо бы надолго, — подхватил Янус. — Время — вот что необходимо нам, как воздух. Боюсь только, что герцог это тоже понимает.
— Что вы с ними сделали, сэр? — спросил Фиц. — Я имею в виду посланцев Орланко. Они, насколько понимаю, хотели начать переговоры?
Полагаю, именно этим они сию минуту и заняты. — Янус блеснул знаменитой беглой улыбкой. — Я сказал, что мне поручена только оборона города, но никак не ведение переговоров и что им следует все обсудить с депутатами Генеральных штатов. Когда я видел посланцев в последний раз, они направлялись к Кафедральному собору.
Маркус отрывисто хохотнул.
— Это займет их на пару дней, не меньше.
Что, если депутаты согласятся капитулировать? — спросил Фиц.
— Депутаты, — сказал Маркус, — ни в чем не способны прийти к согласию.
— И таким образом мы получим краткую передышку, — добавил Янус, открывая дверцу экипажа. — Давайте глянем, как мы сможем ею воспользоваться.

* * *

— Но ведь это, конечно же, не все наши новобранцы, — заметил Маркус, глядя на упражнявшихся рекрутов.
— Безусловно, сэр, — подтвердил Фиц. — Основной лагерь мы расположили в Онлее. В дворцовых садах много места для занятий, да и добровольцев лучше убрать из города, чтобы не шатались по ночам. Однако полковник потребовал отправлять роту или две упражняться здесь, на Триумфальной, чтобы всякий мог наглядно видеть, какова армейская служба. Вдруг еще кто–то воодушевится и вступит в наши ряды.
— Зрителей и впрямь собралось немало, — согласился Маркус. — Вот только я не уверен, что это зрелище кого–нибудь воодушевит.
Один из сержантов Первого колониального разразился залпом замысловатых проклятий, прибавляя к ворданайским ругательствам хандарайские. Иноземная брань имела явный успех, и в толпе зевак раздались даже редкие аплодисменты. Новобранцы были построены двумя длинными шеренгами, в каждой примерно по сотне человек, одетых не по форме, зато с мушкетами армейского образца. Занятие вели два сержанта в синих мундирах: один надсадно выкрикивал стрелковые команды, а другой в это время рыскал между шеренгами, высматривая тех, кто отлынивает от дела.
Сцена эта вернула Маркуса в прошлое — даже не в годы, проведенные в Хандаре, а в далекое отрочество. Юным кадетам военной академии предстояло служить отнюдь не рядовыми, однако наставники считали важным, чтобы будущие офицеры разбирались в том, чего впоследствии станут требовать от своих солдат. Потому первые три месяца обучения на первом курсе в точности повторяли то, что уготовано солдатам–новобранцам в учебных лагерях, — разве что с кадетами обращались чуть деликатней и реже применяли телесные наказания. Маркус припомнил, как под палящим послеполуденным солнцем часами повторял одни и те же команды: «Заряжай!», «Готовьсь!», «Целься!», «Пли!» — пока от усталости не онемеет плечо.
В свои шестнадцать он был тогда моложе большинства юнцов, которых гоняли сейчас на площади, — и все же Маркусу казалось, что он и его соученики усваивали эти уроки намного быстрее. «Хотя они, наверное, и упражняются от силы часа два. И то, что на них глазеет полгорода, не помогает сосредоточиться».
Янус наблюдал за занятием, сидя на козлах с кучером. Фиц отошел переговорить с одним из сержантов, и Маркус последовал за ним. Теперь они стояли рядом, но Маркус по–прежнему чувствовал себя в стороне, отторгнутым от сообщества людей, которое во взрослой жизни стало его единственной семьей. Он осторожно кашлянул.
— Да, сэр? — тут же отозвался Фиц. Он явно не потерял таланта улавливать намерения Маркуса прежде, чем тот успевал их высказать.
— Сколько всего у вас новобранцев?
— У меня нет самых последних данных. Добровольцы прибывают до сих пор, сержанты регулярно отсеивают тех, кто не годится для боевых действий. Однако, полагаю, в нашем распоряжении окажется в итоге около шести тысяч душ.
Маркус вскинул брови. С одной стороны, число внушительное — куда больше, чем когда–либо было в составе Первого колониального. С другой — из всего многотысячного населения столицы только шесть тысяч вызвались воевать. Он покачал головой.
«Что ж, будем справляться с тем, что у нас есть».
— И вы нашли для них шесть тысяч мушкетов?
— Нет, сэр, — сказал Фиц. — Мы привезли с собой около двух тысяч мушкетов, взятых большей частью из арсенала аскеров в Эш–Катарионе. Мор уже обшарил весь город, изымая все, что подвернется. У жандармов и дворцовой стражи собственные арсеналы, но, к несчастью, этот недотепа Педдок успел их опустошить. Полковник указал нам несколько частных источников, но Мор считает, что мы вряд ли получим оттуда больше тысячи единиц оружия. Зато у нас в достатке пороха, и мы уже приставили людей мастерить картузы.
— Что же будет с другой половиной новобранцев?
Мы выдаем им пики. Не знаю, будет ли от этого прок, но… — Фиц украдкой глянул на Януса. — Думаю, у полковника есть какой–то план.
— Не сомневаюсь.
— Вы заметили, что мы первым делом обучаем их приемам с оружием?
— Да, заметил. — Маркус нахмурился. — И это странно. Когда я был в академии, мы начинали со строевой подготовки.
Фиц кивнул.
— Так распорядился полковник. Я спросил почему, и он ответил, что за несколько дней мы, быть может, и научим новобранцев худо–бедно стрелять из мушкета — но уж верно не ходить строем, так что и пытаться не стоит. Не могу не согласиться, но ход его мыслей мне по–прежнему непонятен.
— Добро пожаловать под начало Януса бет Вальниха, — пробормотал Маркус, предусмотрительно понизив голос.
Святые и мученики! Пики и солдаты без строевой подготовки. Он попытался представить себя на поле боя с пикой — но сути, просто длинным шестом с острым наконечником. Грохот пушек, мушкетная пальба, всюду клубы дыма и вспышки, люди падают, страшно крича, обливаясь кровью. И посреди всего этого ада — ты, с одной заостренной палкой в руках, словно две сотни лет назад.
Что до строевой подготовки, всякая пехотная часть, не способная перестроиться в прочное каре, будет истреблена, если на открытой местности ее застигнет кавалерия противника. Маркус знал, что в Мидвейле размещался по меньшей мере один кавалерийский полк, и кто поручится, что Орланко не обзавелся другими?
— Черт подери! — проговорил он вслух. — Надеюсь, у него очень  хороший план.
— Мы выстоим, сэр. Наш полк успешно сражался и с куда более превосходящими силами противника.
Маркуса передернуло. Понятно, что Фиц говорит так из лучших побуждений, но, когда они в последний раз имели дело с хорошо подготовленным войском, это были аскеры генерала Хтобы. Потери Первого колониального в том сражении исчислялись сотнями, и Адрехт, лучший друг Маркуса, лишился тогда руки, а заодно, вполне вероятно, и рассудка.
«Будем надеяться, на сей раз нам повезет больше».
— Очень хорошо, капитан, — подошел к ним Янус. — Я хочу, чтобы вы выдали своим подопечным боеприпасы, как только почувствуете, что они готовы к учебным стрельбам. Каждый из них, прежде чем пойти в бой, должен привыкнуть к отдаче своего мушкета, а я не знаю, сколько еще времени отпустит нам герцог.
— Будет исполнено, сэр! — козырнул Фиц.
— Я намереваюсь посмотреть, как идут дела в Онлее, — продолжал Янус. — Фиц, отправитесь со мной, вы мне понадобитесь. Маркус, я бы хотел, чтобы вы проверили наших артиллеристов и узнали, каковы их успехи.
— Будет исполнено, сэр! — Маркус также отдал честь, радуясь, что ему поручили конкретное дело. — Где их искать?
— Капитан Вакерсон в Университете, работает с орудийными расчетами. Капитан Солвен занят поисками орудий, так что он, скорее всего, где–то в городе, но, полагаю, Вакерсон знает, где его найти.
— Есть, сэр! В какой именно части Университета? Насколько помню, территория там обширная.
Янус бегло улыбнулся.
— Просто идите на шум — и не прогадаете.

* * *

Бум!  Занятно, как меняется звук пушечного выстрела, пока ты приближаешься к орудию. На расстоянии слышен только глухой басовитый хлопок, похожий на ворчание грома вдали. Чем ближе подходишь, тем явственней становятся высокие тона, и наконец все это сливается в полновесный грохот, что отдается дрожью в основании зубов и под ложечкой. И когда уже кажется, что источник оглушительного шума совсем рядом, ты вдруг обнаруживаешь, что до него еще добрых две сотни шагов. С каждым шагом грохот неумолимо нарастает, и наконец в тишине, наступившей после очередного взрыва, в ушах стоит такой звон, словно они превратились в оркестровые тарелки.
Маркус отыскал Пастора не только по грому залпов. В ту же сторону устремлялись потоки взволнованных, перепуганных, сгоравших от любопытства обитателей Университета. Черные студенческие мантии придавали им довольно мрачный вид. По большей части толпа состояла из молодежи, хотя были там и несколько студентов постарше, и даже парочка женщин.
Сам Университет составляли приземистые старинные, сложенные из камня здания — густо увитые вьюнком, крытые черепицей и обросшие бесчисленными пристройками. Всевозможные флигели, мансарды и новые строения возводились с годами безо всякого плана, разделяя университетскую территорию на множество внутренних дворов неправильной формы. Идеально подстриженные газоны в этих дворах были заслугой требовательных адептов совершенства — университетских садовников. Большинство окон было на старинный манер забрано свинцовыми переплетами с пузырчатым вогнутым стеклом, и Маркус, проходя мимо зданий, различал внутри причудливо искаженные очертания комнат и их обитателей.
На задах Университета местная территория плавно перетекала в Рощу — островок вековых деревьев, последний оплот девственных лесов, покрывавших долину реки Вор задолго до основания города. От границы леса до старательно выстриженных газонов располагался обширный луг, заросший высокой травой, — подобие нейтральной полосы между старинной естественностью и современной упорядоченностью. Именно здесь Пастор и разместил свою пушку, развернув ее на юг, чтобы случайные ядра с плеском падали в реку либо оказывались на незаселенных склонах острова Воров.
Маркус остановился на краю луга в тот самый миг, когда студенты, собравшиеся около орудия, — наверное, человек тридцать — разом пригнулись и зажали руками уши. Один лишь капитан Севран Вакерсон остался стоять как ни в чем не бывало, только прикрыл глаза козырьком ладони, чтобы наблюдать за полетом ядра. Пушка вздыбилась, рявкнула, исторгнув сноп огня и внушительное облако порохового дыма, и через миг фонтанчик земли взвился там, куда угодил выстрел. Маркус разглядел квадрат красной ткани, растянутый ярдов на десять дальше места, где упало ядро.
— Недолет, — объявил Пастор, сокрушенно покачав головой. — Слишком близко. Ты осыпал врагов комьями земли, но и только, а теперь они доберутся до тебя и заколют штыками.
Он повернулся к зрителям, которые постепенно выпрямлялись, опуская руки:
Кто может сказать, в чем именно ошибся рядовой Килтен?
— Он запорол ко всем… — начал было стоявший впереди студент, но тут же запнулся, пригвожденный к месту убийственным взглядом Пастора. — Прошу прощения. Он неверно рассчитал угол прицеливания.
— Угол был посчитан тютелька в тютельку! — выпалил закопченный от пороха юнец по всей видимости, тот самый Килтен. — И Тарт его проверял!
— Все было в порядке, — подтвердил другой юнец.
— Я думаю, — продолжал Килтен, развернувшись к Пастору, — что эта ваша чер… эта ваша дурацкая  пушка попросту ни на что не годна!
Он красноречиво потряс листком бумаги:
В моих вычислениях нет ошибки! На этой траектории ядро должно было попасть точно в цель!
— Вот как, — проговорил капитан. А что, занимаясь своими вычислениями,  вы обследовали само ядро?
Что? — Рядовой воззрился на пирамидку пушечных ядер возле орудия. — Это еще зачем?
— Затем, что это  ядро было по меньшей мере на четверть дюйма меньше предыдущего.
— Так нечестно! — возопил стрелок. — Подсунули негодный хлам и требуете, чтобы я попал в цель?
— А ты думаешь, все ядра одинаковые? — взревел Пастор. — Думаешь, их доводят до ума в фарфоровой мастерской? Думаешь, в бою тебе позволят выбирать ядро получше?
Он покачал головой:
— Возблагодари господа, если ядер просто хватит, и неважно каких. Стрелять придется всякими: большими, маленькими, шершавыми, сплющенными! Вы захватите боеприпасы у врага, и один только Карис знает, где и как их произвели. Вы должны чувствовать  ядро и понимать, как с ним обойтись. Слишком маленькие ядра — выше сопротивление воздуха, а значит, и заряд для той же убойной силы нужен побольше! Но молите всевышнего послать вам маленьких ядер, потому что жадность — грех, — студенты дружно хихикнули, но Пастор и бровью не повел, — и если вы забьете в ствол слишком большое, эта пушка взорвется вам в лицо!
К концу монолога он наконец заметил Маркуса и приветственно кивнул. И добавил, грозно глядя на своих подопечных:
— Я хочу, чтобы вы перебрали всю эту груду ядер и рассказали мне, какие из них тяжелей и какие — легче.
— Можно взять весы? — неуверенно спросил один из студентов.
— Думаете, на поле боя у вас будут весы?
— Их можно соорудить из камня и каких–нибудь веточек, — заявил другой. — Возьмем уже изученное ядро за образец, чтобы рассчитать среднюю погрешность…
Пастор тяжело вздохнул и, качая головой, по высокой траве зашагал к Маркусу. Тот старательно сдержал улыбку.
— Избавь меня Карис от сопляков, уверенных, будто они знают, что делают! — проворчал Пастор. — Иметь дело со вчерашними крестьянами было куда приятней. Им хотя бы легко внушить страх божий.
— Полагаю, эту идею предложил полковник? — осведомился Маркус.
— Да, и, по правде говоря, она не так уж плоха. Заряжать мушкет и стрелять научишь кого угодно, а вот пушкарское дело требует более вдумчивого подхода. Эти ребятки, — он кивнул на студентов, что столпились вокруг пирамидки ядер, споря уже о том, как определить вес ядра с наименьшим количеством попыток, — сыплют непонятными словами и несут чушь о параболах и ускорении, но, по крайней мере, они точно знают: то, что взлетит в воздух, обязательно упадет. Кое–кто из них мог бы стать недурным сержантом артиллерии.
— У тебя хватит на это времени?
— Вот он, главный вопрос, верно? — Пастор покачал головой. — Я был бы счастлив, имейся у меня хоть неделя, но полковник говорит, что и на это вряд ли можно рассчитывать. Впрочем, надеюсь, с божьей помощью мы сладим дело.
Он помолчал и прибавил:
— Рад снова видеть вас, старший капитан.
— Взаимно. Надеюсь, путешествие было приятным.
— Насчет приятного не скажу, но все–таки, милостью господней, мы уже здесь. И судя по всему, прибыли как нельзя вовремя. — Пастор почесал кончик носа. — Так вы снова будете командовать первым батальоном?
— Нет, — сказал Маркус. — Фиц, на мой взгляд, справляется прекрасно. Я буду помогать полковнику.
— Очень жаль, сэр. Фиц — хороший парень, но малость умничает. Мне будет недоставать вас во главе батальона. — Он покачал головой. — Впрочем, на все воля господа. И полковника, само собой.
— Полковник ждет моего доклада об артиллерии.
— Что ж, мы кое–чего добьемся, если наберем достаточно стволов. Я послал команду снять орудия с водных батарей, но они по большей части осадные. Если двинемся в бой, их нелегко будет доставить на место. Вал сейчас в городе, собирает все, что ни подвернется.
— Я проверю, как у него дела. Не знаешь, где его найти?
— На Острове, неподалеку от собора. Кто–то сказал, что там перед особняками кое–где стоят старинные пушки. Думаю, отыскать его будет не слишком трудно.
Что верно, то верно. — Маркус поглядел на увлеченных диспутом студентов и тоже покачал головой. — Что еще передать полковнику?
— Больше ничего.
Пастор замялся:
— Не знаю, как сказать об этом, по…
— Джен умерла? Знаю. Мне рассказал Фиц.
— Вот как. — Он неловко кашлянул. — Что ж, пойду я назад, пока кто-нибудь не уронил ядро себе на ногу. Храни вас господь, старший капитан.
— И тебя, — сказал Маркус. Повернулся кругом и отправился на поиски Вала.

* * *

Восточная оконечность Острова была непривычно пустынна. Маркус пересек мост Святого Урии, затем прошел через Биржу. Величественные, во много этажей, торговые дома с подъемниками и кранами на крышах безмолвствовали, наглухо запертые на все засовы; исступленные толпы маклеров попрятались либо разбежались. Проходя одним из небольших, с обеих сторон усаженных лавками мостов, что соединяли Биржу с собственно Островом, Маркус различил впереди шпили собора, каменными мачтами высившиеся над окрестными домами.
Площадь перед собором, где депутаты сейчас принимали посланников Орланко, была почти безлюдна: толпы зевак переместились на несколько кварталов западнее — глазеть на новобранцев, упражняющихся на Триумфальной в военной науке. Впрочем, здесь мелькали кареты, наемные экипажи и редкие прохожие. Маркус, привлекавший общее внимание синим армейским мундиром, поймал за ворот ближайшего обывателя и спросил, где тут команда военных, которые ищут пушки.
Через считаные минуты он без труда обнаружил Вала в сопровождении лейтенанта артиллерии Арчера, десятка рядовых и еще десятка дюжих горожан, что переминались возле пустого фургона. Вал и его свита собрались вокруг крохотной — пара футов начищенной бронзы па железных колесах — пушечки, на маленьком цоколе стоявшей перед респектабельным особняком. Один из рядовых опирался на нее рукой, гордый, словно мальчишка, которому подарили щенка, но Вал отрицательно качал головой. Маркус успел уловить заключительную часть его речи.
— Рядовой Сервус, — говорил Вал, — я знаю, что мы ищем пушки, но поймите: не все, что выглядит как пушка, на самом деле таковой является. Вот это,  например, скульптура.
— Но, сэр, у нее же колеса — вот, глядите! И с виду совсем старинная!
— Рядовой, посмотрите на ее ствол. В стволе пушки должно быть отверстие  — иначе куда мы станем закладывать ядра?
Сервус приуныл. Костяшками пальцев постукал по сплошному, безо всяких отверстий, дулу пушечки и тяжело вздохнул.
— Именно, — заключил Вал. — Что дальше?
— Малый, с которым я толковал, — отозвался другой солдат, — говорит, что вроде бы дальше по берегу, у воды, стоят еще две или три пушки. Говорит, всегда ходил туда перекусить в середине дня, и эти штуковины так обросли голубиным пометом, что он только сейчас сообразил, что это пушки.
— Значит, придется поработать скребком. Надеюсь, никто не против?
С этими словами Вал развернулся и остолбенел при виде старшего капитана собственной персоной.
— Яйца Зверя! Маркус, ты ли это?
— С утра был я, — ухмыльнулся тот, и Вал схватил его за руку и с неумеренной силой затряс, другой рукой хлопая Маркуса по плечу. Хватку он имел железную. Капитан Валиант Солвен был одним из самых давних сослуживцев Маркуса в Хандаре и, наверное, лучшим его другом после ныне покойного Адрехта Ростона. У него было красное лицо завзятого выпивохи, а на верхней губе красовались тонкие усики, которыми их владелец чрезвычайно гордился.
— Рад тебя видеть, Вал, — сказал Маркус.
— А уж я‑то как рад! — заверил тот. — И так же чертовски рад видеть старую добрую столицу. Хотя, по правде говоря, я был рад уже и твердой земле — после того как месяцами вокруг было одно только море. Клянусь Карисом Спасителем, в жизни больше шагу не сделаю на корабль!
— Так плохо?
Вал выразительно закатил глаза. Один из солдат хихикнул:
— У капитана морская болезнь!
— Довольно, — одернул Вал. — Арчер, ведите их на берег и проверьте, что там под птичьим пометом, на самом деле пушки или камни. Я нагоню вас, когда поговорю со старшим капитаном.
Арчер кивнул и принялся отдавать приказы. Грузчики забрались в фургон и с грохотом покатили к берегу, за ними последовали солдаты.
— С остальными ты уже виделся? — спросил Вал.
— Мельком, — ответил Маркус, — во всяком случае, с Фицем и Пастором.
— Мор перерывает город в поисках мушкетов, — сообщил Вал, — а Зададим Жару уже отобрал из рекрутов всех, кто утверждает, что умеет ездить верхом, и теперь пытается сделать из них конницу.
— Вряд ли у него что–то выйдет, — заметил Маркус. — Кавалеристом за пару дней не станешь.
— Ну а ты как? Слыхал, ты теперь правая рука полковника. Он послал тебя с каким–то секретным заданием?
Всего лишь проверить состояние нашей артиллерии. Как продвигаются дела?
На водных батареях отыскалось несколько осадных орудий. И пока мы сняли около десятка пушек поменьше вот с таких цоколей. — Он пнул ни в чем не повинную декоративную пушечку. — Почему–то они стоят именно перед банками. Модные украшения — или, по крайней мере, были в моде лет сто назад. Иные экземпляры относятся чуть ли не ко временам Гражданской войны.
— Они еще пригодны для боя?
— Хороший вопрос. — Вал рассеянно подергал кончик одного уса, затем проделал то же с другим. — Пастор говорит, что намерен их отдраить, зарядить, а потом поджечь порох фитилем на длинной палке и выстрелить. Те, что не взорвутся, поступят в наше распоряжение.
Маркус рассмеялся и покачал головой. Изобретательность Пастора во всем, что касалось пушек и взрывчатых веществ, давно уже стала притчей во языцех; можно было не сомневаться, что они уж как–нибудь да вывернутся.
— Это правда, что полковник назначил тебя капитаном жандармерии? — неожиданно спросил Вал. — Я имею в виду — до того, как заварилась вся эта каша.
Маркус кивнул.
— По его милости я попал в самую гущу событий. Не знаю, слышал ли ты, что произошло в Вендре…
— Только слухи. Ты был там?
— Расскажу потом, когда у нас будет больше времени.
— Ладно. — Вал тяжело вздохнул. — Черт знает что: три месяца болтались в море и, едва прибыв сюда, угодили в новую кампанию.
— Полагаешь, наши люди к ней не готовы?
— Да нет же, готовы, просто слегка раздражены. Жаль мне того, кто станет им поперек дороги. Не всем по душе, что придется драться с ворданаями, но после Хандара… — Вал пожал плечами. — Думаю, если б полковник приказал им идти маршем прямо в реку, все как один без колебаний пошли бы за ним.
— И ты тоже? — осторожно спросил Маркус.
Среди офицеров Первого колониального полка именно Вал сохранял самую прочную связь с родными. Он был знатного происхождения, младший отпрыск второстепенной ветви фамильного древа, но такие узы имеют глубокие корни. Быть может, подумал Маркус, кто–нибудь из родственников Вала сражается сейчас на стороне Орланко.
— Не знаю насчет полковника, — ответил Вал, — а вот за тобой  — без малейших раздумий, даже если б ты объявил, что нам предстоит вторжение на луну. Если ты говоришь, что это дело правое, значит, так и есть. — Он кашлянул, стремясь затушевать этот приступ внезапной откровенности. — К тому же я слыхал, королева на нашей стороне, а стало быть, все в порядке.
— Да, королева с нами, — подтвердил Маркус. — Кстати, я видел ее сегодня за завтраком.
Вал оторопело моргнул.
— Ты живешь под одной крышей с королевой? 
На самом деле это она живет под одной крышей со мной. Или, вернее, мы с ней оба гостим в доме полковника.
Маркус не стал говорить, что помог королеве бежать из ее собственных покоев и завел ее личную охрану в засаду. От таких откровений Вал, пожалуй, хлопнулся бы в обморок.
— Вот уж чего не ожидал услышать! И какая же она?
Немного странная. Выглядит моложе своего возраста. Умная, толковая, чуть угловата, но на свой лад хорошенькая. Я представлю ей тебя, когда подвернется случай.
— Только после сражения! — решительно заявил Вал. — Сейчас мы готовимся к бою, и меньше всего я хочу волноваться еще и о встрече с ее величеством.

* * *

Разговор продолжался. Маркус выслушивал свежие полковые сплетни и в ответ делился избранными эпизодами своего пребывания в столице. Вначале они болтали непринужденно, будто ничего не изменилось, но постепенно в легкую болтовню вплелись нотки неловкости. Маркус не сразу сообразил, в чем причина. Вала ждали дела,  а разговор с другом не давал ему вернуться к выполнению задания. Когда Маркус был старшим капитаном полка, все, что он ни говорил своим подчиненным, для них по определению было первостепенно важным — по крайней мере, когда речь шла об их обязанностях. Теперь же он чувствовал, что собеседник весь извелся, поскольку должен был сейчас нагнать лейтенанта Арчера и вместе с ним продолжить поиски пушки. Наконец Маркус отпустил Вала, но прежде взял с него обещание, что они закончат разговор как–нибудь позже и непременно заманят в компанию Мора и Фица, чтобы сыграть в карты, как бывало раньше, в Эш–Катарионе.
«Что же это, дьявол подери, сотворил со мной Янус?»
Сунув руки в карманы, Маркус двинулся назад, к Соборной площади. Если считать Первый колониальный живым существом — а капитан порой именно так его и представлял, — то сам он был крошечной частью этого гигантского создания, ампутированной хирургом и увезенной за море. Полк пережил потерю и даже процветал, но место, где раньше был Маркус, зарубцевалось, превратилось в шрам, и приживить его обратно казалось невозможным.
«Когда мы победим, все изменится».
Если же они проиграют, все это, само собой, уже не будет иметь никакого значения. В лучшем случае им придется бежать из страны и всю оставшуюся жизнь скрываться от тайной полиции Орланко. В худшем… что ж, ни одно сражение не обходится без потерь.
«Но если мы победим — что тогда?»
Этого Маркус не представлял. Ну да королева наверняка подыщет ему какое–нибудь дело. Иначе и быть не может.
Полдень уже миновал, и ноющие от усталости ноги красноречиво намекали, что возвращаться в Двойные башенки пешком будет не слишком приятно. Услышав намек, Маркус подозвал наемный экипаж; как выяснилось, там уже сидело двое пассажиров, они тоже ехали через мосты на Северный берег.
— Мы все нынче подсаживаем попутчиков, — пояснил извозчик. — Половина нашей братии припрятала возки да увезла в деревню лошадок — от греха, пока все не утрясется. Крюк небольшой, сударь, всего пара лишних минут.
Он пожирал глазами армейский мундир Маркуса, и захоти капитан, он одним словом и повелительным взглядом смог бы выставить других пассажиров. Однако он не спешил, а потому забрался в экипаж и сел рядом с двумя молодыми людьми, одетыми неброско, но прилично, как и подобало преуспевающим представителям третьего сословия. Дверца захлопнулась, и подковы лошадей размеренно зацокали по булыжной мостовой.
— Это правда, — продолжал один из пассажиров, нисколько не смущаясь присутствием Маркуса. — Двоюродный брат моего поваренка — возчик, и недавно ему довелось доставлять груз в Онлей. Он своими глазами видел их на плацу — все как одна с мушкетами и в штанах, оторвы бесстыжие.
Собеседник пренебрежительно фыркнул:
Шлюхи завлекают клиентов. Наверняка есть такие, кого возбуждает девица, переодетая мужчиной. Могу их понять. Это, можно сказать, пикантно — все равно что обрядить своего пса в плащик и широкополую шляпу, а потом притворяться, будто он знатный господин.
— Этот возчик потолковал с новобранцами, — продолжал первый. Они рассказали, что какой–то малый спросил, сколько они берут за услуги, а в ответ получил пинка между ног.
Второй расхохотался:
Верно, хотел наложить лапу на товар, прежде чем раскошелиться. Знал я в одной таверне на Южном берегу такую девку: полоснет ножом, только сунься, пока не отсыплешь звонкой монеты. Потом, разумеется, дело уже другое…
Маркус привалился виском к окну, стараясь не прислушиваться к разговору. Ему, как и всякому солдату, конечно же, доводилось иметь дело с проститутками, и в Эш–Катарионе, до начала Искупления, он не раз прибегал к их услугам. В те дни многие местные девицы льнули к ворданайским солдатам из–за их особого положения и независимости от власти принца, но Маркус всегда предпочитал честность и прямоту коммерческой сделки. Потом появилась Джен, завлекла его, а затем предала…
«И теперь она мертва».
Маркус до сих пор не знал, как отнестись к этому известию. В глубине души он долго лелеял безумную надежду, что когда–нибудь Джен очнется и будет молить его о прощении. По словам Януса, неведомая сила, пущенная в ход Игернглассом, избавила Джен от демона, которого та носила в себе по воле церкви, а стало быть, Черным священникам она больше не нужна.
«Джен могла бы остаться со мной и…» Что потом? Брак? Рассудок его шарахнулся от этой мысли, как от огня.
Ну да сейчас это уже неважно. Маркус сглотнул тугой комок в горле. Что проку от беспочвенных фантазий?
Двое молодых людей вышли у нарядного городского дома на юге Мостовой улицы, и экипаж, повернув, с бодрым перестуком покатился к Двойным башенкам. Солнце стояло еще высоко, но особняк уже был залит ярким светом: у дверей пылали факелы, во всех окнах горели десятки свечей. Маркус расплатился с извозчиком, ответно козырнул на приветствие часовых–миерантаев и вошел в дом.
Янус был у себя в кабинете и все так же кропотливо, с карандашом и циркулем, трудился над картами местности между городом Варлоном и Мидвейлом. Как обычно, у него под рукой располагались придавленная книгами стопка бумаги, чернильницы и прочее, что могло пригодиться для дела. Полковник неизменно требовал, чтобы подчиненные отчитывались ему со всеми подробностями.
Маркус вновь отдал честь; Янус в ответ лишь рассеянно махнул рукой. Почувствовав себя свободней, Маркус вошел в кабинет и прикрыл за собой дверь.
— Добрый день, капитан, — произнес полковник. — Что скажете о наших артиллеристах?
— Дело продвигается, сэр.
Маркус изложил все, что видел в Университете, а также то, что сообщил ему Вал. Янус вздохнул:
— Это уже кое–что. Будь я и впрямь всевидящим гением, как меня тут называют, припрятал бы где–нибудь в городе орудийный склад, заранее подготовившись именно к этому дню. Примите к сведению, капитан: подготовка к чему бы то ни было уместна и по–своему важна, однако ничто не заменит импровизацию… а также долгий и упорный труд.
— Так точно, сэр.
Маркус замялся:
— Вы сегодня были в Онлее?
— Заглянул ненадолго, — ответил Янус. — Мы с капитаном Варусом решили, что наша штаб–квартира останется здесь. Если герцог будет продвигаться достаточно быстро, Онлей, вероятно, окажется в пределах его досягаемости, а он плохо приспособлен к обороне. Нам придется оставить его без боя.
— Понимаю.
Янус поднял голову, пронзив собеседника взглядом.
— Почему вы задали этот вопрос?
Я… — Маркус запнулся, слегка краснея, но пути назад уже не было. Скрыть что–нибудь от Януса почти невозможно. — По дороге сюда я услышал один разговор. Уверен, это всего лишь досужие сплетни. Говорили, что якобы там, в Онлее, разместилась команда женщин и что они… оказывают известные услуги. Я просто хотел узнать, знаете ли вы об этом.
Только сейчас ему пришло в голову, что с полковника вполне сталось бы и нанять отряд проституток для нужд свежеиспеченных солдат. Будучи знатного рода, Янус тем не менее не отличался чрезмерной щепетильностью в таких делах, хотя сам, насколько Маркусу было известно, ни разу не позволял себе лишнего. Кто знает, может быть, у него в графстве Миеран осталась возлюбленная.
«А если он женат? Вот черт! Я никогда не расспрашивал, а он ничего не рассказывал о себе».
Вот оно что. — Янус отложил карандаш и выпрямился. — Полагаю, эта новость неизбежно должна была просочиться наружу.
«Вот я и влип».
Маркус залился жарким румянцем, который бессильна была скрыть даже борода.
— Сэр, если это с вашего ведома, я… у меня и в мыслях не было намекать…
— Да, капитан, это и вправду с моего ведома, однако это совсем не то, что вы думаете. Сегодня утром мне нанесла визит группа молодых особ, которые выразили желание поступить в добровольцы.
У Маркуса вырвался невольный смешок. Потом он сопоставил слова Януса с тем, что слышал в экипаже, и озабоченно нахмурился.
— Надо думать, сэр, вы отправили их восвояси?
— Напротив, сказал, что помощь будет весьма кстати. От имени этих девушек выступала небезызвестная Чокнутая Джейн, с которой, полагаю, вы уже знакомы.
— Вы сказали им… — Маркус помотал головой. — Не понимаю. Чего вы надеетесь достичь?
Я надеюсь защитить этот город и мою королеву от Последнего Герцога. — В голосе Януса, впервые за все время разговора, прозвучали стальные нотки. — И я приму помощь всякого, кто готов ее предложить.
И вы направили этих девиц… куда? В лазарет? В прачечную? — Маркус помрачнел еще сильнее. — Сэр, мне это не нравится. Горстка девушек среди такого количества молодых мужчин! Пойдут разговоры, домыслы…
— Капитан, вы меня, кажется, не поняли. Я направил этих девушек в боевую  часть. Что до их безопасности «среди такого количества мужчин» — думаю, мисс Верити и ее подруги уже наглядно доказали, что способны о себе позаботиться. Вы со мной не согласны?
— Вы направили их в боевую часть, — ровно повторил Маркус. — Кучку девчонок.
— Да.
— Носить мушкеты.
— Да.
— Ходить строем и…
— Да. Капитан, что именно в этом решении вы находите столь трудным для понимания?
Но ведь это же нелепо, сэр! Вы не можете… то есть они не…
Янус промолчал, тяжело опустив веки. Маркус сделал глубокий вдох.
— Если эти девицы так решительно настроены, они пригодились бы нам для вербовки новобранцев. Но ведь вы же не собираетесь послать их в бой?
— Почему бы и нет?
— Потому что их могут убить!
— А вы, верно, думаете, будто все парни, которых мы уже набрали в ополчение, обшиты железом и неуязвимы?
— Но…
— Капитан, — продолжил Янус, — простите, если мои слова покажутся вам черствыми и бездушными, но опыт подсказывает мне, что мушкетной пуле безразлично, в кого угодить — в мужчину или в женщину. Если женщина точно так же, как мужчина, может заряжать мушкет и стрелять, я не вижу причины ей отказывать.
— Другие новобранцы этого не потерпят. И никто не потерпит.
— Это вряд ли, — возразил полковник. — Чокнутая Джейн хорошо известна в городе, а среди наших новых солдат немало выходцев из Доков. И если кто–то вздумает возмущаться, ему придется ответить перед своим командиром.
Но, сэр… — Маркус покраснел еще гуще. — Мне кажется, вы не все продумали. Что будет, если они попадут в плен?
— Тогда их, скорее всего, изнасилуют, — ответил Янус, произнеся это отвратительное слово с подчеркнутой жесткостью. — И поверьте, им самим об этом хорошо известно. Капитан, это не благородные девицы из сказочных замков. Они живут, ежеминутно сознавая, что в любой момент могут подвергнуться насилию.
— Но как же нам  посылать их в бой, зная, что  с ними может случиться?
— Мы сражались с искупителями, а те обожали сжигать пленных живьем и, как гласили слухи, лакомиться их мясом. Кроме того, практиковалось сажание на кол — то есть, насколько я понимаю, жертве вводили в задний проход заостренное древко копья и в таком виде выставляли на городской стене, где несчастный мучился еще много дней, пока не испускал дух. Десолтаи пытали, оскопили и зверски убили наших разведчиков, а потом оставили трупы там, где мы могли их найти. Неужели вы хоть раз колебались, посылать ли своих солдат против такого врага, поскольку опасались, что с ними может случиться?
— Это были мужчины!  Мужчины, а не…
— Капитан Д’Ивуар! — рявкнул Янус.
До сих пор Маркус лишь однажды слышал, как полковник в гневе повысил голос — то было в Эш–Катарионе, в храме на вершине священного холма. Теперешний окрик был только бледной тенью той бешеной вспышки, но от этого сходства Маркуса бросило в дрожь.
— Вы, капитан, — продолжал он, — по всей видимости, находитесь в плену заблуждения, и, возможно, в этом моя вина. Победы, одержанные в Хандаре, внушили многим из нашего полка чрезмерную самоуверенность, и их оценка моих способностей поднялась до, прямо скажем, несоразмерных высот. Капитан, я знаю себе цену, однако сейчас у меня нет в запасе трюка, который чудесным образом обеспечит нам победу. У Орланко больше обученных солдат, и они хорошо снаряжены. У него больше пушек, и в его распоряжении полк кирасир, а у нас всего пара сотен легкой кавалерии. Единственное, что я могу бросить на нашу чашу весов — это помощь населения столицы, в каком бы виде она ни предлагалась. Если мы проиграем, то и вы, и я, не говоря уже о других офицерах Первого колониального, почти наверняка сложим головы на плахе. Наша королева окажется в полной власти негодяев, и они станут править ее именем. Будьте уверены, при таких обстоятельствах я ничуть не лукавлю, говоря, что приму любую  помощь, которую мне предложат. Я не намерен прогонять две сотни добровольцев, рвущихся в бой, только потому, что вас,  видите ли, смущает, какого они иола! Вам это понятно?
— Так точно, сэр! — Маркус встал навытяжку и откозырял. Понятно, сэр!
— Вот и хорошо.
Лицо Януса прояснилось, краткой вспышки гнева как не бывало. Секунду спустя он одарил Маркуса знакомой беглой улыбкой.
— Впрочем, если у вас еще остались возражения, вы можете поделиться ими с ее величеством. Не сомневаюсь, она будет рада вас выслушать.

ВИНТЕР 

Облачиться в чистую, прямиком из прачечной Януса, форму оказалось намного приятней, чем Винтер могла себе представить. Нижняя рубашка особого покроя, туго ушитая в груди и заправленная в синие брюки с бритвенно–острыми стрелками. Форменный лейтенантский китель с двойным рядом ослепительно сверкающих пуговиц и белыми нашивками на плечах. И шляпа с полями, которая отчего–то сидела не так, как раньше. Она ломала голову над этой загадкой, пока не сообразила, что давно не стригла волосы и прежний короткий ежик заметно отрос.
Все это было привычно и удобно, точно старая перчатка, и все же, шагая по территории дворца, Винтер поймала себя на том, что нервно ощупывает швы и поддергивает рукава. Причиной тому был неотвязный взгляд Джейн. В Хандаре ей удавалось забыть, что она только носит мужскую личину, но сейчас, когда Джейн не сводила с нее глаз, никак не получалось выбросить это из головы.
Наконец, оказавшись на приличном расстоянии от внешнего кольца охраны, она едва слышно пробормотала:
— Хватит глазеть на меня, точно я ручной медведь в балагане!
— Извини, — отозвалась Джейн с улыбочкой, в которой не было и тени раскаяния. — Никак не привыкну к этому зрелищу. А ты знаешь, что у тебя даже походка меняется?
— Перестань, — сказала Винтер. — Я и без твоих подначек не в своей тарелке.
— Хорошо, больше не буду. Только обещай мне кое–что, ладно?
— Что еще?
Ухмылка Джейн стала плутовской.
— Обещай, что иногда будешь надевать этот мундир в спальне. У меня сейчас все мысли только о том, как тебя раздеть.
Винтер выразительно закатила глаза, но невольно слегка покраснела. «Ну вот, теперь меня будет преследовать эта картина». Она двинулась дальше, и Джейн пристроилась следом. Ее похотливый взгляд был почти явственно ощутим. При должном старании Джейн могла превзойти в похотливых взглядах полную таверну изголодавшихся по женской ласке матросов.
Лагерь Первого колониального был разбит перед самим королевским дворцом. Широкая подъездная аллея рассекала его надвое, и палатки расположились на газонах, что расходились от тупичка, в конце которого красовались фонтан и статуя Фаруса IV. Дальше вдоль аллеи выделили место под учебный плац, а новобранцев за неимением лишних палаток разместили на ночлег в кабинетах и коридорах различных министерств. Овеянная недоброй славой Паутина большей частью выгорела изнутри, подожженная подручными Орланко при бегстве. Сержанты–инструкторы мелом начертили на ее фасаде мишени для упражнений в стрельбе, так что и сам фасад, и некогда гладкие колонны теперь были не только закопчены до черноты от дыма, но и выщерблены следами выстрелов.
До сих пор новобранцев обучали лишь владению оружием, не предпринимая даже символической попытки преподать им строевую подготовку или лагерные умения. Девушки Джейн получили в свое распоряжение целый этаж покинутых в спешке кабинетов Военного министерства. Привыкшие к организованной жизни в коммуне, они назначили кашеваров и выставили посты у дверей, однако остальные новобранцы подобной сноровкой не отличались. В еще недавно безупречных парках беспорядочно горели костры, и заботливо подстриженные деревья и кустарники вырубали на дрова. Воду из изысканных фонтанов черпали ведрами неопрятного вида мужчины, а специально выведенных черно–белых карпов из зеркального пруда Министерства государственных дел очень скоро всех до одного выловили и съели.
Лагерь Первого колониального был куда более организованным, и между блекло–синими рядами брезентовых палаток привычно пролегали освещенные факелами дорожки. Лагерь окружало кольцо часовых, и патрули с горящими фонарями ходили дозором вокруг дворца, оберегая его от мародеров. Для охраны всего обширного владения в полку не хватило бы людей, но Янус попросил защитить от бездумного разорения хотя бы королевскую резиденцию.
Здесь, среди палаточных рядов, Винтер по крайней мере избавилась от настойчивого внимания своей подруги. Привычное ей зрелище армейского лагеря для Джейн было совершенно внове, и та жадно разглядывала палатки, составленное пирамидками оружие и громадные котлы, в которых готовился ужин. Впрочем, и на нее с не меньшим любопытством глазели со всех сторон, и, завидев Винтер и ее спутницу, солдаты толкали друг друга локтями и оживленно перешептывались. Слухи о девушках–добровольцах явно дошли уже и до Первого колониального. На миг Винтер охватило знакомое жгучее желание сжаться в комок, но, оглянувшись на Джейн, она взяла себя в руки, выпрямилась и прибавила шагу.
Когда они отыскали стоянку седьмой роты первого батальона, поначалу встреченные оглядывались — и столбенели, не веря собственным глазам. Однако не успела Винтер пройти и десяти шагов, как очутилась в самом центре образовавшейся из ниоткуда толпы. Всё новые солдаты выскакивали из палаток, словно притянутые магнитом к узкому кольцу людей вокруг Винтер и Джейн. Все разом орали, перекрикивали друг друга, сыпали приветствиями, вопросами, сплетнями, и Винтер пришлось вскинуть руки, требуя тишины. Рядом от души хохотала Джейн.
— Рад вас всех видеть, — проговорила Винтер, когда крики слегка стихли. — Нет, я не вернулся. Пока еще нет. Полковник обещал поглядеть, что можно сделать. А теперь скажите, где мне найти капралов.
Вперед вытолкнули юнца с цыплячьим пухом на подбородке и одинокой звездочкой на плече. Лицо его Винтер было знакомо, но припомнить имени она не могла. Он нервно козырнул и выпалил:
— Капрал Моразз, сэр! Только я думаю, вы имели в виду сержантов Форестера и Фолсома. Их вызвал лейтенант. Следуйте за мной, сэр.
С этими словами он стал проталкиваться через толпу, и солдаты расступились, пропуская Винтер и Джейн следом. Капрал привел их к палатке, которая среди прочих выделялась только тем, что внутри горела свеча.
— Прикажете доложить о вас, сэр? — спросил он. И, быстро глянув на Джейн, прибавил: — Мисс?
— Я справлюсь сам, капрал, — сказала Винтер. — Спасибо.
Моразз снова козырнул и поспешил прочь. Джейн поглядела на палатку, которая в самом высоком месте едва доходила ей до переносицы, и тихонько присвистнула.
— И вот в таком ты жила? — вполголоса спросила она.
— Два года, — ответила Винтер. — К этому привыкаешь. Со временем только одно и заботит — чтоб было сухо спать.
— А я думала, что нам нелегко пришлось на болотах.
Винтер постучала но шесту.
— Кто там? — отозвался незнакомый мужской голос.
— Э-э… — Она в замешательстве запнулась. — Лейтенант Игернгласс.
— Ах да. Я так и подумал, судя по суматохе. Входите!
Винтер подняла полог и вошла в палатку. За ней, пригнувшись, последовала Джейн. Раскладной столик был завален бумагами и конторскими книгами, при виде которых Винтер на миг обожгло безотчетное чувство вины. У стола, друг напротив друга, с перьями в руках расположились двое.
Сидевший лицом к ней был без кителя, но Винтер догадалась, что это и есть лейтенант. Светлые волосы и голубые глаза придавали ему некое сходство с жителями Мурнска, а мощная челюсть вполне годилась для того, чтобы дробить камни. Винтер прикинула, что лейтенант года на два старше нее — ему не больше двадцати пяти.
Компанию ему составляла Ребекка Форестер, она же Роберт Форестер, в обеих ипостасях известная как Бобби. Старший сержант  Бобби Форестер, судя по трем звездочкам на плечах мундира. Наводя порядок в частях, Фиц явно не ограничился назначением двух–трех лейтенантов. Сейчас Бобби отчего–то выглядела старше, чем когда Винтер видела ее в последний раз, — взрослее, что ли. Как ни пыталась, она по–прежнему не могла принять это нежное округлое лицо за мальчишеское, хотя при первой встрече у нее не возникло никаких подозрений на этот счет. Едва она вошла, Бобби вскочила из–за стола, но не успела броситься к Винтер и от души ее обнять, как в палатке появилась Джейн, и та в замешательстве остановилась. Лейтенант вскинул бровь.
Слегка наклонив голову, Винтер шагнула в неловкую тишину и протянула руку через стол:
— Лейтенант Винтер Игернгласс.
— Лейтенант Джон Марш, — представился тот, сопроводив свои слова крепким рукопожатием. — Думаю, сержанта Форестера вы знаете?
— Можно и так сказать. — Винтер одарила Бобби заговорщической ухмылкой. — Это Джейн Верити. Не знаю, известно ли вам, что меня назначили командовать одной из новых частей…
— Полагаю, об этом известно уже всему лагерю, — сказал Марш.
«Этого я и боялась».
— Джейн — мой заместитель.
— Понятно. — Лейтенант почему–то глянул на Бобби, и та чуть заметно пожала плечами. — Что ж, лейтенант, мисс Верити, добро пожаловать. Чем могу помочь?
— Я хотел только перекинуться парой слов со своими капралами. Своими бывшими капралами, поправилась Винтер. — Если вы не против.
Марш снова глянул на Бобби. Винтер показалось, что девушка едва приметно кивнула.
— Да, конечно, — проговорил он. — Представляю, сколько вам надо наверстать!
Лейтенант поднялся на ноги, похлопал себя по бедрам, стряхивая пыль и прилипший песок:
— Прислать сюда младшего сержанта Фолсома?
— Я схожу за ним потом, — сказала Бобби и улыбнулась Винтер. Графф, правда, не здесь. Фиц назначил его лейтенантом третьей роты.
— Надо будет его поздравить, — заметила Винтер.
Она и Джейн посторонились, и Марш, учтиво кивнув, проскользнул мимо них, вынырнул наружу и опустил за собой полог палатки. Бобби жестом предложила гостям сесть и, собрав кипу бумаг со стола, сложила их в углу, чтобы не мешались под рукой. Винтер устроилась на подушке перед низким, знакомым до боли столиком, Джейн примостилась рядом.
Наступила долгая пауза. Бобби, теряясь в догадках, переводила взгляд с одной на другую, а Винтер никак не могла придумать, с чего начать разговор. Наконец затянувшееся молчание прервал хохот Джейн.
— Только посмотрите на эту парочку! — Она помотала головой, тщетно стараясь сдержать ухмылку до ушей. — Прошу прощенья, но это и вправду смешно. Вы так запутались в своих тайнах, что пальцем не шевельнуть.
— Я… — Бобби запнулась. — Я не знаю, что ты…
— Это Джейн, — сказала Винтер. — Та самая  Джейн. Я нашла ее.
Рот Бобби безмолвно округлился, и она широко открыла глаза.
— Так я и не терялась, — хмыкнула Джейн. — Это ты  пропала невесть куда. Что такого ты про меня наплела?
— Винтер рассказала мне правду о себе, — пояснила Бобби, — и о том, как вы дружили до ее побега.
— Дружили? — Джейн глянула на Винтер и едва заметно усмехнулась.
— С Бобби тоже… непросто, — сказала та. — Я обнаружила, что…
— Что она — девушка? — перебила Джейн. И пожала плечами, поймав потрясенный взгляд Бобби. — Нет, Винтер мне ничего не говорила, но тут ведь и гадать нечего, достаточно на тебя посмотреть.
— Другие не догадались! — запальчиво возразила Бобби.
— Другие особо не присматривались, — парировала Джейн. — Итак, мы определили, что знаем друг о друге всё.  Теперь–то можно расслабиться?
«Не всё», — подумала Винтер. Джейн никак не могла знать про наат,  который Бобби подарила Феор, или о том, что волей наата  кое–где на теле Бобби обычная кожа заменилась живым мрамором. И посвящать ее в это пока незачем…
— На самом деле, — проговорила Бобби, — у меня есть еще одна тайна.
— Бобби! — торопливо вмешалась Винтер. — Ты уверена, что хочешь…
— Я не могу таиться от тебя, — сказала девушка. — После всего, что с нами приключилось, это было бы… неправильно. И тебе, наверное, следует об этом знать.
Винтер запнулась.
— Мне?
Бобби кивнула.
— Лейтенанту Маршу известно… кто я такая.
— Известно?! Откуда? Он кому–нибудь рассказал?
— Нет–нет, — заверила Бобби, — все не так. Он хороший парень, правда, хороший. У нас с ним… то есть мы…
— Что — «вы»?
Джейн закатила глаза и, обвив Винтер одной рукой за плечи, притянула ее поближе к себе.
— Они трахаются, — пояснила она громким театральным шепотом, отчего Бобби зарделась, как маков цвет. — Понимаешь? То, что иногда бывает между мужчиной и женщиной.
Винтер оторопела.
«О господи».
Буря противоречивых чувств разом обрушилась на нее. Страх за Бобби — и ее собственный вечный страх разоблачения. Досада на Бобби, которая так их подставила. И, внезапно осознала она, легкий укол ревности.
Винтер прикусила губу и помотала головой.
«Не глупи!»
У нее теперь есть Джейн, и это все, о чем она когда–либо мечтала.
«Кроме того, если Бобби нравится Марш, значит… значит, она не такая, как я».
— Он тебя не заставляет? Не шантажирует? — выспрашивала Джейн, пока Винтер боролась со своим смятением.
— Нет, что ты! — Бобби покраснела гуще. — Я сама ему все рассказала. Глупо, конечно, но мы тогда были в море, налетел шторм, и у меня…
— Можешь не продолжать, — остановила ее Винтер. — Мне не нужны подробности.
— А мне нужны! — заявила Джейн.
— Важно одно: ты уверена, что он человек надежный?
Винтер отчаянно хотелось расспросить Бобби про наат  и про отметины, которые эта сущность оставила на теле девушки — «и которые Марш, само собой, наверняка видел», — но она не решалась задавать такие вопросы при Джейн, если только Бобби не заговорит об этом первой.
«Черт возьми, Джейн права — у нас слишком много тайн!»
— Да, уверена. И про тебя я ему ничего не сказала.
— Ладно. — Винтер, сдаваясь, тряхнула головой. — Попробуй дать ему понять, что я все знаю. Так нам будет попроще.
— Верно. — Бобби вздохнула — едва слышно, но с явным облегчением. — Господи, я так беспокоилась, что ты скажешь.
— Не мне тебя осуждать, — отозвалась Винтер.
Джейн снова рассмеялась.
— Никак не могу понять, кто ты в этой пьеске — мать или отец? А может, то и другое?
Винтер невольно хихикнула, и это немного разрядило обстановку. Поудобней устроившись на подушке, она сказала:
— Знаешь, Бобби тоже когда–то жила у миссис Уилмор. Думаю, она сбежала оттуда как раз перед тем, как ты вернулась.
— Вернулась?! — воскликнула Бобби. — В жизни бы не подумала, что кто–то может вернуться в «тюрьму» по доброй воле.
— Мне пришлось долго собираться с духом, — призналась Джейн.
— И она вывела оттуда всех девушек! — прибавила Винтер. — Прямо перед носом у старой карги!
Джейн заметно смутилась.
— Что–то в этом роде, — пробормотала она.
— Ух ты! — Бобби воззрилась на нее с обожанием. — Как тебе удалось?
— Да там и рассказывать особо не о чем, — отмахнулась Джейн. — Все самое интересное было потом.
Уютно устроившись на подушке, Винтер слушала, как Джейн повествует о приключениях ее команды после исхода из «тюрьмы» — как они выживали на болотах, как потом обосновались в Доках с Кожанами. Когда она перешла к изрядно приукрашенному описанию подвигов Винтер при штурме Вендра, Бобби уже с восторгом хлопала в ладоши. Затем и сама Винтер внесла лепту в разговор, поведав о боях в Хандаре, и Бобби приправляла ее рассказы душераздирающими подробностями. Никто и не заметил, как совсем стемнело, и теперь сквозь брезентовые стены палатки смутно просвечивали горящие снаружи факелы.
Единственный во всей беседе неловкий момент возник, когда Бобби описывала, что произошло после того, как полк покинул Эш–Катарион. Ее и Фолсома — поскольку Фиц стремился восполнить нехватку младшего офицерского состава — произвели в сержанты, а Графф благодаря многолетнему армейскому опыту, как ни отбивался, стал лейтенантом. Последней в их тесном кружке была Феор, и, когда речь зашла о ней, Бобби замялась.
— Феор была с нами на корабле, — сказала она. — Я даже видела ее мельком, раз или два. Только, мне кажется, Фиц держал ее под стражей. Была там пара кают, куда никого не допускали, а у дверей каждую вахту сменялись часовые, — и в одной из них жила Феор. А потом нас разместили в шлюпках, и больше я ее не встречала.
Увидев лицо Винтер, она ободряюще добавила:
— Только я все равно уверена, что она здесь. Можешь спросить Фица, когда найдешь его.
Винтер кивнула. Она–то прекрасно себе представляла, где именно может быть Феор, а также что хранилось в запретной каюте. Покидая Хандар, Янус не мог оставить бесценные стальные пластины с Тысячей Имен иначе как под охраной Первого колониального. Феор, безусловно, здесь, но вот выпустит ли ее полковник из заточения — бог весть.
«Пускай хотя бы позволит повидаться с ней. Уж в этом он не вправе отказать».
Наконец явился Фолсом, все такой же большой и несловоохотливый, и Винтер вновь пришлось объяснять, кто есть кто. Рослый сержант был явно рад повидать прежнего лейтенанта, но в присутствии Джейн отчего–то держался скованно, а поскольку он не был посвящен в тайны остальных, собеседникам приходилось взвешивать каждое слово. Очень скоро Винтер и Джейн объявили, что им пора, и Бобби пообещала непременно прислать к ним Граффа, как только сумеет его отыскать.
Когда они покидали стоянку седьмой роты, вслед все так же неслись приветственные возгласы, и Винтер, оглянувшись, помахала солдатам. Дальше они отправились молча и, покинув лагерь Первого колониального, миновали наружную цепь часовых и вышли на окутанную темнотой лужайку, которая отделяла дворец от Военного министерства.
— Они так тебя любят, — наконец проговорила Джейн.
Винтер зябко поежилась.
Я не сразу сумела к этому привыкнуть. Дело даже не в моих заслугах, просто мы вместе ходили в бой, и они остались в живых. Я для них… вроде счастливого талисмана.
— Тебя это, кажется, не радует.
Не все вернулись из боя. Винтер прикусила губу. — Они все время об этом забывают. Не могу их винить, но…
Джейн непринужденно взяла ее под локоть, и Винтер напряглась.
— Перестань, — сказала она. — Кто–нибудь увидит.
— — Здесь темно, — возразила Джейн. — И потом, думаешь, ты единственный лейтенант, у кого есть подружка? Взять хотя бы Марша, — со смехом добавила она.
— Марша… — Винтер вздохнула, но не попыталась высвободить руку. — Не понимаю, о чем только думала Бобби.
— О том, что он красавчик, а она одна–одинешенька. Сколько ей лет — шестнадцать, семнадцать?
— Семнадцать, скорее всего.
— Ты наверняка помнишь, каково это, когда в семнадцать лет тебе вскружит голову чье–то симпатичное личико. — Джейн ощупью отыскала ладонь Винтер и крепко ее сжала. — Я‑то помню.
Так он в самом деле красавчик? — спросила та, радуясь, что в темноте не заметно, как она покраснела.
Конечно. По крайней мере, я так считаю, и Бобби, судя по всему, со мной согласна. А впрочем, дело вкуса.
— По–моему, светлыми волосами он немного напоминает митрадакийских богов, какими их рисовали на старинных картинах. Помнишь ту книгу сказок, что мы когда–то отыскали в библиотеке «тюрьмы»? Эти боги вечно оборачивались то вепрем, то лебедем, чтобы соблазнять земных женщин.
— Мне всегда было невдомек, как это им удавалось, — заметила Джейн. — Зато я хорошо помню, что тебя чрезвычайно привлекали гравюры с нимфами и дриадами, на которых не было ни клочка одежды.
Винтер закатила глаза и потянула Джейн за руку.
— Пойдем. Чем болтать, лучше проследить, чтобы твои девчонки никого не убили.

Глава двадцать третья

Расиния

— Моя королева, — проговорил граф Вертю. — Умоляю вас! Нам предоставлена последняя возможность предотвратить кровопролитие. Воспользуемся же ею, пока еще не поздно!
Расиния стояла на низком холме близ тракта, ведущего из Онлея на север. Был погожий день, обычный для августа, хотя прохладный ветерок уже ненавязчиво намекал, что лету осталось длиться недолго. Граф Вертю в «простом» верховом костюме с серебряным и золотым шитьем спешился возле своего коня, рядом с ним безмолвно маячили двое солдат в синих мундирах. Расиния была одна, но позади нее на безопасном расстоянии расположился взвод Первого колониального — на тот случай, если посол Орланко решится на какую–нибудь безрассудную выходку.
— Вы правы, граф, — сказала Расиния, — и вот мое окончательное предложение. Передайте своему хозяину, что, если он прикажет войску вернуться в лагерь, отправит восвояси его высокородных сторонников и безоговорочно сдастся на нашу милость, я даю личное слово, что он не понесет никакого наказания и будет волен провести остаток дней в своих владениях. Вы можете также заверить ваших товарищей, что им незачем опасаться преследования. Суду будут преданы только сотрудники Министерства информации, которые принимали прямое участие в заговоре против Короны.
— Весьма прискорбно, ваше величество, слышать от вас подобные речи. У меня нет, как вы изволили выразиться, «хозяина», лишь только добрый друг в лице его светлости герцога, и вокруг него сплотилось сейчас все благонамеренное дворянство Вордана. Что бы там ни нашептали вам бесчестные изменники, — при этих словах Вертю бросил презрительный взгляд на солдат Первого колониального, — герцог действует исключительно в ваших интересах. Если бы только вы лично воззвали к этим солдатам, уверен, они отвергли бы все приказы Вальниха и так называемых депутатов и вернули бы вам положение, подобающее монаршему титулу. Как можете вы заключать союз с шайкой смутьянов и вольнодумцев, которые осквернили и священные стены Кафедрального собора, и сам Онлей?
— Я — королева, граф Вертю, мне решать, кто изменник, а кто нет, и я говорю, что подлинные изменники засели сейчас в вашем лагере.
— Если вы не желаете думать о стране, — продолжал граф, — подумайте хотя бы о людях, чья кровь прольется напрасно, когда вы бросите все это отребье и солдат из захолустного гарнизона против отборных сил королевской армии. Вам ли не знать, что они не выстоят в этом сражении!
— Вся кровь, что уже пролилась… — Расиния стиснула зубы, — и та, которой еще суждено пролиться, падет только на совесть Орланко. Впрочем, не думаю, что его это тревожит. Его руки и так уже в крови.
— Вижу, вас совершенно совратили с пути истинного. — Вертю вздохнул. — Что ж, так тому и быть. Господь посылает нам эти испытания, дабы доказали мы, что достойны его неисчерпаемой милости. Когда начнется бойня — помните, что в вашей власти прекратить ее в любой момент.
Глаза его сузились:
— И когда наконец решите сдаться — разыщите меня. Я позабочусь о том, чтобы с вами и с вашими спутниками хорошо обращались.
— Позвольте, милорд, предложить вам ту же услугу.
Вертю фыркнул и повернулся к своему коню. Его охранники также забрались в седла, и вся троица, развернувшись, поскакала прочь — вниз по склону холма и далее, вдоль тракта, на север. Кавалерийский заслон неохотно разомкнулся, чтобы их пропустить.
Где–то там, дальше по тракту — не так уж и далеко, если верить последним донесениям, — стояла армия Орланко. По историческим меркам небольшая. Даже не особенно превосходящая в численности армию Расинии, если брать в расчет всех юнцов, вооруженных пиками. Вот только суть, конечно же, в том, что юнцы и пики немногого стоят в глазах таких людей, как Вертю. «Отребье», сказал он. Что ж, выглядят они и впрямь неказисто. Янус совершил чудо, за неделю собрав и вооружив такое количество народу, однако недели все–таки слишком мало, чтобы как следует обучить новобранцев.
Вверх по склону холма поднялся еще один всадник. Янус бет Вальних собственной персоной спешился и встал рядом со своей королевой, глядя вдоль тракта на юг, а не на север, вослед удаляющимся послам. Он был на голову выше Расинии, однако она давно уже привыкла не обращать внимания на такие мелочи.
— Уехали, — сказала она вслух. — Вертю и его соглядатаи.
Янус с самого начала был уверен, что «солдаты», сопровождавшие Вертю, в действительности — шпионы Конкордата в армейских мундирах.
— Да, я видел, — бросил он, не повернув головы в сторону Расинии.
— Так ли разумно было их отпускать? Они расскажут Орланко, что мы выдвинулись из города.
Нельзя полагать, будто он об этом так или иначе не узнает. Правду говоря, я подозреваю, герцог уже имеет полное представление о наших силах. Город слишком обширен и доступен, чтобы в нем можно было что–то скрыть от посторонних глаз, и у нас не хватило бы людей выставить заставу и перехватывать курьеров герцога. Внезапность не входит в список наших преимуществ.
— В таком случае каковы наши преимущества?
— Численность и воля, — ответил Янус, — а также вера, которую придает сражение за правое дело.
— И незаурядное командование?
— В обычных обстоятельствах скромность велела бы мне дать отрицательный ответ. Однако поскольку силами противника командуют либо герцог Орланко, либо граф Торан, «незаурядность» — это весьма заниженная оценка.
— Я думала, вы высокого мнения о талантах герцога, — заметила Расиния.
— Только в определенных областях. Ему нет равных в анализе информации, у него недюжинные организаторские способности, а также примитивное, но подкрепленное интуицией понимание человеческой натуры. Ни одно из этих достоинств тем не менее не поможет успешно командовать боем, а главный недостаток герцога — чрезмерная уверенность в своих силах. Он неспособен предоставить свободу действий тем, кто знает дело лучше него. С другой стороны, — добавил Янус, пожав плечами, — у него крайне много пушек. Это обстоятельство может перекрыть любые слабости и недостатки.
— Вы не верите, что мы победим?
Янус уже опять смотрел на дорогу.
— Если бы я не считал, что у нас есть шанс на победу, я бы ни в коем случае не отдал приказа выступать. Вот насколько велик  этот шанс… увидим. — Он коротко улыбнулся. — Идут.
Над поворотом тракта уже какое–то время поднималось внушительное облако ныли, но только сейчас Расиния разглядела, как из него появляются шеренги синих мундиров. Возглавлял их первый батальон Первого колониального полка, прикрытый далеко рассыпавшимися в обе стороны кавалерийскими разъездами. Длинная колонна, вытянувшись по тракту, шагала под бодрое сопровождение барабанов, дудок и флейт. Янус прочесал городские театры, отобрал всех музыкантов, способных играть на ходу, и составил из них походные оркестры. Расиния сомневалась, слышна ли музыка за несмолкающим топотом сапог и надсадным скрипом фургонов, однако возражать не стала.
За первым батальоном шел второй, и в первом его ряду несли два боевых знамени. По обеим сторонам потока синих мундиров тянулись повозки — пестрое собрание крестьянских телег, двуколок и даже переоборудованных под грузовые карет и экипажей. Тут и там среди медленно ползущих повозок катились закрепленные на передках артиллерийские батареи, и стволы пушек, повернутых назад, кренились к дорожной пыли.
За вторым батальоном нескончаемой рекой текли новобранцы по–прежнему в штатском. Река эта была по большей части тусклого коричнево–серого цвета, но кое–где бросались в глаза яркие красочные наряды тех немногочисленных дворян, кто принял сторону Генеральных штатов. На равном расстоянии друг от друга мелькали клочки синего сержанты Первого колониального, старавшиеся поддержать порядок в колонне. Все до единого новобранцы были хоть чем–то  вооружены, но на каждый мушкет приходились копье с длинным древком либо пика, изготовленные наспех либо изъятые из дедовского чулана.
При виде этих людей на душе у Расинии полегчало. Всю минувшую неделю она провела в Двойных башенках, и, хотя Янус регулярно докладывал ей о положении дел, она так ни разу н не побывала в Онлее, чтобы увидеть все собственными глазами. Это слишком опасно, твердил полковник; среди стольких людей, вне сомнения, могли затесаться агенты Орланко. Расинию изводила нелепая мысль, что все эти добровольцы, о которых говорит Янус, попросту вымысел, миф, что полковник лишь утешает ее, а когда настанет день сойтись с герцогом лицом к лицу, она окажется в полном одиночестве.
Впрочем, надо признать, с военной точки зрения новобранцы отнюдь не внушали оптимизма. Единственным указанием на то, что они именно солдаты, а не разбойничья шайка, служили черные нарукавные повязки — напоминание о так называемых правилах цивилизованной войны, что предписывали приемлемое обхождение с «обмундированными частями». Такой ход был не лишним, хотя Расиния в глубине души подозревала, что Орланко в случае победы вряд ли станет оглядываться на какие бы то ни было правила. Черный цвет был выбран то ли для того, чтобы почтить память недавно почившего короля, то ли затем, чтобы показать преданность Генеральным штатам, то ли — и эта причина представлялась королеве наиболее вероятной — оттого, что Онлей до сих пор был погружен в траур и черной ткани вокруг имелось с избытком.
Колонна двигалась медленно, и даже час спустя из–за поворота продолжали появляться все новые люди. Расиния перебралась к краю холма, где ее легко можно было разглядеть с дороги, и махала приближавшимся новобранцам. Узнавали ее редко, но всякий раз, когда это случалось, в колонне поднимались приветственные крики.
«Надо бы стать ближе, — подумала она. — Если эти люди сегодня погибнут за меня, они хотя бы будут знать, как выглядит их королева».
Дробный, нарастающий топот копыт заставил Расинию оглянуться на вершину холма, где Янус вполголоса совещался с офицерами Первого колониального. Всадник — кавалерист в изрядно выгоревшем синем мундире — рысью въехал на холм, осадил коня и отдал честь. Расиния подошла ближе.
— Сэр! — отчеканил кавалерист. — Зададим…
Он заметил королеву, осекся и продолжил:
— …капитан Стоукс послал сообщить, что он обнаружил противника. Мы видели их основные силы и ввязались в стычку с передовыми разъездами.
С этими словами кавалерист порылся в седельной сумке и достал сложенную вчетверо записку. Янус взял ее, с непроницаемым видом прочел и кивнул.
Как и ожидалось. Наиболее подходящее место, с его точки зрения.
Он обернулся к стоявшим рядом капитанам. Единственным из них, кого Расиния знала, был Маркус, уже не в зеленой жандармской форме, но в синем мундире королевской армии. Он упорно избегал встречаться с ней взглядом.
— Господа, — сказал полковник, — можете действовать, как мы обсуждали. Удачи!
Офицеры откозыряли и направились к своим лошадям.
Янус повернулся к Расинии.
— Ваше величество, — проговорил он, — вам известно мое мнение.
— Я не уйду отсюда, если вы это имеете в виду. — Расиния упрямо вскинула подбородок. — Я затеяла все это с самого начала, а теперь чувствую себя совершенно беспомощной. Меньшее, что я могу сейчас сделать, — наблюдать за ходом событий. Кроме того, — добавила она вполголоса, — вы же знаете, что мне ничего… почти ничего не грозит.
Безусловно. Покорный слуга вашего величества, лейтенант Улан и его люди будут вас сопровождать.
Янус, подобно ей, понизил голос:
— Ваше величество, если мы проиграем…
— Не смейте так говорить.
— Если мы проиграем, — безжалостно продолжал полковник, — лейтенант Улан получил от меня приказ предоставить всех своих подчиненных в ваше абсолютное распоряжение. Я доверяю им целиком и полностью. Поскольку мне в таком случае вряд ли выпадет возможность дать вам еще какие–либо советы, я бы рекомендовал позволить Улану переправить вас в графство Миеран. Это глухой, труднодоступный край, и там будет нетрудно скрыться, даже от Орланко и ему подобных. Янус бегло усмехнулся. — Разумеется, это всего лишь запасной план на случай непредвиденных обстоятельств.

Винтер

Этот марш, в отличие от многих других, был необременительным и приятным. День выдался теплый, но свежий ветерок остужал излишний зной, а пышная зелень окрестностей радовала глаз после бесконечных песков и скал Хандара. Девушки Джейн шли налегке, без заплечных мешков и скаток — палаток и тюфяков на всех новобранцев не хватило, а провизию и боеприпасы везли в повозках. На ночлеге им придется несладко, зато сейчас всю их ношу составляли мушкеты на плечах.
Джейн шагала в голове колонны, а Винтер держалась в арьергарде, подбодряя уставших и следя за тем, чтобы солдаты других частей не позволяли по отношению к ним иных вольностей, кроме разве что беззастенчивого взгляда. Этого  они досыта нахлебались во время занятий в Онлее, не говоря уж об оскорбительных выкриках, улюлюканье и свисте, и Винтер впечатляла их выдержка. Здесь, на тракте, все шло на удивление гладко. По счастливой случайности или трезвому расчету — Винтер, зная Януса, скорее подозревала последнее — отряды, между которыми шла девичья рота, состояли большей частью из портовых грузчиков, питавших глубокое уважение к Чокнутой Джейн и Кожанам.
Другая забота, беспокоившая Винтер, разрешилась днем раньше, когда на учебном поле появилась Абби. О деле, ради которого отлучалась, она распространяться не пожелала, сказала только, что отец жив и благополучен.
— Трусливый старый пень, — прибавила она и более не произнесла ни слова.
Сейчас Абби прохаживалась взад–вперед вдоль колонны, перебрасывалась с девушками парой слов, улыбалась и излучала бодрую уверенность. Именно то, что нужно, думала Винтер. Судя по лицам остальных, все они задавали себе один и тот же вопрос: «Во что это, черт возьми, я вляпалась?» Они нагоняли подруг, жарко перешептывались, шагая рядом, и опасливо посматривали на Джейн, шедшую впереди, или оглядывались на Винтер. И все–таки ни одна из них не покинула строй.
Абби замедлила шаг и, постепенно отстав, поравнялась с Винтер. Вид у нее был обеспокоенный.
— Передали из головы колонны, — сказала она. Любая весть на марше разносилась по всему войску со скоростью искры, бегущей по пороховой дорожке. — Мы сворачиваем с тракта. Зададим Жару выводит остальных всадников вперед.
Новобранцы, подражая ветеранам, приноровились называть командира кавалеристов по прозвищу.
— Значит, Орланко близко, — произнесла Винтер. И, запрокинув голову, глянула на солнце, стоявшее почти в зените. Бой будет сегодня. Может быть, завтра, но скорее всего, сегодня. Орланко не может позволить себе выжидать, а у нас в обрез припасов.
Верно. Сегодня. — Абби судорожно сглотнула. Рука ее цепко сжимала приклад мушкета, дуло покоилось на плече. — Думаешь, мы победим?
— Думать — не наше дело, — ответила Винтер. — Мы вступили в армию, а стало быть, дали согласие драться там и тогда, где и когда сочтут нужным полковник Вальних и другие офицеры. Будем ли мы драться вообще, решать им, а мы должны положиться на их решение. Позволить каждому рядовому задумываться об этом самостоятельно — первый шаг к поражению.
— Верно, — повторила Абби. — Верно.
И спросила, глядя на спины идущих впереди девушек:
— Как полагаешь, они справятся?
Винтер кивнула.
— Полагаю, да. И все остальные тоже.
— Хорошо. — Абби глубоко втянула воздух и медленно выдохнула. — Хорошо.
Неужели она тоже так нервничала перед первым боем? «Вполне вероятно, и я так тряслась от страха, что этого не сознавала».
Впереди тракт поворачивал налево, но лейтенант в синем мундире уже направлял колонну вправо. Они проломились через узкую полосу деревьев, затем протопали по капустному полю, проложив грязно–бурую тропу поперек ровных гряд со зреющим урожаем. Дорогу сюда преграждала низкая каменная стена сухой кладки, но головной батальон разобрал камни, оставив широкий проход для повозок и орудий. По ту сторону ноля невысокий холм полого поднимался к травянистому гребню, на котором мирно паслись несколько дойных коров, безразлично взирая на непрошеных гостей.
На ближнем склоне холма разворачивалась армия Януса бет Вальниха. Здесь уже были первый и второй батальоны Первого колониального, сомкнулись в боевую колонну вокруг полковых флагов. Сержанты выкрикивали приказы подошедшим новобранцам, сгоняли тех, кто вооружен пиками, в громадную толпу, и она беспорядочно клубилась за боевым построением Первого колониального. Новобранцев с мушкетами отправляли выше по склону, к самому гребню. Повозки остались внизу, у подножия холма, зато пушки вкатили наверх, перевалили через вершину и скрылись из виду.
Винтер заметила, что далеко обогнавшая их Джейн о чем–то говорит с Маркусом, и вместе с Абби заторопилась вперед.
— Игернгласс! — воскликнул Маркус. — Я хотел…
Он осекся, глянул на юные девичьи лица рядовых, которые полукругом обступили их, пожирая глазами капитанский мундир, и смятенно почесал бороду.
— Подойдите–ка сюда, — сказал он.
Винтер шагнула вперед, и Маркус, повернувшись спиной к остальным, едва слышно проговорил:
Послушай. Полковник поместил вас в середине позиции. В некотором роде это самая безопасная позиция, но перестрелка будет жаркая. Я не… словом, если хочешь, чтобы вашу роту перевели в резерв, я это сделаю. Эти девушки уже доказали свою правоту, и никто не перестанет их уважать.
— Сэр, — произнесла Винтер, — они здесь не затем, чтобы что–то доказывать.
Я не верю, что ты с легким сердцем пошлешь их на смерть! — прошипел Маркус. — Это недостойно мужчины!
Винтер не сумела сдержать улыбки. Как там однажды отметил Янус? «Когда дело касается женщин, Д’Ивуар становится настоящим рыцарем, защитником прекрасных дам».
— Они с вами не согласятся, сэр. И я думаю, вы это знаете, иначе не стали бы говорить с глазу на глаз.
— Ладно. — Маркус оглянулся через плечо и покачал головой. — Ладно. Ты помнишь план.
— Так точно, сэр.
Капитан жестом указал вверх по холму, на свободное место перед двумя батальонами в боевом построении.
— Двигайтесь туда. Займите около ста ярдов позиции и ждите сигнала.
Винтер четко козырнула:
— Есть, сэр!
Когда Маркус, все еще качая головой, ушел, Джейн похлопала ее по плечу:
— Что он хотел?
— Предложить нам последний шанс выйти из игры.
Джейн рассмеялась.
— Похоже, осада Вендра его так ничему и не научила.

* * *

Пушки заговорили сразу после того, как армия развернулась к бою.
Боевое построение не отличалось сложностью. Впереди от того места, где стояла Винтер, на дальнем склоне холма длинной цепью расположилась артиллерия. Посередине, прямо перед ними, разместили полевые орудия Пастора, а фланги занимала пестрая смесь реквизированных в городе пушек поменьше. Где–то внизу еще оставались осадные орудия, снятые с речных укреплений, но на то, чтобы на руках втащить их на позицию, пришлось бы потратить целый день.
За артиллерией и на ближнем склоне холма, дабы раньше времени не попадаться на глаза противнику, длинной разрозненной цепью выстроились добровольцы, вооруженные мушкетами. Это была не та тесная, плечом к плечу, боевая шеренга, в какой Винтер ходила на хандарайских аскеров, но свободный, куда более редкий строй, где еще оставалось достаточно пространства между соседними солдатами. Винтер стояла в центре участка, занятого девичьей ротой. Справа и слева, ярдах в двенадцати от нее, заняли место Джейн и Абби.
Ниже этого кордона колоннами по две роты ждала закаленная пехота Первого колониального — все четыре батальона. Расстояние позволяло при необходимости развернуть каждую из них в шеренгу либо, напротив, создать огневой мешок, поливаемый мушкетными залпами, если придется стать в каре и отражать кавалерийскую атаку.
И наконец, еще сотней ярдов ниже теснились добровольцы с пиками и копьями. Офицеры Первого колониального согнали их, как пастушьи псы, в широкий, по несколько десятков человек в шеренге, прямоугольный строй, над которым, точно лапы гигантской, опрокинутой на спину сороконожки, колыхались древки пик и копий. Чего они намеревались этим добиться, оставалось для Винтер загадкой, поскольку без надлежащей подготовки всякое построение неминуемо рассыплется, как только шеренги тронутся с места. Впрочем, как сама она сказала Абби, думать об этом — не ее дело.
Первое ядро с надрывным лающим воем пролетело над гребнем холма, миновало стоявшие на склоне войска и с чавканьем зарылось в недра капустного поля. Все как один повернули головы, провожая взглядами полет этого ядра, и невольно содрогнулись, когда через миг над полем боя раздался грохот взрыва. За первым выстрелом последовал другой, затем третий, и постепенно одиночные взрывы слились в нескончаемые раскаты грома, которому, казалось, не будет конца. Канониры герцога не могли разглядеть ничего, кроме расположенных по ту сторону гребня батарей Первого колониального, а потому все снаряды летели именно туда, по большей части оставаясь невидимыми с того места, где стояла Винтер. Лишь изредка случайное ядро, отскочив рикошетом, взвивалось над вершиной холма или, подобно первому, с заунывным воем пролетало над головами солдат.
«Что ж, пока неплохо». Девушки не дрогнули и не бросились наутек при первом же звуке выстрела — хотя в этом Винтер и раньше не сомневалась. Ликующий крик вырвался у добровольцев, когда пушки Пастора открыли ответный огонь. Этот грохот был ближе и заметно громче, и после каждого выстрела над очередной пушкой вырастал столб дыма, как будто на гребне холма разожгли два десятка сигнальных костров. Пороховой дым, в отличие от обычного, не поднимался к небу, но зависал кольцами над полем боя, раздираемый ветром в причудливые клочья. Ноздри Винтер обжег резкий характерный запах пороха.
Время тянулось до нелепого медленно. Напряжение тисками сдавило плечи. Винтер слишком хорошо было знакомо это чувство — бой уже начался, другие сражаются и гибнут, а ей  остается только ждать. От такого можно сойти с ума. Вдалеке, невидимые, грохотали пушки Орланко, и орудия Первого колониального отрывисто рявкали в ответ, ядра разрывали воздух или, ударившись о землю, взбивали фонтаны пыли. Раз или два Винтер различила крики, когда меткий снаряд разорвался среди орудийного расчета. Вскоре первые раненые — те, кому еще повезло устоять на ногах, — уже брели, ковыляя, от линии огня.
Если она верно поняла план Януса, ждать оставалось совсем недолго. Винтер подала знак Абби и Джейн, и обе подбежали к ней. Тревога и напряжение явственно читались на их лицах, но Джейн, к удивлению Винтер, была особенно бледна и вздрагивала от каждого недалекого взрыва.
— Напомните всем, как надо действовать, — сказала Винтер. — Не подпускать противника слишком близко. Стрелять и отступать, как только они двинутся. И пусть не забудут, что надо ждать двух сигналов.
Джейн и Абби молча кивнули и отправились в разные стороны вдоль строя, обмениваясь несколькими словами с каждой из девушек. Винтер заметила движение на флангах, где стояли другие добровольческие роты, чьи офицеры сейчас занимались тем же. Когда раненые прошли через их позиции, направляясь в тыл, тут и там их примеру последовали несколько окончательно упавших духом добровольцев. Одни норовили присоединиться к кучке раненых, другие попросту бросили мушкеты и пустились наутек под улюлюканье недавних сотоварищей. В регулярной армии такой проступок подлежал наказанию вплоть до расстрела, но здесь офицеры, занятые другим делом, ограничились громкой бранью.
Винтер удовлетворенно отметила, что вся ее рота осталась на месте. Впрочем, не будь они так безрассудно отважны, их бы здесь сейчас и вовсе не было.
От замерших в ожидании батальонов Первого колониального рысью прискакал всадник — Фиц — и замахал шляпой, чтобы привлечь внимание. Затем резко выбросил руку и прокричал, с трудом перекрывая пушечный рев:
— Первая шеренга, вперед! Подойти на расстояние выстрела и открыть огонь!
И, развернув коня, двинулся вдоль строя, дабы удостовериться, что приказ услышали все до единого. Винтер набрала полную грудь воздуха и прокричала:
— Вперед! Не бегом, шагом!
Рота за ротой добровольцы тронулись с места. Им не хватало четкости, с какой под мерный стук барабанов движутся части регулярной армии, они скорее смахивали на вооруженную до зубов толпу, которой вздумалось выбраться на вечернюю прогулку. Людям от природы свойственно сбиваться в кучу, чтобы поддержать друг друга, и скоро все офицеры уже метались с края на край вверенных им рот, разгоняя эти скопления и грозно напоминая, что толпа — лучшая цель для вражеского огня. Винтер, Абби и Джейн последовали их примеру, растаскивая девушек в стороны, когда грохот канонады заглушал все словесные внушения.
Едва они перевалили через гребень холма, орудия Пастора стихли, и взмокшие пушкари повалились на землю, радуясь хотя бы краткой передышке. Артиллерия Орланко продолжала огонь. Густой дым заволакивал все дальше двух–трех шагов, но и в нем были различимы вспышки далеких выстрелов — словно всполохи молний, за которыми миг спустя следовали грохот и вой летящих ядер. В этот зловещий хор вплетались и крики людей: неплотные ряды добровольцев были не самой удобной мишенью для артиллерийского огня, но все же то тут, то там смертоносный металл врезался в живую плоть. Завеса дыма скрывала потери, пропуская лишь стоны, душераздирающие вопли и божбу бесплотных призраков.
А затем — будто развернули исполинский занавес — добровольцы ступили за пределы дымной пелены и ясно увидели нисходящий склон холма и простершуюся под ним долину. Все застыли па месте, точно завороженные, и по строю раздались крики офицеров: «Вперед!» Винтер присоединилась к этим крикам. Краем глаза она посматривала под ноги, чтобы не споткнуться и не упасть, но все ее внимание было поглощено открывшимся впереди зрелищем.
По ту сторону долины, ярдах, наверное, в восьмистах, виден был другой холм, заметно выше того, через который только что перевалили добровольцы, однако более пологий. На его вершине разместилась артиллерия Орланко — такой же длинной цепью, как их собственная, и точно так же скрытая облаком порохового дыма. Преимущество герцога в тяжелых орудиях наглядно демонстрировали размеры дульного пламени.
Вниз по склону, прямо перед орудиями, спускались под боевыми знаменами шесть батальонов пехоты герцога. Они начали движение раньше добровольцев и, пройдя через позиции своей артиллерии, направлялись к подножию холма. Сейчас они развертывались из колонны в цепь, и видно было, как роты четко разворачиваются позади головных частей, занимая свои места в боевом строю. Расстояние между батальонами было невелико, и, когда маневр завершился, противник представлял собой сплошную синюю полосу в три шеренги шириной и свыше тысячи ярдов длиной.
На флангах, далеко позади наступающей пехоты, ждали, выстроившись неплотными клиньями, эскадроны кирасир. Они разделились на две части, слева и справа от пехоты, идя шагом, чтобы не нагонять фланговые батальоны. На таком расстоянии невозможно было различить отдельных людей в этом скопище мундиров и лошадей, но когда тяжелые всадники двинулись вперед, нестерпимо засверкали па солнце стальные нагрудники, что и дали название этому роду кавалерии. Путь их был кое–где отмечен кроваво–красными пятнами, расплескавшимися на синем — там, где пушечное ядро настигло коня, всадника или обоих разом. Видно было также, как через долину, отступая перед надвигающейся пехотой, скачут несколько кавалеристов Зададим Жару.
— Шевелись! — крикнула Винтер, взмахом руки подгоняя девушек вперед. — Живей, живей!
Дно долины рассекал узкий, с каменистым ложем ручей, слишком мелкий, чтобы стать серьезным препятствием. Склоны по колено поросли травой; она не могла послужить укрытием — зато там запросто можно было вывихнуть лодыжку, запнувшись о коварно затаившийся камень. Едва добровольцы двинулись вперед, орудия Пастора вновь открыли огонь, поднимая фонтанчики пыли по краям вражеского строя и среди кирасир. Пушкари Орланко стремились прежде всего нанести урон артиллерии Януса: трудная, почти невозможная задача, требующая меткой стрельбы; в то же время противник их предпочитал бить по куда более заманчивой цели — тесным скоплениям тяжелых всадников.
Когда добровольцы спустились на относительно ровное дно долины, стали слышны барабаны вражеской пехоты. Навязчиво–размеренный перестук маршевой дроби, похожий на тиканье великанских часов, нарастал с каждой минутой, покуда не заглушил грохотанье пушек. Стена синих мундиров являла собой грозное зрелище: шеренги солдат с мушкетами, как полагается, на плечо, позади них верховые офицеры со шпагами наголо, боевые знамена бьются на ветру. Добровольцы Януса в неказистой штатской одежке с черными нарукавными повязками смотрелись убого в сравнении с этим великолепием. Расстояние между ними неуклонно сокращалось.
Когда до противника осталось семьдесят пять ярдов, Винтер скомандовала стоять. Строй добровольцев, и до того неровный, остановился в еще большем беспорядке, поскольку командир каждой роты самостоятельно решил, когда следует отдать команду. Девушки замерли, не отрывая глаз от размеренно надвигавшейся синей цепи, как будто на них неотвратимо катилась лавина.
— Готовьсь! — прокричала Винтер.
Абби и Джейн подхватили команду. Мушкеты взлетели к плечам, клацнули курки.
— Целься!
На занятиях эту команду выделяли особо. Обычный пехотинец, зажатый в тесном строю плечом к плечу, мог стрелять и не целясь, но все равно вперед. У них, в неплотной цепи, каждый выстрел был на счету. С другой стороны, промахнуться сейчас будет непросто. Солдаты герцога были уже в пятидесяти футах, чуть ниже строя добровольцев — синяя стена, протянувшаяся в обе стороны, насколько хватало глаз.
Где–то дальше вдоль строя затрещали первые выстрелы. Винтер, не дожидаясь, пока стрельба заглушит ее голос, резким движением опустила руку:
— Пли!
Это не был настоящий залп, исторгнутый в единой смертоносной вспышке. Кто–то, услышав команду, шагнул вперед, кто–то переступил с ноги на ногу или целился, поднимая мушкет, — и отрывистый треск выстрелов растянулся дольше, чем на полминуты. Розовато–белые всполохи дульного пламени тотчас поглотили клубы порохового дыма. Пока еще дымная пелена не сгустилась настолько, чтобы заслонить противника, и Винтер отчетливо видела результаты залпа. Сраженные выстрелами пехотинцы оседали наземь, валились замертво, выкатываясь из шеренги, или корчились, зажимая раны. На миг безупречный строй наступающих батальонов рассыпался и смялся — но тут же сошелся в прежнем порядке, как озерная гладь сходится над брошенным в воду камнем, и неумолимо продолжил движение. Солдаты переступили через тела убитых и раненых, сомкнули ряды и вновь зашагали в такт повелительному ритму барабанов.
— Заряжай! — выкрикнула Винтер.
Почти все девушки, не дожидаясь приказа, уже лихорадочно возились с подсумками и шомполами. То и дело кто–нибудь взвизгивал или разражался бранью, уронив пулю либо рассыпав порох. Скрежет шомполов о дула смешивался с барабанным рокотом подступавшей пехоты.
— Огонь по готовности! — прокричала она.
Тратить время на новый залп не имело смысла. С обеих сторон строя уже трещали выстрелы, и подчиненные Винтер, едва зарядив, одна за другой вскидывали мушкеты и целились сквозь клочья порохового дыма. Вновь мушкетные дула изрыгнули всполохи розовато–белого пламени, и в цепи синих мундиров появились новые бреши. Без ошибок не обходилось: кто–то взял слишком высоко или выстрелил прежде, чем выровнял мушкет, и пуля всего лишь взрыхлила землю и дерн в двух шагах впереди. По меньшей мере один шомпол, забытый в дуле, взвился в воздух и, неистово крутясь, полетел прочь, словно палка, брошенная собаке.
«Вот оно».
Винтер не сводила глаз с вражеских лейтенантов, которые расхаживали или разъезжали верхом позади своих солдат. Вокруг было слишком шумно, чтобы на таком расстоянии расслышать приказы, зато жесты офицеров были ей очень хорошо знакомы. Да и вряд ли кто–то из добровольцев мог не заметить, что батальоны герцога остановились, затем первая шеренга припала на колено, и солдаты заученно вскинули к плечам мушкеты.
— Ложись! — что есть силы, срывая голос, крикнула Винтер. И сама в тот же миг бросилась ничком, разбросав руки в траве и вжавшись лицом в землю. Судя по тому, как справа и слева мгновенно наступило затишье, команду услышали и выполнили. «Боже милостивый, надеюсь, что это так…»
И тут со  стороны противника грянул настоящий залп, плотный и убийственно четкий. Сотни мушкетных выстрелов слились в единый рев; он волной накрыл Винтер, отдаваясь нестерпимым звоном в ушах. Земля явственно содрогалась под ней, осыпаемая ударами пуль. Распластавшись ничком, она укрылась от выстрелов, но не стала неуязвима, и не сразу удалось убедить себя, что ее не задело случайной пулей. Подтянувшись на локтях, она подняла голову, но ничего не разглядела — противник до сих пор оставался невидим в густом бурлящем дыму собственного залпа.
— Встать! — выкрикнула Винтер. — Огонь по готовности!
Она слышала, как Джейн и Абби повторяют команду, и у нее отчасти отлегло от сердца, но крики, стоны и проклятия, разносившиеся над полем боя, звучали сейчас не только со стороны противника. Невозможно было различить, кто кричит и стонет от боли, мужчина или женщина, но, когда Винтер наконец поднялась на ноги, не все в роте последовали ее примеру. Ранены ли те, кто остался лежать неподвижно, мертвы или просто окаменели от страха, ей не дано было знать.
Снова затрещали мушкетные выстрелы, и пороховой дым окутал позиции. Сквозь эту завесу прочие роты виделись вереницей расплывчатых силуэтов, их то и дело подсвечивали вспышки розовато–белого пламени. После первого залпа батальоны герцога, по–прежнему остававшиеся под огнем, перешли от организованной стрельбы к испытанному армейскому методу — палить как можно быстрее и во что получится попасть. Рота Винтер и прочие добровольцы поступали так же.
Тогда–то и началась подлинная бойня: противники осыпали друг друга пулями, сцепившись на ближней дистанции, как борцы в клинче. Винтер только и оставалось, что раз за разом кричать: «На месте! Огонь! На месте! Огонь!» — пока она не надсадила горло до сиплого карканья. Воздух был густо смешан с пороховым дымом, и сердце неистово колотилось, едва не выпрыгивая из груди.
Парадокс этого боя заключался в том, что ни одна сторона не могла разглядеть результата своей стрельбы по врагу, скрытому густой завесой дыма, зато хорошо видела всю тяжесть собственных потерь. Пробираясь между неясных, окутанных дымом фигур, Винтер слышала тонкий посвист пуль, пролетавших мимо, и бессильно смотрела, как то и дело одна из фигур оседает и замертво валится наземь. В двух шагах впереди нее какая–то девушка вдруг тихо ойкнула, выронила мушкет и скрючилась пополам. Другая пронзительно кричала, катаясь по траве и зажимая раненую ногу. Смутные силуэты мелькали мимо, брели с ранением в тыл, а может быть, целые и невредимые, удирали с поля боя — не разберешь.
Винтер знала, что противнику приходится гораздо хуже. Наверняка хуже. Ее люди, рассыпавшиеся ио полю, могли припасть на колено или выступить из пелены порохового дыма и прицелиться по вспышкам вражеских мушкетов. Солдаты герцога, скованные строем, могли лишь заряжать и стрелять вслепую, в то время как их плотные шеренги служили превосходной мишенью. Вот только их было намного больше, чем добровольцев, — больше рук, способных держать мушкет, больше жизней, которые можно швырнуть в мясорубку боя.
Отступаем на холм! — бросила Винтер. — Бегом! Увеличить дистанцию!
И сама двинулась назад к холму, не бегом, а медленным шагом, держась лицом к противнику. Джейн — «хвала господу» — продолжала кричать, и девушки выполняли приказ. Одна за другой появлялись они, словно призраки, из седых клубов дыма, крепко стискивая мушкеты в почерневших от пороха руках.
— Она мертва! — причитал кто–то. — Я своими глазами…
— Кто–нибудь видел…
— Мою сестру ранили в ногу, она еще…
Продолжать огонь! — исступленно каркнула Винтер. — Заряжай! Пли!
И вновь затрещали выстрелы — вначале робко, но потом все уверенней. Девушки вскидывали мушкеты, и теперь Винтер видела их лица: одни — мрачно–непреклонные, другие — в слезах, пробившихся сквозь черную пороховую пыль. Одна из них судорожно дернулась, и алая кровь струей брызнула из ее груди, заливая блузку. Она подняла мушкет к плечу, выстрелила — и навзничь повалилась в траву.
В беспорядочном грохоте пальбы раздался новый звук — трель барабана, не низкий размеренный ритм марша, но быстрая, учащенная дробь атаки. Винтер явственно представила, как шесть тысяч штыков разом покидают чехлы и, сверкнув на солнце острыми гранями, со щелчком закрепляются под мушкетными дулами.
— Назад! Вверх по холму — бегом!
Остаться и отражать эту атаку было бы самоубийством. Части в боевом построении пройдут через чахлую цепь добровольцев, точно камень, брошенный в толщу тумана. Зато пехоте, скованной плотным строем, нелегко будет настигнуть своего более проворного противника.
Вражеская шеренга блеснула несколькими вспышками дульного пламени — солдаты стреляли на бегу. Девушки развернулись и бросились бежать, а Винтер задержалась, высматривая в дыму отставших. Пули тонко свистели над головой, но она медлила до тех пор, пока из дымной завесы, оставлявшей на синих мундирах невесомые клочки, не возникла передовая шеренга герцогской пехоты. Тогда Винтер сорвалась с места и вслед за своей ротой опрометью помчалась вверх по склону, заметив мелькнувший далеко впереди знакомый силуэт Джейн.
Тут и там вдоль наступающего строя вспыхивали краткие стычки — доброволец, отставший от своих, бросался в бой или пытался защитить раненого товарища. Солдаты Орланко, наставив мушкеты, точно копья, насаживали несчастных на примкнутые штыки и с ликующими криками продолжали подъем. Один раз Винтер увидела, как худенькая фигурка — она даже не поняла, паренек или девушка — выметнулась из травы, словно фазан, вспорхнувший из–под ног охотника, но тотчас рухнула, сраженная выстрелом мушкета.
Тем не менее большинство добровольцев благополучно ускользнуло от погони, и пехотинцы быстро осознали тщетность своих усилий. Они замедлили ход, затем и вовсе остановились, и сержанты, бранясь на чем свет стоит, тут же принялись выравнивать шеренги. Солдаты улюлюкали, глядя на паническое бегство противника.
Стой! — прокричала Винтер. — На месте… огонь!
Вот он — момент истины. Традиционная армейская мудрость гласит: если солдаты, сломав строй, обратились в бегство, их невозможно принудить вернуться в бой, пока враг не скроется из виду, а дисциплина и страх перед офицерами не пересилят в них ужас сражения. Будь это так, добровольцы и дальше бежали бы без оглядки, минуя артиллерийские позиции и батальоны Первого колониального, и, скорее всего, ввергли бы в панику стоявших в тылу пикинеров.
С другой стороны, как говорил Маркус, объясняя план полковника, это уже совсем другая армия и другие солдаты. Им не надо заботиться о том, чтобы поддерживать строй, и, что гораздо важнее, у них есть цель,  нечто большее, чем просто желание выжить или страх перед возможным наказанием. Янус сделал ставку на то, что добровольцы, объединенные общей целью,  окажутся более стойкими, нежели их закосневший в подчинении уставу противник.
Винтер пока не знала, прав ли он касательно других добровольцев, но вздохнула с облегчением, видя, что по крайней мере девушки Джейн намерены опровергнуть тактические постулаты. По команде они остановились и, пока Винтер бежала к ним вверх по склону, вновь зарядили мушкеты и открыли огонь, разом прервав злорадное улюлюканье противника. Всё новые выстрелы загремели по добровольческой цепи — хотя кое–кто из новобранцев, вне сомнения, дал деру, в большинстве своем они подтвердили правоту Януса. С минуту солдаты герцога бездействовали, огорошенно слушая свист пуль над головой и глядя, как тут и там валятся замертво их товарищи. Затем, не обращая внимания на крики офицеров, которые все пытались выровнять строй, они начали стрелять в ответ. Снова над полем боя сгустился пороховой дым, и адское действо продолжилось — смутные, едва различимые фигуры людей стреляли и падали в судорожных вспышках дульного пламени.
Винтер отчетливо представляла себе замешательство вражеского командира. Мушкетные выстрелы грохотали без умолку, но и ответный огонь добровольцев, казалось, не ослабевал. Если противника невозможно подавить огневой мощью, следует пустить в ход холодное оружие, но стоило пехотинцам герцога двинуться вперед, враги с легкостью бесплотных призраков ускользали из пределов досягаемости, а когда движение батальонов прекращалось — останавливались и вновь открывали огонь. Еще дважды солдаты, взвинтив себя криками «Ура!», бросались в атаку — и оба раза добычей их становилась только жалкая горстка отставших от строя.
Зато добровольцы теперь чувствовали себя все уверенней. Свистели пули, то здесь, то там падали раненые и убитые, но все же прицельно бить по разомкнутому строю куда трудней, чем по плотным упорядоченным шеренгам регулярной пехоты. Не бездействовали и пушки Януса, перенесшие огонь на пехоту, и пушечные ядра, описав дугу, насквозь пропахивали вражеский строй. И когда порыв ветра пробивал бреши в сплошной завесе дыма, они могли наглядно оценить урон, нанесенный врагу. Трупы в синих мундирах ковром выстилали весь нелегкий путь батальонов по дну долины и по склону холма, громоздясь грудами там, где они останавливались, чтобы ввязаться в перестрелку с добровольцами.
Кто бы там ни командовал войсками противника — Орланко, Торан, какой–нибудь армейский полковник, — у него в запасе теперь оставалась лишь одна козырная карта.
«Как долго он будет колебаться, прежде чем пустит ее в ход?..»
— Абби!
Крик Джейн оторвал Винтер от размышлений, и она вернулась к тому, что происходило здесь и сейчас — на холме, среди клочьев порохового дыма. Она увидела сбившихся в кучку девушек и бросилась к ним, пытаясь хоть что–то расслышать в оглушительном грохоте мушкетных выстрелов.
Разойдись! — прохрипела Винтер. Голос у нее безнадежно сел, и в конце концов она принялась хватать девушек за руки и расталкивать в стороны. — Не подставляйтесь под пули! Разойдись!
Винтер! — Джейн склонялась над распростертой на земле Абби. Голос ее был такой же сиплый, сорванный. — Она, наверное, ранена, только я никак не могу найти, куда угодила пуля.
— Нам нужно…
Помоги ей! просипела Джейн. Глаза ее были широко раскрыты, рыжие волосы, покрытые слоем пыли, стали почти седыми. Рука, которую она протянула к Винтер, потемнела от грязи, источенной потеками пота.
«Черт!»
Винтер посмотрела на Абби, затем оглянулась в сторону противника.
«Черт, черт, черт!»
Она опустилась на колени возле девушки, резким взмахом руки отогнав Джейн.
Абби лежала на боку. Винтер взяла ее за плечо и рывком перевернула на спину. Рука Абби безвольно упала в траву. «Не время осторожничать. Если она мертва…» Проверить пульс было немыслимо — все заглушал неумолчный грохот мушкетов и пушек.
Справа, у самых волос, виднелся сгусток запекшейся крови, и от него тянулась липкая подсыхающая струйка. Винтер осторожно потрогала ее пальнем, страшась ощутить зловещую подвижность кости, которая означала бы, что та раздроблена, — по обнаружила лишь тонкий бугорок разодранной кожи. Рот Абби приоткрылся, и она тихо застонала.
— Она жива! — Джейн обвила Винтер руками и стиснула с такой силой, будто в этом и впрямь была ее заслуга. — Мы должны вытащить ее отсюда!
— Нельзя бросать роту, — возразила Винтер. — Найди пару девушек повыше ростом и…
Она осеклась. В грохоте выстрелов и взрывов возник новый, едва различимый звук. Не улюлюканье, не «Ура!» идущей в атаку пехоты — грозный, пронзительный, леденящий душу клич. И вслед за ним — отдаленный топот копыт.
— Бежать, пробормотала Винтер. Попыталась крикнуть громче, но с губ сорвался только сиплый писк. Бежать! Джейн, прикажи им бежать!
— Я возьму Абби…
— Нет! — Винтер вскочила и крепко схватила ее за руку. — Скорей! У нас нет времени!
Джейн не сразу сообразила, что происходит, и Винтер успела протащить ее несколько шагов, прежде чем та опомнилась:
Что ты творишь? Нельзя же бросить ее на…
Нет времени! — выдохнула Винтер. Из дымной пелены возникли еще двое — девушки Джейн. Винтер свободной рукой перехватила одну из них, и та ойкнула от неожиданности.
— Помогите увести ее! — бросила Винтер, кивком указав на Джейн. Нам надо бежать. Назад, к Первому колониальному.
Откуда–то у нее взялись силы в последний раз прокричать во весь голос:
— Бегом! Через холм, на ту сторону! Бегом!
Постепенно — «хвала господу» — те, кто еще не окончательно сорвал голоса, повторили этот крик и разнесли его по всему строю. Две девушки подхватили Джейн под руки и, невзирая на все приказы и возражения, поволокли вверх по холму, прочь от того места, где осталась лежать Абби. К моменту, когда они выбрались из порохового дыма, никто уже не мог сомневаться, что мешкать нельзя.
Кирасиры, обогнув фланги пехотного строя, с двух сторон сходящимися клиньями надвигались на добровольцев. Даже если бы те примкнули штыки, кавалерийскую атаку невозможно остановить иначе, как в плотном строю. Именно потому в конце концов построение плечом к плечу и вошло во все учебники военного искусства — без надежной стены штыков пехота неизбежно оставалась уязвима перед внезапным прорывом вражеской конницы.
Добровольцы мчались изо всех сил. Это был уже не размеренный бег, которым они уходили от пехоты, но настоящее паническое бегство. Кто–то, потеряв голову от страха, бросал мушкет, иные падали наземь и замирали, надеясь, что их не заметят. Кирасиры уже нагнали тех, кто слишком поздно пустился бежать, наотмашь рубили саблями и топтали конями израненные тела.
Рота Винтер в центре строя уяснила опасность раньше других. Они неслись что есть духу — даже Джейн, которая уже вырвалась от своих надсмотрщиков, — и добрались до артиллерийских позиций прежде, чем их настигли всадники. Артиллеристы, с огнем наготове стоявшие у пушек, жестом указали им продолжать движение. Взлетая на гребень холма, Винтер слышала, как впереди размеренно бьют сигнал барабаны Первого колониального.
«Каре, каре, в каре стройся!»
Кирасирам следовало бы осадить коней сразу, как только они обратили противника в бегство, — но их весь день обстреливали, и жажда мести, соединившись с охотничьим азартом, гнала их дальше. В дыму так легко было скакать, догоняя очередного беглеца, изрубить его и тут же помчаться за следующей жертвой. Когда всадники опомнились, они уже оказались в досягаемости пушечного выстрела.
Одна за другой гулко грохнули пушки, изрыгая картечные заряды в гущу приближавшейся конницы. Смертоносные рои металлических шариков разлетались с жужжанием, жаля, точно шершни, пробивая огромные бреши в рядах эскадронов, разрывая и коней, и всадников. Уцелевшие кирасиры, пылая местью, ринулись было мстить, но большинство пушкарей уже присоединилось к бегущим добровольцам, а оставшиеся проворно нырнули под еще дымящиеся дула пушек, где их были бессильны достать кавалерийские сабли.
Разогнавшись, кирасиры уже не могли прервать атаку. Лавина всадников перевалила через гребень холма и хлынула вниз по склону — вслед за Винтер и ее ротой, к позициям Первого колониального. Все четыре батальона перестроились синими ромбами, ощетинясь острой сталью штыков. Сержанты, стоявшие позади строя, во все горло орали добровольцам, чтобы те пригнулись и не перекрывали полосу обстрела. Другие махали беглецам, призывая их в глубь каре.
Винтер, едва держась на ногах, вырвалась вперед и повела свою роту к знаменам первого батальона. То ли ее кто–то узнал, то ли солдатам приказали пропустить добровольцев, но ряды штыков разомкнулись прежде, чем девушки с разгона угодили на острия. Они хлынули в брешь, кубарем катясь в середину каре, в изнеможении, точно сломанные куклы, валились на траву и жадно хватали ртом воздух.
«Джейн».
Винтер отыскала ее взглядом — та стояла на четвереньках, всхлипывая и одновременно заходясь кашлем. Она опустилась на колени, чтобы помочь подруге, но Джейн бешено глянула не нее и жестом отогнала прочь. Винтер выпрямилась, моргая, и протерла глаза грязным рукавом.
Проход, открытый для них в каре, уже сомкнулся. Кирасиры стремительно приближались — рослые мужчины на могучих конях, в нестерпимо сверкающих нагрудниках и с обнаженными саблями. Время знакомо застыло — семьдесят ярдов, пятьдесят, сорок…
И добрая дюжина глоток разом гаркнула:
— Первая шеренга, пли! 

Маркус

«Мы дали им зайти слишком далеко вперед, — думал Маркус и стискивал кулаки, глядя на хлынувших с вершины холма добровольцев. Карис милостивый! Это будет настоящая бойня».
Он ожидал, что вплотную за беглецами появится вражеская конница, но этого не случилось. Видимо, какой–то здравомыслящий офицер отдал приказ отступать задолго до того, как кирасиры ворвались в строй добровольцев, и те вовремя проскочили артиллерийские позиции, дав возможность пушкарям обрушить на конницу последний, сокрушительный залп картечи. Поредевшие ряды всадников, перевалив через гребень холма, скакали галопом, пришпоривали коней и неистово размахивали саблями, но они потеряли строй, и их осталось мало, слишком мало для успешной атаки.
«Они не прорвут каре».
Добровольцы еще бежали со всех сторон, огибая строй полка или пробираясь через шеренги, но Маркус уже позволил себе усмехнуться и на долю секунды пожалеть приближающихся всадников.
«Бедные храбрые ублюдки!»
Им предстояло дорого заплатить за безудержную погоню. Едва кирасиры оказались на расстоянии выстрела, батальоны грянули дружным мушкетным залпом, опрокидывая коней и вышибая всадников из седла. Ответная атака на стену штыков стала бы для них самоубийством, но точно так же самоубийственно было осадить лошадей и разворачиваться под огнем мушкетов. Кирасирам оставалось одно — скакать дальше под залпами флангов и арьергарда, растекаться среди каре, как разбивается на струйки ручей, встретив по пути камень. К тому времени, как они выбрались за пределы мушкетного залпа, грозная конница превратилась в разрозненную горстку охваченных паникой людей и животных и ударилась в беспорядочное бегство.
— Редкому капитану кавалерии удается сдержать своих солдат, когда они видят перед собой врага, — сказал Янус. — Надеюсь, ваш капитан Стоукс возьмет на заметку последствия такой удали.
— Сомневаюсь, сэр.
Губы Януса дрогнули в легкой усмешке.
— Я тоже.
Маркус окинул взглядом каре первого батальона. На долю его людей в этом бою не выпало ничего опаснее, чем пальнуть из мушкета по скачущему мимо кирасиру, а потому строй остался в отменном порядке. Пространство внутри каре было заполнено добровольцами одни сидели на траве, другие так и лежали там, где упали без сил, переводя дух после отчаянного бегства. Среди грязно–бурой толпы промелькнуло синее пятно армейского мундира, и Маркус узнал лейтенанта Игернгласса. Это означало, что по крайней мере некоторые  из изнуренных людей вокруг него — женщины. Сейчас, конечно, женственного в них осталось мало, тем более что они буквально с ног до головы были измазаны грязью и запекшейся пылью. Кто–то наскоро перевязывал раны, и Маркус ощутил болезненный укол вины.
«Почему я смирился и не настоял на своем?»
— Капитан! — окликнул Янус.
— Прошу прощения, сэр. Что вы сказали?
Я сказал, что мы должны воспользоваться моментом. Возьмите добровольцев и атакуйте противника. Артиллерия вас поддержит.
Добровольцев? — Маркус оглянулся на обессиленную толпу. — Но…
— Пикинеры еще не вступали в бой, — отрезал полковник.
— Может быть, Первый колониальный…
— Капитан! — одернул Янус. — Мне некогда с вами спорить. Либо вы сейчас же  начнете атаку, либо я найду, кто сделает это вместо вас.
Есть, сэр! — Маркус вытянулся в струну и отдал честь. — Сию минуту, сэр!
Он метнулся к границе каре, протиснулся между опешившими солдатами и бегом пустился но полю боя к пикинерам. Все это время они так и стояли прямоугольным строем — разве что наставили пики и заулюлюкали, когда мимо них галопом пронеслись вражеские всадники. Маркус помахал шляпой армейскому лейтенанту, который был приставлен командовать этой частью.
Капитан! — Бош — Маркус наконец припомнил имя лейтенанта — четко откозырял. — У вас приказ?
Мы должны атаковать противника. Беглым шагом. — Маркус указал направление вверх по склону, в обход батальонных каре. — Туда. Следуйте за мной.
Вот с этими,  сэр? Да они же не способны держать строй! Мы превратимся в толпу!
— Других у нас нет, — отрезал Маркус, успешно подражая безапелляционной манере Януса бет Вальниха. И, повысив голос, выкрикнул: — В атаку! За мной!
Ряды добровольцев взорвались восторженным ревом. Поистине, мелькнула у капитана мысль, ничто так не поднимает моральный дух, как зрелище боя, в котором стреляют не по тебе. Он опять помахал шляпой, выбросил руку в нужном направлении и двинулся вперед.
Пророчество лейтенанта Боша сбылось почти мгновенно. Едва добровольцы тронулись с места, шеренги, над которыми так усердно трудились сержанты, рассыпались без следа, и строй пикинеров из прямоугольника превратился в пузырь. Маркус слышал, как за спиной громыхали, стукаясь друг о друга, древки пик и копий. Время от времени к ним присоединялся возмущенный вопль — кто–то из добровольцев, зацепившись своим громоздким оружием о чужую пику, изо всей силы наступал на ногу соседу, а то и вовсе падал.
— Держать пики вверх! — надрывался Бош, пятясь перед строем и отчаянно размахивая руками. — Не разбредаться!
— Бегом марш! — скомандовал Маркус и сам перешел на бег. Шум неразберихи за спиной усилился, но также он слышал топот множества ног, поднимавшихся на холм. Солдаты Первого колониального проводили капитана приветственным криком, а пушкари уже со всех сторон бежали назад к своим орудиям.
Едва перебравшись через гребень холма, Маркус наткнулся на исполинский вал порохового дыма, который еще только начал развеиваться под слабым ветерком. Сквозь редкие прорехи капитан разглядел вражескую пехоту — она все еще восстанавливала боевое построение, нарушенное последней неудачной попыткой нагнать добровольцев. Его вдруг осенило, почему Янус так спешил начать атаку: пока солдаты герцога не восстановят строй и не перезарядят мушкеты, можно не опасаться убийственно слаженного залпа, что прервал бы наступление пикинеров.
«Но как, черт возьми, он мог знать об этом, находясь по другую сторону холма?..»
Маркус помотал головой. «Когда–нибудь, — подумал он, — рано или поздно, я, быть может, покончу с бестолковыми попытками предугадать очередной ход бет Вальниха». И выхватил саблю, потому что позади него перевалили через травянистую вершину холма первые ряды толпы пикинеров. Справа и слева вновь раскатисто заговорили пушки — это вступили в бой артиллеристы Януса.
«Если это сработает, мы войдем в историю. — Маркус на миг задумался над подобающей случаю исторической фразой. — А, ладно. Потом придумаю что–нибудь остроумное».
Вперед! — крикнул он, махнув саблей в сторону противника. — Достанем ублюдков!
С этими словами Маркус пустился бегом. Добровольцы снова восторженно взревели и последовали за ним. Они были на полпути к позициям герцогской пехоты, когда кто–то из солдат, уже зарядивших мушкет, разглядел их в редеющем дыму и навстречу затрещали выстрелы.
Пули свистели над головой Маркуса, позади кто–то вскрикивал и валился наземь, но сам он пока был невредим. И не смел остановиться, опасаясь, что кто–нибудь из его же солдат ненароком насадит его на пику.
Он ожидал чудовищного столкновения, рукопашной схватки, штыков и пик, рвущих живую плоть, — но этого так и не случилось. Солдаты в вытянутом, глубиной в три шеренги, строю увидели, как на них неумолимо надвигаются три тысячи пик, и мгновенно оценили свои шансы. Сначала поодиночке, потом десятками, сотнями они бросали строй и со всех ног мчались назад, в долину, заботясь только о том, чтобы убраться подальше от кровожадной орды врага. Офицеры надрывались от крика, но паника оказалась заразной, и вот уже целые роты, обнаружив, что никто больше не прикрывает их с фланга, последовали примеру своих товарищей.
За считаные минуты стена синих мундиров, еще недавно казавшаяся монолитной, разлетелась вдребезги, словно оконное стекло от удачно брошенного камня. Пехотинцы бежали без оглядки, рассыпавшись по всей долине, и добровольцы с воинственными воплями гнались за ними по пятам. Маркус замедлил бег и в конце концов остановился, так и не обагрив кровью обнаженную саблю. Даже если бы захотел, он не смог бы сейчас призвать к порядку свое буйное воинство, но это уже не имело ровным счетом никакого значения. Впереди, на вершине холма по ту сторону долины, метались люди, лихорадочно взвивались на дыбы кони: офицеры и канониры Орланко тоже вспомнили о том, что осторожность — лучшая часть доблести.
Сражение закончилось.
Что дальше?

Глава двадцать четвертая

Маркус

Самой сложной задачей, что пришлось решать новому правительству, оказалось проведение парада победы. Военные хотели устроить его па традиционном месте — на главной аллее дворца, в то время как Генеральные штаты требовали, чтобы парад прошел на Соборной площади, дабы выразить должное уважение представителям народа. В конце концов королева объявила компромисс: шествие начнется у дворца, затем двинется по Онлейскому тракту до ворот столицы и, войдя в город, завершится на Соборной площади. На тракте, примерно посередине этого маршрута, в спешном порядке возвели парадную трибуну.
В глубине души Маркус считал это немного суровым по отношению к солдатам, которые только что пережили изнурительное сражение, а теперь им придется пройти маршем еще несколько миль. И тем не менее, поднявшись на трибуну, он осознал, как прозорливо поступила Расиния. Вдоль всего тракта стояли люди, приветственно кричали и размахивали синими с серебром флагами. Ликующий строй протянулся, насколько мог различить Маркус, без перерывов до самого города — как будто все население Вордана явилось сюда, чтобы стать свидетелями их триумфа. Страшно подумать, что было бы, попытайся они вместить всех зрителей на территории дворца или Соборной площади.
Он привык представлять королеву покорной участницей замыслов людей, подобных Янусу или Орланко.
«А ведь она, похоже, куда умней, чем мы полагаем».
Сейчас Расиния сидела впереди, в изысканном платье, которое, несмотря на оборки и кружевную отделку, тем не менее было черным. Возможно, для кого–то последние события затмили недавнюю кончину короля — но только не для нее. Офицеры, стоявшие на трибуне, дополнили свои мундиры черными нарукавными повязками, что весьма уместно совмещало траур но покойному монарху и единение с добровольцами, что сражались и погибли всего в нескольких милях к северу отсюда.
Королеву смешанной толпой окружали придворные и армейские офицеры; первые — в роскошных, кричаще ярких нарядах, вторые — в парадных мундирах, расшитых золотом и серебром. Толпа, впрочем, была пока невелика. Сразу же после победы выпустили обращения, в которых вельмож и командиров всех армейских полков призывали явиться для принесения присяги повой королеве и Генеральным штатам, однако на призыв откликнулись немногие. Прибыли — передав формальные отговорки других членов семьи — некоторые дворяне, по большей части младшие сыновья и дочери, но лишь отдельные графы и почти ни одного полковника. Их устрашала риторика Генеральных штатов, и, несмотря на победу королевы, они не торопились ей присягать. Аристократия всегда превыше других обязательств почитала сохранение рода. Внявшие воззванию офицеры были молодыми капитанами и лейтенантами — они прошли через военную академию и горели желанием бросить вызов своим более родовитым сослуживцам.
Никто из них, впрочем, не спешил виться вокруг нового министра военных дел. К нему подходили с формальными поздравлениями, но Маркус подозревал, что большинство офицеров надеялось склонить королеву заменить провинциального дворянчика одним из них. В конце концов, говорили они друг другу, этому выскочке просто повезло, что его полк в критическую минуту оказался под рукой. Что до Хандара — потрепать шайку–другую серокожих не такой уж и подвиг, верно?
Маркусу было почти жаль этих людей. Королева определенно куда умней и гораздо упрямей, чем они полагают. И кроме того, Маркус, всю минувшую неделю проработав с Янусом над набросками его планов преобразования королевской армии, совершенно точно знал, что их привычный мир вот–вот перевернется с ног на голову.
— Сэр, — сказал он вслух, — можно задать вам вопрос?
— Безусловно, полковник.
На мгновение Маркус едва не оглянулся — посмотреть, к кому обращается Янус. И неловко коснулся серебряных орлов на своих плечах, словно желая убедиться, что они никуда не исчезли.
Я думаю, что разобрался почти во всех ваших решениях в том бою. Гениальная идея — использовать добровольцев как подвижный стрелковый заслон.
— Я рассчитал, что эта тактика собьет противника с толку, — пояснил Янус. — Подобный прием, если помните, применяли против нас десолтаи, и они, безусловно, причинили мне немало хлопот.
— И вы знали, что враг рано или поздно вынужден будет пожертвовать своей кавалерией.
— Именно так. Орланко чрезвычайно не повезло, что в его распоряжении оказался только полк тяжелой конницы. Пара эскадронов гусар или драгун куда больше подошла бы для выполнения этой задачи.
— Я даже, — продолжал Маркус, — понимаю, как и почему вы выбрали время для последней атаки. Противник еще пребывал в беспорядке после неудачных стычек с добровольцами.
По лицу Януса промелькнула улыбка.
— Полковник, я все еще жду вашего вопроса.
— Почему вы послали в бой пикинеров? Именно их, а не Первый колониальный? Мне казалось, атака регулярной части куда верней увенчалась бы успехом.
— Вот оно что, — сказал Янус. — По правде говоря, тому было несколько причин. Батальонные каре еще были связаны бежавшими от преследования стрелками, и потребовалось бы время, чтобы они избавились от этой обузы и могли двинуться в бой. Я решил, что один слаженный удар, нанесенный в нужный момент, скорее достигнет цели, чем более традиционная атака пехотным строем. Притом же кого–то требовалось оставить в резерве — и если бы атака провалилась, наши солдаты не дрогнули бы, а вот добровольцы наверняка ударились бы в панику. Правильное использование резерва зачастую решает исход сражения. Если бы Последний Герцог придержал в резерве пару батальонов, чтобы провести контратаку, этот бой мог закончиться совсем иначе.
— Кажется, понимаю, сэр.
— Кроме того, — добавил Янус, слегка понизив голос, — нельзя было забывать о пополнении потерь.
— Сэр?
Потери среди добровольцев нетрудно восполнить. — Он жестом указал на толпы зрителей. — Призыв из уст королевы, без сомнения, получит горячую поддержку, в то время как хорошо обученных, надежных солдат найти сложнее. Я счел благоразумным по возможности уберечь от потерь Первый колониальный.
Наступило долгое молчание. Маркус отвел взгляд от лица Януса, устремив, по его примеру, внимание на шагавших по тракту волонтеров. Одна рота, шедшая, казалось, сама по себе, на заметном удалении от прочих, в это время как раз миновала парадную трибуну. Маркус узнал впереди худощавую фигуру лейтенанта Игернгласса, и хотя солдаты этой роты носили штаны, а не юбки, с первого взгляда было ясно, кто они на самом деле. Среди офицеров на трибуне пробежал шепоток, и толпы зрителей по обе стороны тракта на мгновение примолкли.
Королева, поднявшись с места, приветливо помахала девушкам–солдатам. Тотчас приветственные крики вспыхнули с новой силой, громче прежнего, и рота двинулась дальше.
— Значит, — медленно проговорил Маркус, — вы думаете, это еще не конец?
— Далеко не конец, полковник. Возможно, лишь начало. Может быть, со временем мы сумеем приструнить и военную верхушку, и знать, но… — Янус откинулся в кресле, прикрыл глаза. — Не забудьте о нашем пленнике.
Маркус вздрогнул. Жандармерия после падения Вендра практически обезлюдела, и только спустя долгое время обнаружилось, что Адам Ионково бесследно исчез. Исчез из запертой снаружи камеры, не оставив ни малейших следов применения силы.
— Один из охранников тоже пропал, — вслух сказал Маркус. — Вполне вероятно, что Ионково или его пособники сговорились с ним и сейчас либо он скрывается, либо от него избавились.
— Возможно, — отозвался Янус, — но я сомневаюсь. Ионково позволил схватить себя, поскольку знал, что сумеет бежать. Полагаю, именно он застрелил Дантона, а затем проделал все тот же трюк с исчезновением.
— Значит, вы думаете, что он один из тех. Игнатта.  — Элизийское слово оставило на языке чуждый привкус. — Такой же, как Джен.
Янус кивнул.
— Таково, полковник, истинное лицо нашего врага. Помните об этом.
Маркус покачал головой, но ничего не сказал. Враг, который занимает его  мысли, пока еще жив и на свободе. Орланко. Герцог после поражения бежал на север, к своим союзникам борелгаям. «Он расскажет всю правду о том, что сотворил с моими родными. Даже если придется выдавливать из него каждое слово».
— Вы не намерены отступаться? — после затянувшегося молчания спросил Маркус.
— У меня нет выбора. — Янус постучал пальцем по подлокотнику кресла. — Даже если придется привести армию к самим вратам Элизиума.

Винтер

Поскольку Военное министерство постепенно возвращалось к своей обычной деятельности, Маркус выделил для роты Винтер просторный зал в бывших казармах ныне заключенного под стражу Норелдрайского Серого полка. Новые квартиры оказались намного роскошней и министерских кабинетов, и даже жилых комнат в коммуне Джейн. Спальни, правда, на четверых — но зато просторные, с кроватями вместо коек, чистыми простынями и стеклянными окнами. Винтер, к некоторому ее смущению, досталась квартира, раньше принадлежавшая капитану наемников, — не армейское жилье, а скорее уютное гнездышко аристократа.
Было утро после празднования великой победы, и снаружи, в зале, царила тишина. После парада добровольцы вернулись в свой безалаберный лагерь в Онлее, и за ними последовала огромная толпа горожан. По приказу королевы были открыты дворцовые погреба, и бочки с вином одну за другой выкатывали на потеху благодарной алчущей публике. Столичные разносчики продавали снедь, предоставляя особую скидку каждому, кто носил на рукаве черную повязку, а самые предприимчивые торговали разнообразными сувенирами, подарками и посвященными празднику гравюрами. Чаще всего встречался рисунок, на котором неизвестный художник изобразил сцену капитуляции королевы — Расиния покорно склоняет голову перед торжествующими Генеральными штатами, а ее офицеры и личная охрана в ужасе взирают на это зрелище. Почти до утра Винтер слышала буйный хор ликующих возгласов и крики «Орел и Генеральные штаты!».
Она, как и прежде, выставила вокруг всего зала часовых — охранять от посягательств условное целомудрие своих солдат; вот только на этот раз часовым вменялось в обязанность никого не выпускать. Девушки тем не менее по двое–трое тайком выбирались наружу, чтобы присоединиться к общему веселью, и хотя Винтер наверняка знала, что многие из них замышляют то, о чем могут горько пожалеть поутру, она не чувствовала себя вправе их останавливать.
Сама она предпочла провести эту ночь в своей просторной кровати и в обществе Джейн. Без сомнений, на празднестве можно было — во всяком случае, за умеренную плату — утолить любое плотское желание, да только ее это совершенно не привлекало.
Она проснулась в блаженной наготе, под чистыми простынями. Джейн спала рядом, крепко прильнув к ее плечу. Винтер поцеловала ее в лоб. Джейн тотчас распахнула ярко–зеленые глаза и едва слышно застонала.
— Я сегодня с постели не встану! — объявила она. — И ты тоже.
— Придется, — отозвалась Винтер. — И мне, и тебе. Ты забыла, что наши сегодня вернутся из лазарета?
Она выбралась из кровати, умылась над тазиком и принялась одеваться. Застегивая мундир, заметила, как Джейн, изогнув бровь, бесстыдно глазеет на эту процедуру, и выразительно вздохнула.
— Что такое? — с невиннейшим видом осведомилась та, натягивая брюки.
Уже на пороге квартиры Винтер услышала снаружи радостный шум и приветственные возгласы.
«Должно быть, они уже здесь».
Она протянула руку к засову, но Джейн схватила ее за рукав.
— Что я должна ей сказать? — спросила она, вперив взгляд в резную филенку и упорно не желая смотреть на Винтер.
— Кому?
— Абби. «Извини, что бросили тебя умирать, рада, что ты все–таки выжила!» — и далее в том же духе?
— Все было совсем не так, — сказала Винтер, одной рукой обняв ее за плечи. Ты это знаешь, и Абби тоже. Как и все, кто остался в живых.
— Это я подбила их записаться в армию, — упрямо сказала Джейн. Это моя вина.
— И это неправда. Они сами так решили. Ты же мне об этом и говорила.
— Да, знаю.
Винтер обхватила ладонью затылок Джейн, притянула ее к себе и крепко поцеловала. Когда они наконец оторвались друг от друга, Джейн протяжно выдохнула.
— Я люблю тебя, — проговорила она.
Винтер улыбнулась, лишь самую малость порозовев.
— И я тебя. А теперь пора заняться делами.

* * *

Вернувшихся из лазарета увели в небольшую казарменную столовую, и там же собрались все, у кого после минувшей ночи хватило сил выбраться из постели. Полдюжины раненых, со свежими повязками девушек возглавляла Абби. Голова ее была обмотана полоской чистого белого полотна, но других ран, судя по всему, не было.
Вернулись, само собой, легкораненые. Много больше оставалось таких, кто еще нуждался в услугах врача. Те, кто переживет тяготы лазарета и ужас медицинской пилы, рано или поздно возвратится — некоторые на костылях или с пустым, подколотым к плечу рукавом. И конечно же, кто–то так навсегда и остался па поле боя. На секунду при виде радостных, звонко хохочущих девушек Винтер охватил гнев, а с ним — жгучее желание вслух напомнить о тех, кого они потеряли.
Мысль мелькнула и тут же исчезла бесследно. Они всё знают. Конечно, знают. Это видно в каждом объятии, каждом взгляде. Они так радуются возвращению Абби и остальных подруг еще и потому, что знают — все до единой — о тех, кто не вернулся.  Винтер припомнилось, как седьмая рота бурно чествовала ее, своего сержанта, спасшего их из смертельной ловушки, куда они угодили по глупости Д’Врие. Тогда она считала отвратительным ликовать, помня о всех, кого не смогла  спасти. Однако настоящий солдат считает иначе, а эти девчонки за прошедшую неделю удивительным образом стали настоящими солдатами.
Вошла Джейн, и Абби тут же бросилась к пей, заключила в тесные объятья. Оказалось, что и объясняться им, собственно, ни к чему.
Понемногу все угомонились и наконец накрыли завтрак. Джейн, как обычно, сидела во главе стола, Винтер по правую руку от нее, Абби слева. Когда Джейн подалась вперед, чтобы что–то выкрикнуть, Винтер перехватила взгляд Абби, и они обменялись улыбками.
«Знает ли она, что произошло тогда, на поле боя?»
Скорее всего, нет, решила Винтер. Абби уже говорила, что пришла в себя лишь на следующий день, в палатках мясников, и тогда узнала, что ей чертовски повезло. Пуля на излете чиркнула ее по лбу, но недостаточно сильно, чтобы пробить кость.
«Как бы то ни было, — подумала Винтер, — все мы только исполняли свой долг».
Вошла девушка с черной нарукавной повязкой — одна из часовых. Под мышкой она несла мушкет, и лицо у нее было озадаченное.
— Сэр, — обратилась она к Винтер, — там хотят вас видеть.
— Кто?
— Я ее не знаю, — ответила девушка–часовой. — Говорит, что слыхала, будто здесь стоит «Армия Чокнутой Джейн», и хочет к нам записаться.
— Записаться? — хмыкнула Джейн. — И почему чокнутой прозвали именно меня?
— Скажи ей, — мягко проговорила Винтер, — что мы пока не набираем новобранцев.
— Есть, сэр! Другим сказать то же самое?
— Другим? Каким еще другим?
— Их там много, и все твердят одно, — сообщила девушка, оглянувшись на входную дверь. — Мы пытаемся построить их в очередь.
Винтер встретилась взглядом с Джейн, и та знакомо, возмутительно дерзко усмехнулась краешком рта.

Расиния

Расиния предполагала вернуться в свои прежние комнаты в Башенке принца, однако после парада и неизбежных аудиенций слуги провели ее в королевские покои. Невозможно было отделаться от ощущения, что она идет повидаться с отцом, — и на краткий миг ей представилось, как, распахнув дверь, она увидит отца, который ждет, чтобы сообщить: она прошла некое хитроумно составленное испытание.
«Или его призрак, который объявит, как я его разочаровала и теперь он станет преследовать меня до конца моих дней». Спору нет, она победила Орланко, но большая часть страны по–прежнему не подчиняется ее власти, а Генеральные штаты распоряжаются от имени народа.
Одному богу известно, что будет дальше. У нее есть Янус, и это обстоятельство выровняло соотношение сил, по сути дав ей свободу, — но теперь, когда кризис миновал, депутаты шумят о том, что Янус скорее угроза правительству, нежели гарантия его безопасности. Расиния придумала временный выход из положения и назначила Януса исполняющим обязанности министра военных дел — с тем чтобы он по–прежнему оставался под рукой, но не имел официальной возможности командовать войсками. Однако это лишь благовидное прикрытие, о чем обе стороны прекрасно осведомлены. Если Янус отдаст приказ, Первый колониальный полк подчинится независимо от его официальной должности, и точно так же поступят многие добровольцы.
Расиния тенью прошла через переднюю, приемную залу, где отец встречался с важными гостями, частную столовую, где он принимал своих друзей. Как же мало осталось здесь от него самого! Иные короли усердно трудились над тем, чтобы оставить в Онлее неизгладимый отпечаток своей личности, но Фарус VIII предпочитал передоверить эти хлопоты бесчисленной дворцовой обслуге. Его комнаты были богато обставлены, но при этом непостижимо безличны,  лишены души, как если бы их хозяин не жил здесь постоянно, а лишь останавливался время от времени, точно в дорогой первоклассной гостинице.
У каждой двери дежурили слуги в ливреях, приветствуя Расинию почтительными поклонами. Она вошла, приказала лакею удалиться и плотно захлопнула за ним дверь.
По крайней мере, неделя ее отсутствия предоставила слугам возможность привести в порядок и освежить королевские покои. Когда отец был еще здоров, Расиния встречалась с ним во внешних покоях, а потому эта  комната осталась в ее памяти пропитанной запахами тяжелой болезни и смерти. Тошно–приторная вонь микстур доктора Индергаста и смрад монаршего подкладного судна прочно смешивались с невыносимым ароматом духов, которыми слуги, дабы заглушить зловоние, щедро опрыскивали опочивальню. Теперь здесь пахло крахмалом и свежевыстиранным бельем, а балдахин и покрывала на кровати с четырьмя столбиками были иного цвета, чем помнилось Расинии.
«Черт возьми, бьюсь об заклад, что им пришлось сжечь матрас!»
Со всех стен на нее безмолвно глазели картины. Здесь висел любимый семейный портрет отца: Доминику на нем было двенадцать, а самой Расинии не исполнилось и года. Элизабет, бледная темноволосая женщина, мать, которую она совсем не помнила, стояла рядом с отцом, держа на руках младенца. Соседняя картина изображала ее деда Фаруса VII, а с другой стены взирал хрупкий и болезненный Фарус VI. Огромные, в позолоченных рамах, образы монархов были окружены портретами женщин, чьи имена Расиния не могла вспомнить, — двоюродных бабок и прабабок.
Каково было отцу спать под этими пристальными взглядами? Она покачала головой. «Хорошо, наверное, что я никогда не сплю».
Она подошла к постели и бросилась на покрывала, тотчас глубоко погрузившись в пуховую трясину. Ее платье не предназначалось для того, чтобы в нем валялись на кровати, оно давило, натягивалось, впивалось в тело, однако боль была едва ощутима.
Что же теперь будет? Об этом Расиния раньше не особо задумывалась. При том что все замыслы и труды должны были привести ее именно сюда — потому что это было правильно, потому что именно того хотел бы для нее отец, потому что она не могла допустить, чтобы Орланко победил, — теперь, добившись своего, она попросту не знала, что делать дальше. Если не воспротивиться, Онлей сожрет ее с потрохами, утопит в искусственных ритуалах, в бесконечном спектакле, предназначенном только для того, чтобы придать кажущийся смысл бессмысленному, по сути, существованию. Многие короли Вордана наслаждались такой ролью, всецело предавшись придворной жизни; другие, подобно отцу Расинии, сопротивлялись и посвящали себя делам государства. Она хотела последовать примеру отца, но не знала, с чего начать. Да и позволят ли ей пойти этой дорогой?
«День выдался слишком длинный, вот и все».
Расиния не могла спать, но есть и другие способы дать отдых смятенному разуму. Горячая ванна… книга… и, черт возьми, наконец избавиться от этого треклятого платья! Расиния села, собираясь позвать горничных — самостоятельно ей из этого платья не выбраться… и застыла.
В темном углу опочивальни, вдалеке от жаровен маячила темная фигура. Почувствовав взгляд Расинии, она глубоко поклонилась:
— Ваше величество…
Знакомый голос. Очень  знакомый.
— Сот!
Напрочь позабыв о платье и о монаршем величии, Расиния опрометью бросилась к ней. Уже почти у цели она запнулась за волочившуюся по полу оборку и едва не упала, но Сот одной рукой удержала ее на ногах. Расиния обхватила ее и стиснула в объятьях.
— Ваше величество, — пробормотала Сот, — осторожней…
Расиния вздрогнула и отпустила ее. Присмотревшись, она заметила, что другая рука Сот висит на перевязи, и запоздало вспомнила, что, когда они спасались от норелдраев, камеристка была ранена в плечо.
— Прости!
— Ничего страшного, — отозвалась Сот, педантично расправляя рукава и едва заметно морщась. — Рана уже заживает, хотя и медленно.
— Это хорошо, — проговорила Расиния, но тут же неистово тряхнула головой. — Но где ты была? Я думала, тебя убили. Когда ты не вернулась после… после того, что случилось…
— Я сумела заманить агента Конкордата в засаду и прикончить его, — пояснила Сот таким обыденным тоном, словно речь шла о походе в булочную за свежим хлебом. — Потом, правда, я была крайне слаба, и моя рана нуждалась в уходе. Я провела несколько дней в обществе знакомого врача, борясь с лихорадкой.
Ее слегка передернуло:
— Хвала господу, рана оказалась слишком высоко, иначе он мог прибегнуть к ампутации, и я проснулась бы без руки! Когда я оправилась и могла выходить из дома, ты уже угодила в Вендр.
Расиния кивнула.
— Но после того, как Янус освободил меня…
— Я могла бы вернуться, но не вернулась. Простите, ваше величество. Вас окружали миерантаи Вальниха. Я не хотела, чтобы он узнал о моем возвращении.
— Маркус видел тебя во дворце, — возразила Расиния, теряясь в догадках. — Он мог что–то рассказать Янусу.
— Если речь зайдет об этой истории, скажи им, что меня в тот день убил агент Конкордата. Это развяжет мне руки.
— Не говори глупостей! Как же я смогу сказать им, что тебя убили, если ты будешь жить тут, со мной?
— Нет, ваше величество.
— Что?! — Расиния сморгнула непрошено подступившие слезы. — Сот, о чем ты говоришь? Ты нужна  мне!
— Да, знаю. И когда–нибудь я смогу быть с тобой, сколько пожелаешь. Но сейчас, думаю, будет лучше, если я останусь в тени.
— Но почему?
— Потому что я не доверяю Янусу бет Вальниху.
Наступила долгая пауза.
— Он и в самом деле спас город от Орланко, — наконец проговорила Расиния. — Не знаю, кому еще это было бы по силам. А потом… если бы он распустил Генеральные штаты и провозгласил себя королем, я уверена, его никто бы не смог остановить.
Расиния тогда почти надеялась, что Янус так и поступит. Конечно, положа руку на сердце, она бы этого не допустила — но тогда, сразу после победы, она точно так же, как все, была бы бессильна ему помешать.
— Он не сделал ничего, что могло бы вызвать подозрение.
— Напротив, — сказала Сот. — Если бы он попытался заполучить власть или богатство, если даже потребовал бы увеличить его владения или поднять титул — это было бы естественно и вполне объяснимо. Но ведь он ничего для себя не попросил, верно?
Расиния покачала головой.
— Ничего. Во всяком случае, пока.
И это подозрительно. Что  им движет? Он спас город, Генеральные штаты, тебя — но почему? 
— Тебе не приходило в голову, что он просто хочет служить своей стране?
— Если так, я готова перед ним извиниться. — Сот нахмурилась.
— Вальниху известно то, что ведомо очень немногим, — что в нашем мире еще осталась магия, надо только знать, где ее искать. Ему известно, что ты… словом, все известно. И я наводила справки о том, чем он занимался в Хандаре. Мне кажется…
— Что?
— Не могу сказать. Пока еще не могу. Только я не думаю, что Вальних — обычный патриот. Ему что–то нужно. Не богатство, даже не трон, но что–то другое. И я намерена выяснить, что именно.
Они опять надолго замолчали.
— Я понимаю, — сказала Расиния. — И ты права. Было бы славно, если б рядом всегда был тот, кому можно безоговорочно доверять, — но ты права.
— Буду регулярно докладывать о своих делах.
— Да уж постарайся. Мне еще наверняка понадобится твоя помощь — и не только с Янусом бет Вальнихом.
Сот склонила голову.
— Безусловно, ваше величество.
С этими словами она бесшумной тенью скользнула к двери, ведущей в комнату для слуг. Расиния кашлянула и торопливо окликнула:
— Сот!
— Да, ваше величество?
— Я рада, что ты жива.
— И я, ваше величество. — Губы Сот чуть заметно дрогнули в легком подобии улыбки. — И я.

Эпилог

Ионково

В безмолвных коридорах погруженного в темноту королевского дворца ничем не примечательная тень колыхнулась, пошла рябью, словно чернильная лужа. Из тени выступил Ионково в просторном рабочем облачении из темной кожи. В руке он сжимал длинный нож, незаметности ради покрытый ламповой копотью.
У дверей в покои королевы наверняка окажется хотя бы один часовой, но наружное кольцо охраны он уже благополучно миновал. Дворец по сути закрыт, и будет несложно добраться до цели, не наткнувшись на редких слуг.
Он аккуратно приоткрыл дверь и выскользнул в длинный коридор, по обе стороны которого тянулись большие створчатые окна, выходившие во внутренние дворы. Снаружи поднимался ветер, и ухоженные цветы вдоль дорожек уже покачивались под ним, кивая головками.
Понтифик подробно объяснил, чего именно следует ожидать. Обыкновенного убийства будет недостаточно. По этой причине к поясу Ионково была прикреплена кожаная сумка, достаточно большая, чтобы вместить голову молодой королевы. Полученные им указания гласили, что этот зловещий трофей надлежит доставить прямиком в Элизиум. Интересно, думал Ионково, будет ли бедняжка в сознании на всем этом тряском пути и каково это — существовать в голове, отделенной от тела?
«Полагаю, это вряд ли имеет значение. — И все же он помимо воли ощутил прилив сострадания. В конце концов, сложись все иначе, она могла бы стать одной из нас. Если бы сохранила веру».
Что–то едва слышно звякнуло по окну слева. Ионково оглянулся на звук, но снаружи не было ничего, кроме залитой лунным светом травы и цветов, которые все яростнее расшатывал усилившийся ветер. Ионково покачал головой и двинулся дальше, беззвучно ступая по мраморному полу.
«Динь! Динь, динь, динь…»
Он рывком развернулся, отступая назад. Крохотные частички молотили по стеклу, словно неуместный в это время года град. На глазах у Ионково плотная туча опустилась в сад и дробный перестук многократно усилился. Сливаясь, он нарастал до грозного рокота, с каким неспокойное море бьется о прибрежные скалы.
Затем оконное стекло начало трескаться, и белесые паутинки разбежались от одного края створки к другому. Ионково попятился, подняв нож, ощутил под ногой глубокую тень.
Окно лопнуло, исторгнув вовнутрь фонтан стеклянного крошева и…
Песка?
Песок был повсюду, хлестал со двора в коридор, как вода хлещет в трюм через пробоину судна. Ионково попытался вдохнуть — и рот его тут же забился песчаной взвесью. От немедленного прыжка в тень его удерживало лишь понимание, что об этом придется доложить понтифику. «Что, во имя Спасителя, здесь происходит?»
Песок крутился, стягиваясь в высокий смерч. Смерч начал оседать, и в завихрениях проступили очертания человеческой фигуры. Секунда, две — и стал отчетливо виден высокий худой человек в диковинном мешковатом одеянии. Бледно–серая кожа выдавала в нем хандарая, однако лицо полностью скрывала стальная маска, совершенно гладкая лишь три узкие прорези.
— Ты желаешь причинить зло королеве, — промолвил фантом по–ворданайски, с явственным чужеземным выговором. — Я тебе этого не позволю, абх–наатем. 
Ионково сморгнул с глаз песчаную пыль.
— А ты кто такой?
— Некогда мое имя было Джаффа дан-Ильн. — Гладкая маска едва заметно наклонилась. — Ты можешь звать меня Стальной Призрак.
— Далеко же ты забрел от родных мест, — заметил Ионково. — Что тебе до этой королевы?
Голос Призрака был безжизненно ровен:
— Она враг моего врага.
Наступило долгое молчание.
— Так ты, стало быть, из тех,  — проговорил Ионково. — Даже понтифик полагал, что ваш культ давным–давно вымер.
Вместо ответа Призрак поднял руку. Ветер взревел, обретая мощь урагана, сотрясая ударами стены и окна, и туча песка обрушилась на Ионково, беспощадно жаля не прикрытую одеждой кожу.
Он призвал собственную силу, и пол под ним всколыхнулся рябью, раздался, послушно пропуская его в мир теней. Благополучно укрывшись во тьме, Ионково задумался, как ему поступить. Было бы занимательно испытать свою силу против этого демона, и притом он получил бы шанс исполнить порученное дело…
Нет. Гораздо важнее известить обо всем Элизиум. Там должны узнать, что по ту сторону моря уцелел и по–прежнему существует древний враг.
Слуги Зверя. 

Понтификат

Зал заседаний понтификата Истинной церкви представлял собой пыльное помещение треугольной формы, сокрытое глубоко в недрах исполинского города–крепости Элизиум. В давние времена этот зал был обставлен со всем возможным великолепием, и следы былой роскоши сохранились до сих пор. Массивный трехсторонний стол был изготовлен из превосходной твердой древесины, и под слоем пыли блестели инкрустации из золота и серебра.
Слуги годами не наводили здесь порядка, поскольку в этом больше не было нужды. После Великого Раскола и неизбежно последовавших за ним реформ один из трех понтификов перестал существовать. Оставшиеся главы церкви, понтифик Красных и понтифик Белых, проводили встречи при свете дня и на виду у своих последователей. Элизиум изобиловал подобными помещениями — целые крылья комнат и залов, заброшенных много веков назад, оставались закрыты, отданы в безраздельную власть пауков и чешуйниц.
Главы Красных и Белых вошли в зал одновременно. Красный занял свое место без малейших колебаний, в то время как Белый, выдвинув кресло, тщательно протер его шелковым платком, дабы не осквернить пятнышком пыли совершенную белизну облачения. Затем они обменялись взглядами и, устроившись поудобнее, стали ждать собрата — того самого, который официально уже не существовал.
Понтифик Черных был средних лет и могучего, плотного телосложения. Лицо его скрывала орденская маска — черная ткань, усаженная сотнями граненых обсидиановых камешков, отчего при каждом движении по ней пробегали отблески света. Голос у него был низкий, болезненно сиплый.
— Братья, — сказал Черный, усаживаясь на свое место, — благодарю, что ответили на мой зов.
— Сдается мне, это ты  должен бы перед нами за многое ответить, заметил Белый. Он был стар, и волосы, выбивавшиеся из–под высокого колпака, белизной соперничали с его парадным одеянием. — Все, что происходит сейчас, есть последствие твоего вмешательства.
— Боюсь, вынужден согласиться с нашим братом Белым, — подхватил Красный. Он был молод, круглолиц и румян, с кустистыми бровями и широким приплюснутым носом. — Совсем не такой исход обещал ты нам, предлагая вмешаться в участь ворданайской принцессы.
— Идея была здравая, — просипел Черный.
Поставить демона во главе одной из великих наций мира? — отозвался Белый. — В немалой опасности оказались бы души всех до единого подданных такой  королевы — и, помнится, именно так я тогда и говорил. И вот это  ты называешь здравой идеей?
— А я тогда говорил, — парировал Черный, — что души эти и так уже пребывают в смертельной опасности, поскольку отторгнуты от правой церкви. Покорная нам монархиня, которая могла бы вернуть свой народ к истинной вере…
— Хватит! — отрезал Красный. — Дело сделано, и его уже не исправить.
Черный склонил голову.
— Истинно так, — согласился он. — И корень наших бед вовсе не в самой девушке, но… в непредвиденных обстоятельствах.
— Вальних, — проговорил Красный.
— Вальних. — Сиплый голос Черного точно выплюнул это имя в приступе скверного кашля. — Самый опасный еретик из всех, кому нам пришлось противостоять с глубокой древности.
— Это ты  так говоришь, — раздраженно буркнул Белый. — Я до сих пор видел лишь одно доказательство тому, да и то сомнительное. Ты утверждаешь,  что Вальних якобы новая ипостась Короля–демона, но что у нас есть, кроме одного туманного донесения?
— Овеянный победой, он возвращается из Хандара, — проговорил Черный. — Возводит на трон юную королеву. И вот теперь мы узнаём, что ее оберегает наш враг. 
— Он может быть лишь пешкой в чужой игре, — возразил Красный.
Исключено. Он изучал темные искусства. И теперь обрел власть над Ворданом. — Черный скрестил руки на груди. — Мы должны выступить против него — или приготовиться к величайшему поражению со времен Раскола. Не простая ересь, но подлинный богоотступник, не разрозненные еретики, но целый народ, подпавший под влияние врага, чему мы не были свидетелями со времен Короля–демона. Что, если такое падение лишит нас милости Кариса и низвергнет мир в пучину Судного дня?
Белый с сомнением скривил губы.
— Или же Вальних — самый обычный человек, смертный, как и все люди. Его надо просто устранить, и все тут.
— При нынешних обстоятельствах это будет непросто, — заметил Красный.
— Я уже предпринял шаги, которые приведут именно к такому исходу, — заверил Черный. — Дело, однако же, требует кропотливой подготовки. И в любом случае нельзя ограничиваться только этим планом. Даже если Вальних будет устранен, мы не можем допустить, чтобы королева Расиния правила… сама по себе.
— Согласен, — сказал Красный. — Возможно, это и впрямь благоприятный момент.
— Риск велик, — признал Белый, — но если ставкой будет возрождение в Вордане истинной веры…
— Так мы пришли к согласию? — напористо спросил Черный.
Белый кивнул, и они разом повернулись к Красному. Тот пожал плечами, прошуршав складками алого одеяния.
— Я займусь приготовлениями, — сказал он.

* * *

Рука церкви действовала неторопливо, почти незримо. Постепенно, неуловимо сжималась она, рассылая гонцов во все стороны света, — и вот уже весть о том, что произошло в Вордане, разошлась по всему цивилизованному миру.
Агенты Понтификата хорошо знали свое дело. В святом Корславле, столице Мурнской империи, священники Белых принялись нашептывать об удачной возможности, которую предоставляют юная королева и народная революция, — наконец, после стольких лет, вырвать с корнем ересь Раскола! Расходились и более мрачные слухи, не имевшие явного источника, — зловещие намеки на демонические силы, что свили гнездо в самом сердце нового правительства и так называемых Генеральных штатов.
В Виадре, местопребывании борелгайского двора и сердце мировой торговли, священники Красных посещали высокие здания банков в торговых кварталах, обстоятельно беседуя с обеспокоенными банкирами. Долг Вордана Борелю огромен, а между тем королева передала финансовую политику в руки смутьянов и краснобаев. Не одна голова на Бирже полетит с плеч, если этой швали взбредет в голову отказаться от уплаты долга.
Наконец, в Хамвелте, процветавшем в неприступности своих гор, разрозненные ручейки недовольства бюргеров понемногу сливались в единый гневный поток. Истинная церковь была здесь под запретом, по агенты понтифика Черных таились повсюду, раздавая элизийское золото там, где оно принесло бы церкви наибольшую пользу. Они твердили об издавна спорной границе между Ворданом и Лигой Городов, о прибрежных графствах, за которые веками проливалось столько крови. Другие речи слышала от них старинная хамвелтайская знать, которая всегда ревниво берегла свои привилегии: королева, дескать, намерена окончательно упразднить лежащее по ту сторону гор герцогство Орланко и принизить древние роды Вордана в угоду новым «представителям народа».
И вот изо всех этих великих городов, в почтовых каретах и на речных судах, с трех сторон континента помчались курьеры. В дипломатических сумках, запечатанных гербами самых могущественных правителей мира, везли они письма, адресованные новой королеве Вордана. Послания эти, написанные на трех разных языках, со всей утонченностью дипломатических оборотов перечисляли старинные юридические прецеденты и споры, что велись не одно поколение. Однако же, если отбросить все витиеватости, изыски красноречия и дипломатического стиля, все три письма с убийственной ясностью гласили одно и то же.
Война.

Благодарности

Преимущество составления благодарностей ко второму тому серии в том, что можно в некотором смысле начать с того самого места, где остановился в прошлый раз. Во вступлении к первой книге я кое–что рассказал о том, как работал над серией, и о людях, которые помогали мне. Теперь позвольте вкратце дополнить тот рассказ.
На сей раз ценнейшим историческим источником для меня оказался труд Саймона Шамы «Граждане». Хотя события «Трона Тени» и не вполне совпадают с реальными событиями нашей истории, мастерски созданная Шамой картина Великой французской революции стала настоящим кладезем вдохновения и художественных деталей, коим я бессовестно пользовался.
Элизабет Фракалосси продолжила свою деятельность альфа–ридера — человека, без которого не может обойтись ни один писатель. Кэт Рэмбо героически проглотила всю объемную рукопись в один присест ради возможности обсуждать ее, когда я зайду в тупик. Не меньший героизм проявили и бета–ридеры, Константин Коптев и Лу Хуан, чьи отзывы были, как всегда, бесценны.
Сейчас уже можно не сомневаться, что мой литературный агент Сет Фишман — настоящий чудотворец. Отменно поработали и прочие ребята из Gernet Company: Ребекка Гарднер, Уилл Робертс, Энди Кифер. Именно они (а также их трудолюбивые коллеги!) добились того, что мы скоро увидим «Тысячу Имен» на французском, немецком, польском и итальянском языках.
Мои редакторы, Джессика Уэйд из издательства Кос и Майкл Роули из издательства Del Rey в Великобритании, были, как обычно, на высоте. Особенно я благодарен Джессике — она трудилась над книгой буквально до последнего дня перед уходом в декретный отпуск и Майклу (за удачное предложение сделать жизнь Маркуса более похожей на Yes, Minister). Также и в этот раз я хотел бы сказать спасибо всем сотрудникам обоих издательств, которые помогли превратить файл с текстом моей рукописи в настоящую книгу (электронную книгу, если быть точным), — нет похвалы, какой эти люди не заслужили бы.
И наконец, я искренне признателен всем, кто с удовольствием прочел «Тысячу Имен» и нашел время поговорить об этой книге — в письмах ко мне, в «Твиттере», в читательских отзывах, а также по всей блогосфере. Именно благодаря этим людям мне становится проще утром заставить себя встать и приняться за работу.